Марфа Собакина — царица лишь две недели
«Обречённая»
Бледную, едва державшуюся на ногах невесту вели в опочивальню, поддерживая под руки — так бережно, как несут тонкую ледяную статуэтку, готовую рассыпаться от малейшего прикосновения.
— Переживёт ли она эту ночь?.. — шептались бояре, переглядываясь исподлобья, будто обсуждали не живую женщину, а приговорённую.
Марфа будто плыла сквозь туман. Свадебный пир, полный громкого смеха, золотых кубков и ярко-красных щёк подвыпивших гостей, превращался для неё в один непрерывный, оглушающий гул. Всё вокруг кружилось: факелы, лица, руки, музыка. Тело отказывалось слушаться — слабость и жар сменяли друг друга, и каждый вдох давался с усилием.
Когда чьи-то крепкие руки аккуратно подняли её со скамьи, Марфа не сопротивлялась. Она чувствовала себя птицей с перебитыми крыльями, которую унесли со сцены торжества туда, где ей предстояло встретить свою судьбу — или свою гибель.
Такой день она не представляла. Не так мечтала вступить в супружескую опочивальню. Ещё недавно Марфа Собакина, самая красивая боярышня всей Руси, была предметом восхищения и зависти. Она выиграла царский смотр — награду, которой добивались тысячи. Её будущее казалось сияющим, почти священным.
Но радость длилась недолго. После избрания невестой государя каждый следующий день превращался для неё в мрачный, бесконечный кошмар…
В сентябре 1569 года умерла 23-летняя Мария Темрюковна, вторая жена Ивана Грозного. Царь вновь задумался о браке. Надежды взять в супруги Катерину Ягеллонку, жену шведского короля, рухнули — и государь обратил взгляд на дочерей русских бояр.
В 1570 году по приказу царя была проведена масштабная перепись дворянских девиц — две тысячи юных боярышень оказались под строгим надзором царских людей. К 1571-му отобрали двадцать четыре красавицы, и из них — двенадцать, наиболее достойных претенденток на роль государевой супруги.
Начались суровые испытания.
Для изучения физического здоровья будущей царицы созвали особую комиссию. Перед этими хмурыми, бесстрастными мужами боярышни обязаны были являться обнажёнными, прикрываясь лишь длинными волосами. Их рассматривали так же тщательно, как осматривают породистую лошадь перед покупкой.
Будущая жена государя должна была быть идеальной — безукоризненной.
Идеальные зубы, чистое дыхание.
Кожа без единого пятнышка.
Широкие бёдра, крепкое здоровье, пышная грудь.
Поговаривали, что среди членов комиссии был врач-немец, которому велели проверять состояние девушек по их моче — наливая её в стеклянный кубок и изучая на свету, словно редкий винный сорт.
Победительницей царских смотрин стала Марфа Собакина — тихая, нежная, кроткая, будто созданная для роли царской супруги. Помимо неё отметили ещё двух девиц: Евдокию Самбурову и Анну Колтовскую. Евдокию назначили невестой царевича, а Анну… Анну запомнили по другой причине.
Но это — совсем иная история.
Продолжение «Обречённой»
Когда Марфу ввели в опочивальню, воздух там показался ей тяжелее, чем в пиршественных палатах. Свет от свечей дрожал, будто боялся прикоснуться к её побледневшему лицу. Слуги, не поднимая глаз, поклонились и поспешили удалиться, оставив её одну в тишине, нарушаемой лишь её неровным дыханием.
Она опустилась на дубовую лавку, чувствуя, как дрожат колени. Всё тело будто налилось свинцом. Мысли плыли медленно и беззвучно, как обломки корабля по черной воде. Ещё месяц назад она была просто боярышней — живой, здоровой, смеющейся. Но с тех пор, как её выбрали невестой царя, здоровье Марфы начало ухудшаться настолько стремительно, что женщины в тереме крестились, видя её слабость.
Говорили, что Марфе подмешивали в еду травы — кто из зависти, кто по приказу, кто по чужой воле.
Кто-то шептал о сглазе.
Кто-то — о царском гневе.
А некоторые — о том, что слишком уж многих не устраивало её победа.
Но сама Марфа лишь молча терпела.
Свадьба, которую ждал весь двор, состоялась в октябре. Марфа стояла перед алтарём, едва держась на ногах, — глаза её блестели от жара, а губы были белее жемчуга. Иван Грозный смотрел на неё пристально, с холодной, настороженной тревогой. Он видел её слабость, но не отменил венчания.
Возможно, надеялся, что это временно.
Возможно, верил, что молитвы помогут.
А возможно, просто решил, что судьба уже избрана — и менять её поздно.
После венчания Марфа быстро слабела. Её руки стали прозрачными, будто ткань старинной иконы, истончившейся от времени. Она почти не ела, не спала и в редкие минуты ясности просила лишь одного — тишины.
Царь, раздражённый её состоянием, начал подозревать заговор. Он допрашивал лекарей, боярынь, служанок. Он требовал объяснений — кто довёл молодую жену до такой беспомощности? Никто не смел признавать, что Марфа угасает, словно свеча на ветру.
Ночь после свадьбы стала для неё пыткой. С каждой минутой головокружение усиливалось, дыхание стало болезненным, а сердце стучало так редко, будто уставало жить.
Иван Грозный вошёл в опочивальню поздно. Он застал Марфу сидящей на кровати, обхватив плечи руками. Она подняла на него взгляд — огромный, тёмный, полный тихой мольбы. Не страха. Не ужаса.
Просто просьба — о милости, о понимании, о покое.
Царь помолчал, подойдя ближе. В его глазах промелькнуло нечто похожее на жалость — редкое чувство для правителя, привыкшего видеть смерть чаще, чем радость.
— Ты будешь жить, — сказал он глухо, скорее себе, чем ей. — Государева жена должна быть крепкой.
Но Марфа лишь покачала головой.
Она чувствовала, что её силы уходят безвозвратно.
К утру она уже не могла подняться с постели. Вся Русь ждала известий о здоровье молодой царицы, но слухи опережали правду: одни говорили о страшном яде, другие — о проклятии, третьи — о божественном возмездии.
Но никто не знал, что происходило в её душе.
Марфа тихо молилась, цепляясь за последние крупицы сознания. Она думала о доме. О матушке. О том, как когда-то бежала босиком по летней траве, смеясь так свободно, будто мир был бесконечным.
Теперь же всё сжималось, как узкий туннель, по которому она уходила прочь, в темноту.
Иван Грозный стоял у её ложа, нахмуренный, молчаливый. Его пальцы сжимались в кулак.
Она открыла глаза.
Посмотрела на него — в последний раз.
И прошептала едва слышно:
— Простите…
И её дыхание оборвалось — тихо, почти незаметно.
Царь замер. А затем, как рассказывали позже, стукнул кулаком по стене так, что дерево треснуло. Он не верил, что его новая жена могла погибнуть собственной смертью. Он требовал виновных. И вскоре кровь вновь пролилась в Кремле…
Финал «Обречённой»
Смерть Марфы стала ударом, который словно расколол покой московского Кремля надвое. Едва рассвело, по дворцу поползли тревожные слухи. Слуги крестились, бояре переглядывались, а женщины в теремах шептали молитвы — не для царицы, а для себя.
Все знали: гнев Ивана Васильевича не бывает тихим.
Царь сидел возле тела Марфы почти целый день. Он не позволял уносить её, не давал закрывать ей глаза. Его лицо было мраморно-неподвижным, но пальцы всё время дрожали — признак ярости, которую он с трудом удерживал внутри.
— Она не могла умереть сама, — повторял он глухо, глядя в пустоту. — Не могла.
Когда придворные врачи попытались объяснить, что её болезнь развивалась давно, что ослабление было очевидным, царь ударил одного из них по лицу, так что тот рухнул на пол.
— Ложь! — крик его разнёсся по терему, заставив всех застыть. — Это был яд. Яд, а не болезнь!
Начались допросы.
Служанок Марфы привели первыми.
Они дрожали, падая на колени. Кто-то плакал, кто-то терял дар речи.
Но царь был непреклонен.
Он допрашивал всех: поваров, лекарей, боярынь, тупых стражников, даже матерей других претенденток. Он не верил ни в случай, ни в слабость, ни в судьбу.
— Скажи мне имя! — требовал он. — Кто хотел её смерти?
Но имя никто не назвал.
Одни действительно ничего не знали.
Другие боялись сказать правду.
Третьи предпочитали умереть, чем вызвать на себя царский гнев.
И Иван сделал то, что делал всегда, когда его окружала тьма: он пролил кровь.
Многие были наказаны, кто-то сослан, кто-то исчез бесследно в застенках. Но ни один человек так и не признался в причастности к смерти молодой царицы.
И со временем сам Иван замолчал.
Но не забыл.
Тело Марфы Собакиной похоронили тихо, без пышности, которой она заслуживала как царица. Поговаривали, что Иван Васильевич приказал поставить над её могилой множество свечей — «чтобы душа видела дорогу», говорил он. Но свечи гасли сами собой, будто ветер пробирался в храм сквозь каменные стены.
Московские люди шептались:
«Душа Марфы не ушла…»
«Она блуждает…»
«Ищет того, кто отнял у неё жизнь…»
Прошли недели.
Однажды ночью, когда в Кремле царила тишина, Иван Грозный вошёл в пустую опочивальню Марфы. В комнате всё стояло так же, как в день её смерти: её платок на сундуке, ладанка на столике, тонкий перстень, который она носила до свадьбы.
Он сел на край кровати и долго смотрел перед собой.
Лицо его было осунувшимся, старше своих лет.
— Я хотел дать тебе могущество… — произнёс он тихо, словно она могла услышать. — Хотел, чтобы ты стала матерью моих детей… хозяйкой всей Руси…
А дал тебе только страдание.
Он закрыл глаза.
— Ты не была обречённой. Это я обрёк тебя своим выбором…
Но ответа не было.
Только пустая комната, в которой пахло воском и сыростью, слушала признание царя.
Смерть Марфы стала для Ивана Васильевича ещё одним шагом к бездне — той самой, где ярость, подозрительность и одиночество превращались в новых демонов. С годами он всё больше замыкался в себе, делая свою душу такой же холодной, как стены его дворца.
А имя Марфы Собакиной стало легендой — печальной, короткой и такой же хрупкой, как её жизнь.
Невеста, которую выбрали из тысячи.
Царица, которой суждено было царствовать всего две недели.
Женщина, чей свет погас слишком рано.
И до сих пор, когда московский ветер гуляет по старым храмам, люди говорят, что слышат тихий, детский голос:
— Простите…
Читайте другие, еще более красивые истории»👇
Но никто не знает — кому она адресовала эти последние слова.