Когда подруга становится самой страшной бедой

Отравленная дружба

Интересная история любви

Иногда самое страшное зло скрывается не в незнакомце в тёмном переулке, а в глазах человека, которого ты считал другом. Эта история — о том, как зависть может годами копиться в сердце, чтобы в итоге уничтожить всё на своём пути.

Петр вышел из ресторана, не застегивая пальто. Лютый февральский мороз он не чувствовал — внутреннее онемение было сильнее. Ему нужно было скорее оказаться в салоне своей машины. Там тихо, пусто и нет этих взглядов — сочувствующих, любопытных, уставших. Они ждали от него слов, реакции, скорби, но он был опустошен.

Он сел за руль новенькой иномарки, которую недавно выбирал с таким восторгом. Олеся тогда шутила, что он в детстве наигрался в машинки. Они мечтали, что весной поедут на ней в Москву, просто побродить по Красной площади… Каким же наивным он был, полагая, что у молодой, здоровой женщины не может быть смертельной болезни.

Перед глазами стоял не холодный, застывший лик в гробу, а живая, улыбающаяся Олеся. Он изо всех сил пытался удержать в памяти этот образ, но с ужасом понимал, что уже с трудом вспоминает тембр её голоса. А ведь с её смерти прошло всего ничего.

В голове прокручивались последние месяцы. Редкая, неумолимая болезнь крови, которая превратила его энергичную, спортивную жену в бледную тень. Дорогие клиники, консультации с зарубежными светилами, временные улучшения и новые, ещё более страшные relapses. Всё это время с ними была Инга — лучшая подруга Олеси с детства.

Она стала настоящим спасением. Работая удалённо, Инга днями напролёт дежурила у постели больной, готовила ей, развлекала, не давала впасть в отчаяние. Пётр был бесконечно благодарен. Он даже гнал от себя старую, необъяснимую неприязнь к этой девушке. Олеся всегда уверяла, что Инга — самый верный человек на свете. Жизнь, казалось, подтверждала её правоту.

Поминки в ресторане стали последней каплей. Люди, вначале соболезнующие, потихоньку возвращались к жизни — перешёптывались, улыбались. Пётр не выдержал. Поднявшись, он, ни с кем не прощаясь, направился к выходу.

— Ты куда? — его догнала Инга, схватив за локоть. В её глазах читалась искренняя тревога.
— Не могу больше. Домой.
— Поехать с тобой?
— Нет. Я один. Побудь с Еленой Ивановной, — кивнул он в сторону матери Олеси, которую поддерживала какая-то родственница.

Инга коротко кивнула, и в её взгляде мелькнуло что-то, чего Пётр тогда не понял.

Он просидел в машине больше часа, не в силах завести мотор. Ехать в квартиру, где всё дышало Олесей, было невыносимо. В конце концов, он решил снять номер в гостинице у вокзала.

На площади, подходя к киоску с шаурмой, он почувствовал на себе пристальный взгляд. К нему подошла юная цыганка в ярком платке.
— Помоги, дорогой, ребёнок голодный дома… — начала она заученную речь.

Пётр молча достал из кошелька несколько крупных купюр и протянул ей. Девушка удивлённо посмотрела на деньги.
— Почему так много?
— Просто потому, что могу, — пожал он плечами.

Цыганка спрятала купюры и вдруг, приглядевшись, схватила его за рукав.
— Подожди… Вижу, беда с тобой приключилась. Большая беда. Потерял кого-то… Жену?

Пётр вздрогнул. «Случайность, — подумал он. — Увидела меня на кладбище».
— Не верь мне? — словно прочитала его мысли, цыганка заглянула ему в глаза. Её взгляд был тёмным и бездонным. — Хочешь, скажу, что ты обещал ей в последний вечер? Свезти её в Грецию, на море, как только она поправится.

У Петра перехватило дыхание. Эти слова он шептал спящей Олесе, когда в доме, кроме них, никого не было.
— Кто… Кто тебе сказал?
— Вижу, — просто ответила девушка. Её лицо стало серьёзным. — И вижу я ещё кое-что… Она не сама ушла. Ей помогли.

Лёд пробежал по спине. «Бред. Галлюцинации от горя».
— Болезнь не сама пришла, — тихо, но чётко продолжила цыганка. — Это сделал близкий человек. Очень близкий. Женщина… с рыжими волосами.

Слово «Инга» прозвучало в голове Петра с оглушительной ясностью. Все старые подозрения, вся та необъяснимая неприязнь всплыли с новой силой.
— Как доказать? — выдохнул он.
— Подумай. Должны быть следы, — покачала головой гадалка. — И будь осторожен. Она очень опасна.

Пётр развернулся и почти побежал к своей машине. Теперь он знал, куда ехать. Домой.

—

В кухне, под раковиной, в потайной нише, он нашёл маленькую бутылочку с красной крышкой. Почти пустую. Несколько капель мутной жидкости на дне. Именно её, как он теперь вспомнил, Инга добавляла во все блюда и даже вводила шприцем в фрукты для Олеси.

В этот момент в кармане завибрировал телефон. На экране горело имя «Инга».
«Почувствовала?» — мелькнула мысль.
Он не стал брать трубку.

Ночь он провёл, просматривая записи со скрытой камеры наблюдения на кухне. Кадр за кадром он видел, как его жена тает на глазах, и как «верная» подруга методично, день за днём, подливает ей в еду яд.

Расследование закрутилось быстро. Анализ жидкости из бутылочки, показания изготовителей яда, найденные у Инги улики — всё сложилось в чёткую картину умышленного убийства. На суде ей дали десять лет строгого режима. Она так и не раскаялась, глядя на Петра и Елену Ивановну с ненавистью и вызовом.

—

Прошло три года. Пётр медленно возвращался к жизни. Новая работа, новый дом, новая спутница жизни — Татьяна. Он не забыл Олесю, но научился снова радоваться. Однажды он решился навестить Ингу в колонии. Ему нужно было узнать «почему».

Она была почти неузнаваема: иссохшая, жёлтая, с потухшим взглядом. Туберкулёз делал своё дело.
— За что? — спросил он, опускаясь в кресло напротив.
— За всё, — её голос был хриплым, но полным злобы. — За её комнату в детстве, за успехи в спорте, за то, что её мама её любила, а мои родители — нет. За её карьеру, за тебя… За то, что у неё было всё, а у меня — ничего. Она всегда была лучше. И я ненавидела её за это. Всю жизнь.

Пётр слушал, и ему становилось страшно. Не от болезни или тюрьмы, а от чудовищной, всепоглощающей зависти, которая годами копилась в душе этой женщины и в итоге уничтожила две жизни.

Он вышел из комнаты для свиданий, не оглядываясь. Ему не нужно было больше никаких объяснений. Тень, преследовавшая его все эти годы, наконец обрела черты и перестала быть пугающей. Теперь он мог жить дальше.