Любовь греховна, но жизнь продолжается

 

Высадив любовницу у её подъезда, Бучин задержался на секунду дольше обычного. Он наклонился, нежно поцеловал её в щёку, вдохнул знакомый запах духов и только потом тронулся с места. Машина мягко покатилась по вечерним улицам, а в голове у него уже выстраивалась речь — уверенная, решительная, почти героическая.
Сегодня всё должно было закончиться.
Двойная жизнь — прочь.
Старый быт — в прошлое.
Вперёд, к любви, горячей и настоящей.

У подъезда он постоял ещё мгновение, глядя на тёмные окна своей квартиры. Взвешивал слова, репетировал паузы, даже представлял, как эффектно скажет последнее «прощай». Затем поднялся по лестнице и отпер дверь.

— Привет, — сказал Бучин как можно спокойнее. — Вера, ты дома?

— Дома, — флегматично отозвалась жена из кухни. — Привет. Ну что, идти эскалопы жарить?

Бучин поморщился.
Не так он представлял начало.
Но отступать было нельзя.

Он дал себе слово: действовать прямо — уверенно, резко, по-мужски. Поставить точку, пока не остыл след чужих поцелуев, пока его снова не засосало вязкое болото привычного существования.

— Вера, — он прочистил горло. — Я пришёл тебе сказать… что нам надо расстаться.

Вера появилась в дверях кухни, вытирая руки полотенцем. Лицо — спокойное, даже равнодушное. Ни бровь не дрогнула.

— То есть как? — уточнила она. — Мне эскалопы не жарить?

— На твоё усмотрение, — сказал Бучин, уже раздражаясь. — Хочешь — жарь, не хочешь — не жарь. А я ухожу к другой женщине.

После таких слов большинство жён либо швыряет в мужа сковородку, либо устраивает бурю со слезами, криками и проклятиями.
Но Вера Бучина к этому большинству не относилась.

— Подумаешь, какой фифель-мифель, — сказала она. — Ты мои сапоги из ремонта принёс?

— Нет… — смешался Бучин. — Если это важно, я прямо сейчас съезжу и заберу!

— Охо-хо… — пробурчала Вера. — Такой ты и есть, Бучин. Пошли дурака за сапогами — он старые и принесёт.

Бучин обиделся.
Ему всё больше казалось, что разговор идёт не по сценарию. Где сцена? Где трагедия? Где надрыв, обвинения, страсть?
Хотя чего ждать от женщины, которую он когда-то в шутку прозвал Верой Холодной?

— Мне кажется, Вера, ты меня не слышишь! — повысил он голос. — Я официально заявляю, что ухожу к другой женщине! Я покидаю тебя! А ты — о сапогах!

— Правильно, — спокойно ответила Вера. — В отличие от меня ты можешь уйти куда угодно. Твои сапоги не в ремонте. Ходи себе.

Они прожили вместе много лет, но Бучин так и не научился понимать, когда жена иронизирует, а когда говорит всерьёз.
Когда-то он и влюбился в неё именно за это — за ровный характер, бесконфликтность, немногословие. Плюс хозяйственность и вполне ощутимые достоинства фигуры.

Вера была надёжной, верной и хладнокровной, как корабельный якорь весом в тридцать тонн.
Но теперь Бучин любил другую.
Любил горячо, греховно и сладко.

— И вот, Вера, — сказал он с напускной торжественностью и лёгкой скорбью. — Я благодарен тебе за всё. Но ухожу. Потому что люблю другую женщину. А тебя — не люблю.

— Да обалдеть, — протянула Вера. — Не любит он меня… полукеда припадочная. Моя мама, например, любила соседа. А папа — домино и водку. И что? Смотри, какая я в итоге получилась — хоть в музей ставь.

Бучин знал: спорить с Верой — всё равно что толкать гирю в гору. Каждое её слово ложилось тяжёлым грузом. Его боевой пыл таял на глазах.

— Веруня… ты и правда замечательная, — кисло признал он. — Но я люблю другую. И намерен к ней уйти. Понимаешь?

— Другую — это кого? — спросила Вера. — Наташку Крапивину, что ли?

Бучин отшатнулся.
Год назад у него действительно был роман с Крапивиной. Тайный. Он был уверен — о нём никто не знает.

— А ты откуда её… — начал он и осёкся. — Впрочем, не важно. Нет, Вера, не Крапивина.

Вера зевнула.

— Тогда, может, Светлана Бурбульская?

У Бучина похолодела спина.
Бурбульская тоже была.
Была — и исчезла.

— Не угадала, — с трудом сказал он. — Это совсем другая женщина. Восхитительная. Вершина моей мечты. Я без неё жить не могу.

— Значит, Майка, — кивнула Вера. — Эх, Бучин-Бучин… органика ты треснутая. Секрет Полишинеля. Майя Валентиновна Гусяева. Тридцать пять лет. Один ребёнок. Два аборта. Так?

Бучин схватился за голову.
Попадание было идеальным.

— Но как?! — пролепетал он. — Кто тебе сказал? Ты что, следила за мной?

Вера усмехнулась — впервые за вечер.

— Элементарно, Бучин, — сказала она. — Батенька мой, я…

…— Батенька мой, я женщина, — спокойно продолжила Вера. — А не табуретка на кухне.

Она прошла в комнату, села на край дивана и, наконец, посмотрела на Бучина внимательно, будто впервые за много лет. Не с укором, не с болью — с усталой ясностью.

— Ты думаешь, я не видела, как ты в зеркало перед выходом улыбаешься? Как телефон прячешь? Как духами чужими от тебя пахнет? Думаешь, я глухая и слепая?

Бучин молчал. Все его заготовленные речи, паузы и драматические жесты рассыпались, как карточный домик.

— Я просто не спрашивала, — продолжала Вера. — Потому что знала: спросишь — начнётся цирк. А мне цирк не нужен. Мне порядок нужен.

— И… ты всё это время знала? — глухо спросил он.

— Про Крапивину — знала. Про Бурбульскую — догадывалась. Про Майю — поняла сразу, как ты вдруг начал «пересматривать взгляды на жизнь» и стирать носки по воскресеньям.

Она усмехнулась.

— С Майей ты особенно старался. Значит, всерьёз.

Бучин опустился на стул.
Ему вдруг стало неловко. Не стыдно — именно неловко. Как мальчишке, которого поймали не на подвиге, а на глупости.

— Тогда почему ты молчала? — почти прошептал он. — Почему ничего не сказала?

Вера пожала плечами.

— Потому что ты должен был дойти сам. Мужик ты взрослый. Я тебе не мама и не следователь.

Она встала и подошла к шкафу, достала аккуратную папку.

— Вот здесь — документы. Квартира оформлена на меня. Машина — тоже. Дача — пополам, но я не жадная, можешь забирать свою половину хоть завтра. Деньги на общем счету — я уже разделила. Честно.

Бучин поднял на неё глаза.

— Ты… ты всё это подготовила?

— Конечно. Я же не вчера поняла, что ты уходишь. Просто ждала, когда ты сам это скажешь. По-человечески.

В комнате повисла тишина. Та самая, от которой звенит в ушах.

— И что теперь? — выдавил он.

— Теперь ты пойдёшь к своей вершине мечты, — ровно сказала Вера. — А я пожарю эскалопы. Потому что я хочу есть. И потому что жизнь, Бучин, продолжается.

Она повернулась к кухне, но у двери остановилась.

— Только вот что… — сказала она, не оборачиваясь. — Когда через год или два ты вдруг поймёшь, что «горячо и греховно» — это не навсегда, не звони. Я трубку не возьму. Не из злости. Просто — не нужно.

Бучин открыл рот, хотел что-то сказать… но не нашёл слов.

— И сапоги мои завтра забери, — добавила Вера уже с кухни. — А то, знаю я тебя. Уйдёшь — и забудешь.

Он сидел, слушая, как на сковороде зашипело масло, и впервые за много лет понял странную вещь:
он не победил,
не вырвался,
не начал новую жизнь.

Он просто ушёл из единственного места, где его знали настоящим.

А Вера спокойно жарила эскалопы.
Как всегда.

Бучин вышел из квартиры с пустыми руками. Даже куртку забыл — очнулся уже на лестнице, но возвращаться не стал. Гордость, упрямая и глупая, толкнула его вниз, прочь, в ночь.

На улице моросил мелкий дождь. Он сел в машину, завёл двигатель и долго сидел, глядя на мутные отражения фонарей на лобовом стекле. Телефон завибрировал — сообщение от Майи:
«Ну что? Ты сказал ей?»

Он набрал короткое:
«Да. Я свободен».

Ответ пришёл мгновенно:
«Приезжай. Я жду».

И он поехал.

Первые месяцы были похожи на праздник. Майя была яркой, шумной, страстной. Она смеялась громко, жила быстро, требовала внимания и доказательств любви. Бучин старался. Он покупал цветы, оплачивал рестораны, слушал бесконечные разговоры о её прошлом и планах на будущее.

Иногда по вечерам, уставший, он ловил себя на странной мысли: в квартире слишком шумно. Телевизор орёт, телефон не умолкает, Майя чем-то недовольна — то его молчанием, то отсутствием «огня».

— Ты стал какой-то скучный, — говорила она. — Раньше ты был другой.

Раньше, думал он, — это когда Вера молчала и всё держалось.

Прошёл год.
Любовь перестала быть греховной и сладкой — стала обычной. Ссоры участились. Майя всё чаще вспоминала, что он «мало зарабатывает», «мог бы стараться больше», «у других мужиков — перспективы».

Однажды она сказала между делом:

— Знаешь, мне кажется, ты был лучше как чужой муж.

Эта фраза ударила сильнее пощёчины.

В тот вечер он впервые за долгое время вспомнил Веру. Не образ — детали. Как она молча ставила на стол ужин. Как умела слушать. Как никогда не просила доказательств любви, потому что жила ею тихо, без слов.

Он достал телефон. Имя Веры было в списке контактов — так и не удалил. Палец завис над экраном.

Вспомнил: «Не звони. Я трубку не возьму».

Он не позвонил.

А Вера в это время жила спокойно.
Сначала было пусто и непривычно, потом — легко. Она сменила работу, подружилась с соседкой, по выходным ходила в бассейн. Сапоги из ремонта она забрала сама — и усмехнулась: «Как знала».

Иногда ей говорили:
— Ну ты даёшь… как так спокойно отпустила?

Она отвечала просто:
— А зачем держать человека, который уже ушёл?

Прошло ещё два года.
Бучин остался один. Майя уехала — «искать себя». Работа не радовала. Жизнь стала ровной, но пустой.

Однажды он увидел Веру случайно — в магазине. Она несла пакет с продуктами, была без макияжа, спокойная, уверенная. Он хотел подойти… но не подошёл.

Вера заметила его, кивнула — вежливо, отстранённо, как знакомому из прошлой жизни. И пошла дальше.

И в этот момент Бучин понял главное:
не он её бросил.
Она его пережила.

Читайте другие, еще более красивые истории»👇

А Вера вечером пожарила эскалопы.
Не потому что надо.
А потому что хотела.