Мой голос против семидесяти дней тьмы
71 день в аду в руках немецких солдат: жестокая правда, которую пытались стереть
Я молчала шестьдесят лет — не по собственной воле, а потому что существуют вещи, рассказ о которых разрушает не только того, кто говорит, но и того, кто слушает. И потому что были мужчины — влиятельные, могущественные, оказавшиеся на стороне победителей войны, — которые не хотели, чтобы я заговорила.
Меня зовут Элен Дю Валле. Мне восемьдесят лет, и то, что я расскажу сейчас, — первый и последний раз, когда я позволяю кому-либо записывать мой голос. Я делаю это не ради правосудия. Правосудие умерло для меня в 1943 году, в комнате без окон, в подвале здания, которое никогда не существовало ни на одной официальной карте немецкой оккупации Франции.
Я говорю сейчас лишь потому, что если я умру, так и не произнеся этих слов, те семьдесят один день будут навсегда вычеркнуты из истории — и люди, заперевшие меня там, победят дважды.
Скажу прямо с самого начала: то, что со мной произошло, вы не найдёте ни в одном учебнике истории. Не существует ни фотографий, ни документов, ни архивных записей. Немцы уничтожили всё перед отступлением, а союзники, освободив регион, предпочли не задавать лишних вопросов. Ужасов было слишком много — братские могилы, лагеря смерти, тысячи тел без имён. На их фоне небольшой подпольный центр заключения, где бесследно исчезли одиннадцать женщин, показался незначительным.
Но я выжила. И это привело их в ярость.
Сегодня, сидя перед французскими исследователями, которые спустя десятилетия всё-таки нашли меня, я чувствую, как дрожит мой голос. Я знаю, что моё дыхание прерывается, когда некоторые слова пытаются вырваться наружу. Но каждое слово, которое вы услышите, — правда. Каждая деталь, каждый звук, каждый запах живут во мне так, словно всё это случилось вчера.
Если вы когда-нибудь слышали об оккупации Франции нацистами, вам, вероятно, знакомы истории Сопротивления, жестоких тюрем, лагерей вроде Дранси или Равенсбрюка. Но никто никогда не говорил о Вильмор-сюр-Ле, потому что Вильмор не должен был существовать. И, возможно, вы поймёте, выслушав мой рассказ, почему есть истины, которые предпочитают хоронить навсегда.
Потому что то, что сделали со мной и с другими женщинами в том месте, было не просто жестокостью. Это был эксперимент. И его результаты оказались настолько пугающими, что после окончания войны проще было сделать вид, будто этого места никогда не было.
Но оно существовало.
И я провела там семьдесят один день.
Прежде чем продолжить, вы должны понять одну вещь. Я не была особенной. Я не была героиней Сопротивления. Я не была шпионкой. В моей крови не было еврейского происхождения. Я была всего лишь девятнадцатилетней девушкой, оказавшейся не в то время и не в том месте — и увидевшей то, чего видеть не должна была.
Это произошло 12 марта 1943 года, в пятницу. В маленьком нормандском городке Лувье лил проливной дождь. Я жила там с тётей с тех пор, как мои родители погибли во время британской бомбардировки в 1940 году. Я работала на текстильной фабрике, реквизированной немцами для пошива военной формы. Работа была изнурительной, но она позволяла мне выжить.
А в то время — выжить было уже достаточным.
В тот день я задержалась на фабрике дольше обычного. Один из станков вышел из строя, и мастер — француз, сотрудничавший с немцами, — приказал нам остаться до устранения поломки. Когда я наконец вышла, было уже темно. Дождь не прекратился, улицы опустели, а свет редких фонарей дрожал в лужах, словно боялся отражаться в них.
Я шла быстро, прижимая пальто к груди. В такие вечера город казался чужим, будто он больше не принадлежал тем, кто в нём жил. Именно тогда я увидела грузовик. Он стоял в переулке без опознавательных знаков, без фар, словно ждал. Я бы прошла мимо, если бы не услышала голос.
Это был немецкий офицер. Он говорил тихо, почти спокойно, но в его тоне было что-то такое, от чего у меня сжалось горло. Он обращался не ко мне. Я инстинктивно спряталась за стеной и выглянула. Рядом с грузовиком стояли двое солдат и мужчина в гражданской одежде. Француз. Я узнала его — он иногда приходил на фабрику с документами.
Они спорили. Я не понимала всего, но услышала достаточно. Речь шла не о тканях и не о поставках. Они говорили о женщинах. О количестве. О «пригодности». Один из солдат рассмеялся и сказал, что «эти долго не протянут». В этот момент кто-то положил руку мне на плечо.
Я не закричала. Наверное, потому что не успела. Меня развернули, прижали к стене, и я увидела ещё одного солдата. Он смотрел на меня без злобы, без интереса — как смотрят на предмет. Потом был удар по затылку, не сильный, но точный. Мир потемнел.
Когда я пришла в себя, я уже не знала, где нахожусь. Воздух был влажным и тяжёлым, пах камнем и чем-то металлическим. Я лежала на полу, связанная, рядом кто-то тихо плакал. Это была женщина, совсем молодая. Она повторяла одно и то же имя снова и снова.
Нас везли долго. Я чувствовала движение, повороты, остановки. Никто не говорил с нами. Когда нас вывели, я увидела здание — серое, низкое, без окон на первом этаже. Ни флага, ни таблички. Если бы я не оказалась внутри, я бы поклялась, что это обычный склад.
Подвал оказался глубже, чем я ожидала. Каменные ступени уходили вниз, свет лампы становился всё слабее. Там уже были другие женщины. Некоторые сидели, прижавшись к стенам, другие стояли, будто боялись опуститься на пол. Всего нас было одиннадцать.
Никто не объяснил, за что мы здесь. Никто не задал вопросов. Нам не зачитывали обвинений. Нам просто сказали: «Вы останетесь здесь. Сколько — зависит от вас».
Так начались мои семьдесят один день в Вильмор-сюр-Ле.
Мы быстро поняли, что время здесь течёт иначе. Нам не говорили, какой сегодня день. Свет включали и выключали без всякой логики. Иногда нас поднимали ночью, иногда оставляли в полной тишине на часы. Они наблюдали. Записывали. Сравнивали.
Мы были не заключёнными. Мы были объектами.
Некоторые женщины ломались быстро. Одна перестала говорить на четвёртый день. Другая начала путать имена, потом лица, потом реальность. Я держалась, потому что цеплялась за мелочи: звук шагов, трещину в стене, дыхание соседки рядом со мной. Я повторяла себе, что должна помнить. Если не для себя — то для истории.
На сороковой день нас стало меньше.
Я не знаю, куда делись остальные. Их просто однажды не стало. Ни шума, ни объяснений. Пустое место у стены — и всё. Мы перестали задавать вопросы. Не потому что не хотели знать, а потому что знали: ответов не будет.
Когда на семьдесят второй день дверь открылась, я не сразу поняла, что это конец. Меня вывели наверх, дали чужое пальто и документы на имя женщины, которой я никогда не была. Один из офицеров сказал: «Если ты когда-нибудь заговоришь — ты снова исчезнешь. Но уже навсегда».
Я вышла на дорогу одна. Было утро. Пели птицы. Мир продолжал жить, словно ничего не произошло.
А я знала, что если замолчу, они победят.
Я долго не могла понять, как именно я вернулась в Лувье. Память о дороге расплывалась, будто мой разум сам вычеркнул всё, что было между подвалом и утренним светом. Я помню только, что шла — долго, не оглядываясь, с чужими документами в кармане и ощущением, что я больше не принадлежу собственному телу.
Тётя узнала меня не сразу. Она сказала, что я постарела за одну ночь. Я не плакала, не рассказывала, не задавала вопросов. Я просто мыла руки — снова и снова, пока кожа не стала красной и болезненной. Мне казалось, что если я остановлюсь, всё вернётся.
Через две недели я снова вышла на работу. Фабрика работала как прежде. Те же станки. Те же люди. Тот же француз с документами. Когда наши взгляды встретились, он побледнел. Он знал. И я поняла: они не ожидали, что хоть кто-то вернётся.
Война закончилась. Пришли союзники. Люди праздновали освобождение, обнимались на улицах, плакали от радости. Я тоже вышла на площадь — не потому что радовалась, а потому что хотела увидеть: исчезло ли то место. Я спрашивала осторожно. Никто не слышал о Вильмор-сюр-Ле. Никто не знал о подвале. Никто не помнил одиннадцать женщин.
Я попыталась рассказать. Один раз. Молодому офицеру, который собирал показания. Он выслушал меня внимательно, задал несколько вопросов, а потом сказал:
— У нас нет подтверждений. И сейчас не время открывать новые дела.
Больше я не пыталась.
Я вышла замуж. Родила детей. Прожила жизнь, которую можно было бы назвать спокойной. Но каждую ночь я считала. Не овец — дни. До семидесяти одного. И снова сначала. Я никогда не забывала имена тех, кто был со мной там, даже если произносила их только про себя.
Прошли десятилетия. Люди, которые угрожали мне, стали уважаемыми фигурами, потом — стариками, потом — портретами в газетах. Некоторые умерли с наградами. Некоторые — с извинениями, которые так и не были произнесены вслух.
Когда меня нашли эти исследователи, я сначала отказалась. Потому что страх — он не исчезает. Он просто учится ждать. Но потом я поняла: если я снова промолчу, Вильмор действительно никогда не существовал. А значит, не существовали и те женщины. А этого я позволить не могла.
Я не прошу сочувствия.
Я не прошу возмездия.
Я просто хочу, чтобы эти семьдесят один день были названы. Чтобы они заняли своё место — не в архивах, не в учебниках, а в памяти. Потому что история — это не только победы и даты. Это ещё и то, что пытались спрятать, но не успели уничтожить полностью.
Читайте другие, еще более красивые истории»👇
Меня зовут Элен Дю Валле.
Мне восемьдесят лет.
И теперь — я больше не молчу.