ЧАСТЬ 2

Ульяна сидела в коридоре поликлиники и держала в руках снимок. На снимке было её лёгкое, тёмное, с белым пятном. А в голове у неё было одно: Марк. Марк придёт после уроков в пустой дом. Марк останется один. Марк будет топить печь. Марк будет идти по темноте к повороту. Марк будет идти по колеям, где стоят лесовозы. Марк будет идти один. Без неё. Без мамы. Без фонаря сзади.

Она набрала подругу ещё раз. Подруга кашляла. Грипп. Все лежат. Куда к нам ребёнка, заразим ведь!

Она набрала учительницу. Учительница сказала: «Ульяна, я бы взяла, да у меня самой двое, да муж в рейсе, да…» И замолчала. И Ульяна поняла, что учительница не возьмёт. Потому что у всех свои. У всех свои дети, свои мужья, свои печки, свои колеи.

Она сидела и думала: кому? Кому позвонить? В селе зимой жилых было два двора — её, материн, крайний к лесу, да через два двора дом Леонида Яковлевича, крайний к дороге. Две дачи стояли пустые с октября. Четыре двора на выселках. Два жилых. Один — её. Второй — его.

И больше никого. Никого, кто мог бы взять Марка на десять дней. Никого, кто мог бы топить ему печь. Никого, кто мог бы провожать его с фонарём к повороту. Никого, кроме того, кому она сказала: «Сами сказали — не ваш, так и не ходите за ним! Без вас дойдёт». Никого, кроме того, кому она сказала: «С ним не разговаривай, слышишь? Ни слова». Никого, кроме того, кому она сказала: «Я с ним не разговаривал, мам!» — а сын помахал ему два раза.

И тут она поняла, что страшней этого с ней ничего в жизни не случалось. Страшней, чем тогда, когда загудело, он крикнул что-то, затрещало — и стало тихо. Страшней, чем «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Страшней, чем стоять посреди райцентра за тридцать километров от сына, когда рейсовый назад идёт только после обеда, а машины нет никакой.

Потому что тогда позвонил он. Леонид Яковлевич. Который сколько лет ей слова лишнего не сказал, а звонить и вовсе никогда не звонил. И сказал: «Ульяна, это Леонид Яковлевич. Цел он. Идём. Лесовоз шёл, он в сторону шагнул, телефон в колею уронил, колесом раздавило. Номер твой он мне сказал». А потом через десять минут: «Сел он». И она ответила «спасибо», и больше ничего, и сама отключилась. Отлегло у неё от сердца, и тут же стало стыдно, а следом и зло взяло — на себя, что не она там была, и на него, что он.

А теперь ей надо было позвонить ему самой. Самой. Первой. После того, как она пришла к его калитке, думала — поговорят по-людски, а он ей сказал, коротко, не открывая калитки: «Нагуляла — не наш». После того, как жена его стояла на крыльце и молчала. После того, как отца у Марка в свидетельстве так и нет, прочерк, а судиться Ульяна не стала, гордость не позволила. После того, как она кивала ему издали, да и то не каждый раз, а он мальчишку, который бегал мимо его двора каждый день, в упор не видел, глядел в сторону. После того, как даже на похоронах его жены в феврале она постояла в стороне и к нему не подошла. После того, как сын его и на похороны матери не приехал: с вахты, мол, не отпускают.

После всего этого ей надо было позвонить ему и сказать: «Возьмите моего сына».

Она сидела в коридоре поликлиники. Врач уже ушёл. Медсестра уже смотрела на неё: «Ну что, ложитесь?» А она сидела и не могла набрать номер. Потому что гордость не позволяла. Та самая гордость, которая не позволила судиться. Та самая гордость, которая не позволила подойти на похоронах. Та самая гордость, которая заставила её сказать: «Без вас дойдёт». Та самая гордость, которая заставила её сказать сыну: «Ни слова».

А потом она вспомнила Марка. Как он говорил: «Мам, ты не бойся, я не один. За мной дедушка с фонарём ходит». Как он говорил: «Он сзади идёт. Светит. Чтоб я в яму не упал». Как он говорил: «Он по той стороне шёл, а я по этой. Я ему только помахал. Два раза». Как он говорил: «Снег же, скользко, он сегодня близко шёл, сразу за мной. Лесовоз из-за поворота как выскочит! А Леонид Яковлевич крикнул и меня за капюшон к кустам дёрнул». Как он в этот раз ни разу не сказал «дедушка», всё «Леонид Яковлевич», старательно, с отчеством. Потому что мать запретила говорить «дедушка». Потому что мать сказала: «Не разговаривай».

И она набрала. Набрала номер, который ей оставил тот звонок. Чужой номер, который высветился, когда она уже не знала, кому звонить. Номер, который она не записывала, а запомнила. Потому что такой номер запоминается.

— Леонид Яковлевич, — сказала она, и голос её дрогнул, как тогда, когда она стояла посреди тротуара и говорила сыну: «Чтоб держался обочины и, если загудит, отходил в сторону». — Это Ульяна. Мне… мне надо в больницу. Воспаление. На десять дней. Марк… Марк один останется. Вы… вы можете… вы можете его взять? На десять дней? Печь топить… в школу провожать… Я… я заплачу. Я… я потом… я всё отдам.

Тишина. В трубке была тишина. Такая тишина, какая была тогда, когда загудело и стало тихо. Такая тишина, что Ульяна подумала: он сейчас скажет «Нагуляла — не наш». Он сейчас скажет это опять. Уже при ней. Уже не через калитку. А в трубку. И она это заслужила. Потому что она сама сказала: «Не ваш, так и не ходите за ним».

А потом он сказал. Коротко. Как всегда. Как тогда, у калитки. Только не то.

— Привози, — сказал Леонид Яковлевич. — Привози Марка.

И больше ничего. Ни слова. Ни «я же говорил». Ни «а как же твоя гордость». Ни «а как же не наш». Ничего. Только «Привози».

Ульяна плакала. В коридоре поликлиники. При медсестре. При враче. При снимке. Она плакала и говорила: «Спасибо. Спасибо. Спасибо». А он уже отключился. Потому что он не любил лишних слов. Он вообще не любил слов. Он любил ходить сзади с фонарём. По той стороне. Молча. Чтобы мальчишка в яму не упал.

Она поехала домой. На рейсовом. Затемно. Она собрала Марку сумку. Тетради. Прописи. Пенал. Тёплые носки. Она сказала ему: «Сынок, мама в больницу. На десять дней. Ты поживёшь у… у Леонида Яковлевича». И Марк посмотрел на неё. И не испугался. И не заплакал. А обрадовался. Обрадовлся так, как радуются дети, когда им разрешают то, что запрещали. Как будто ему разрешили разговаривать. Как будто ему разрешили сказать «дедушка». Как будто ему разрешили идти не по той стороне, а по этой.

— Мам, — сказал он, — а можно я с ним разговаривать буду? А то я ему только махал. Два раза. А теперь можно?

Ульяна посмотрела на сына. На первоклассника, который сам запирал дверь и сам шёл по колеям к повороту. На первоклассника, который слушал, как она твердила: «Держись обочины и, если загудит, отходи в сторону». На первоклассника, который сказал: «За мной дедушка с фонарём ходит». На первоклассника, который выжил только потому, что сзади шёл человек с фонарём и дёрнул его за капюшон к кустам, когда лесовоз выскочил из-за поворота.

И она сказала: «Можно, сынок. Можно разговаривать. Можно».

Она отвела его к той калитке, мимо которой давно уже ходила, не поворачивая головы. К той самой калитке, у которой она стояла беременная и думала — поговорят по-людски. К той самой калитке, у которой ей сказали: «Нагуляла — не наш». Леонид Яковлевич вышел. Не сразу. Как и тогда. Только теперь он открыл калитку. Открыл. И взял сумку Марка. И взял Марка за руку. За маленькую руку в варежке. И сказал: «Идём. Печь уже топлена».

Ульяна стояла и смотрела, как они уходят. Как маленький мальчик в шапке идёт рядом с большим стариком. Как старик держит его за руку. Как мальчик что-то говорит ему. А старик кивает. И как они идут не по той стороне и по этой, а вместе. По одной стороне. По одной дороге. По той самой грунтовке, по которой Марк ходил один в темноте, где в колеях стояла вода, где лесовозы разбили дорогу, где до поворота два километра.

Она поехала в больницу. Она лежала в стационаре. Она кашляла. Она думала. Она думала о том, что она сказала хозяйке комнаты в райцентре: «Беру. С января». Что она отвезла задаток. Что она решила: ничем она этому человеку обязана не будет, ни сегодня, ни потом. Что до января она отпускала Марка той же дорогой, потому что другого выхода не было, а сосед, хоть ей этого и не надо было, шёл следом, по той стороне. До января, сказала она себе, а дальше этого не будет.

А теперь было декабрь. А она лежала в больнице. А сын её жил у него. И она поняла, что «дальше этого не будет» — это она себе врала. Потому что дальше — это будет. Потому что дальше — это уже есть. Потому что сын её уже не идёт один. Потому что сын её уже разговаривает. Потому что сын её уже называет его не «Леонид Яковлевич», а как-то иначе. Она не знала, как. Но она чувствовала, что иначе.

Каждый вечер он звонил ей. Леонид Яковлевич. Сам. Первый. Как тогда, когда позвонил с чужого номера и сказал: «Цел он». Теперь он звонил и говорил коротко: «Поел. Уроки сделал. Спит». И она говорила: «Спасибо». И он говорил: «Спи». И отключался.

На пятый день он позвонил и сказал не как обычно. Он сказал: «Ульяна, он спрашивает, когда ты вернёшься. Я ему сказал — скоро. Ты… ты вернёшься скоро?» И Ульяна поняла, что он спрашивает не для Марка. Он спрашивает для себя. Потому что ему страшно, что она вернётся и опять скажет: «Не разговаривай». Что она вернётся и опять заберёт Марка. Что она вернётся и опять уйдёт в райцентр в январе. Что она вернётся и опять скажет: «Ничем я этому человеку обязана не будет».

— Я вернусь, — сказала она. — Я вернусь, Леонид Яковлевич. И мы поговорим. По-людски. Как тогда… как тогда не поговорили.

ЧАСТЬ 3

Она вернулась через десять дней. В середине декабря. Снег уже лежал по колеям. Лесовозы стояли на погрузке. Рейсовый уходил от поворота затемно. А она шла от поворота к дому. Пешком. Два километра грунтовки. Два километра, которые Марк ходил один в темноте. Два километра, которые она никогда не ходила с ним. Два километра, которые за него ходил другой человек. С фонарём.

Она шла и думала: что она ему скажет? Что она скажет человеку, который десять дней топил печь её сыну? Который десять дней провожал её сына с фонарём к повороту? Который десять дней говорил её сыну: «Поел. Уроки сделал. Спит»? Который десять дней был дедушкой, а она десять дней была в больнице?

Она подошла к калитке. К той самой калитке. Она постучала. Не как тогда, беременная, с надеждой. А как женщина, которая вернулась. Леонид Яковлевич вышел. Не сразу. Как всегда. И рядом с ним вышел Марк. Марк, который за десять дней вырос. Который за десять дней научился чему-то, чему она его не учила. Который смотрел на неё и на него. И ждал.

— Мам! — крикнул Марк и бросился к ней. — Мам, ты вернулась! А мы тут… А мы тут с дедушкой… Мы тут печь топили! Мы тут уроки делали! Мы тут… Мы тут фонарём светили! Только теперь мы вместе светили! Он мне дал свой фонарь подержать!

Ульяна посмотрела на Леонида Яковлевича. Он стоял и смотрел в сторону. Как всегда. Как тогда, когда мальчишка бегал мимо его двора каждый день, а он в упор не видел, глядел в сторону. Только теперь он глядел в сторону не потому, что не видел. А потому, что не хотел, чтобы она видела, как у него дрожат руки. Как у старика, который десять дней был дедушкой, а теперь боится, что у него заберут внука.

— Леонид Яковлевич, — сказала Ульяна, — можно… можно поговорить? По-людски? Как тогда не получилось?

Он кивнул. Он открыл калитку. Он впустил её. Впустил в дом, в который она не входила никогда. В дом, где он жил один, вдовец с прошлой зимы. В дом, где на крыльце когда-то стояла его жена и молчала. В дом, где теперь на столе стояли две кружки. Одна большая. Одна маленькая. Одна — его. Одна — Марка. И где на печке сушились две пары варежек. Одна большая. Одна маленькая.

Она села. Марк сел рядом. Леонид Яковлевич сел напротив. И молчал. Как всегда. Потому что он не любил слов. Он любил ходить сзади с фонарём. Молча.

— Леонид Яковлевич, — сказала Ульяна, — я… я тогда пришла к вам. Когда забеременела. Я думала — поговорят по-людски. А вы мне сказали: «Нагуляла — не наш». И я… я ушла. И я гордость свою… Я не судилась. Я не просила. Я сказала себе: ничем я этому человеку обязана не будет. Ни сегодня, ни потом. А потом… потом я пошла в райцентр. Потому что там платили больше. А потом автобус перестал ходить. А потом Марк стал ходить один. А потом он сказал мне: «Мам, ты не бойся, я не один. За мной дедушка с фонарём ходит». А я… я пришла к вам и сказала: «Сами сказали — не ваш, так и не ходите за ним! Без вас дойдёт». А вы сказали: «Дорога общая». И пошли за ним. По той стороне. Молча. С фонарём. А потом лесовоз… А потом вы его за капюшон дёрнули. А потом вы мне позвонили и сказали: «Цел он». А потом я вам позвонила и сказала: «Возьмите моего сына». А вы сказали: «Привози». И я привезла. И вы десять дней… вы десять дней были ему… вы десять дней были ему дедушкой. А я… я всё это время думала, что до января, а дальше этого не будет. Что я сниму комнату в райцентре. Что Марк пойдёт в тамошнюю школу с января. Что мы уедем. Что мы…

Она замолчала. Потому что горло перехватило. Потому что она поняла, что она говорит не то. Что она говорит про комнату, про райцентр, про январь, а надо говорить про другое. Про то, что она поняла в больнице. Про то, что она поняла, когда лежала и слушала, как он звонит и говорит: «Поел. Уроки сделал. Спит». Про то, что она поняла, когда Марк сказал: «А можно я с ним разговаривать буду?»

— Леонид Яковлевич, — сказала она, — я комнату не беру. Я задаток забрала. Мы никуда не уезжаем. Мы остаёмся. На выселках. В нашем доме. Через два двора от вас. Потому что… потому что Марк… Марк вас ждёт. Каждое утро. Он ждёт, когда вы пойдёте сзади с фонарём. Он ждёт, когда вы помашете ему. Он ждёт, когда вы… когда вы будете с ним разговаривать. А я… а я больше не буду говорить ему «не разговаривай». Потому что я поняла: если я скажу ему «не разговаривай», он опять будет идти один. А один он идти не должен. Не по такой дороге. Не в темноте. Не в свои семь лет. Не в первом классе. Не когда лесовозы идут одна за другой.

Леонид Яковлевич молчал. Он смотрел на стол. На две кружки. На две пары варежек. На Марка, который сидел и слушал, затаив дыхание. На Ульяну, которая сидела и говорила то, что не говорила никогда. Никому. Даже себе.

— А ещё, — сказала Ульяна, — я… я хотела сказать… Я хотела сказать, что… что вы… что вы тогда сказали «не наш». А теперь… а теперь вы говорите «привози». А теперь вы говорите «поел, уроки сделал, спит». А теперь вы… вы ему фонарь даёте подержать. А теперь вы… вы ему дедушка. И я… я не буду больше говорить, что не ваш. Потому что… потому что если бы он был не ваш, вы бы не ходили за ним по темноте. Если бы он был не ваш, вы бы не дёргали его за капюшон из-под лесовоза. Если бы он был не ваш, вы бы не звонили мне и не говорили «цел он». Если бы он был не ваш, вы бы не брали его на десять дней. Вы бы не топили ему печь. Вы бы не… вы бы не…

Она заплакала. Как тогда, в коридоре поликлиники. Как тогда, когда она сидела со снимком. Только теперь она плакала не от страха. А от того, что она наконец-то сказала то, что надо было сказать давно. Что она наконец-то поговорила по-людски. Как тогда не получилось. Как тогда, когда она стояла беременная у закрытой калитки, а жена его стояла на крыльце и молчала.

Леонид Яковлевич встал. Он подошёл к печке. Он взял что-то. Он вернулся. Он положил на стол. Фотографию. Старую. Выцветшую. На фотографии был молодой мужчина. На три года старше Ульяны. В одной школе бегали. Уехал на север на заработки и трубку брать перестал. Сын Леонида Яковлевича. Который и на похороны матери не приехал: с вахты, мол, не отпускают.

— Это мой сын, — сказал Леонид Яковлевич, и голос его дрогнул впервые за все эти годы. Впервые с тех пор, как он сказал «Нагуляла — не наш». — Это мой сын. Он… он мне тоже сказал «не мой». Когда я ему сказал, что… что у него… что у него сын. Что у него Марк. Он мне сказал: «Не мой. Нагуляла — не мой». Как я тебе сказал. Как я… как я сказал тебе. Я… я повторил его слова. Я… я не знал, что сказать. Я… я боялся. Я боялся, что… что ты… что ты придёшь и… и заберёшь его. А я… я уже тогда… я уже тогда знал, что он мой внук. По глазам знал. По… по тому, как он бегает. По тому, как он… Как он… Я глядел в сторону, потому что… потому что если бы я глядел на него, я бы… я бы не выдержал. Я бы… я бы подошёл. А я не мог подойти. Потому что я тебе сказал «не наш». А ты мне сказала «без вас дойдёт». А я… я всё равно ходил. По той стороне. С фонарём. Молча. Чтобы он в яму не упал. Чтобы лесовоз его не… Чтобы он…

Марк смотрел на фотографию. На молодого мужчину, который был похож на него. На его отца. Которого в свидетельстве нет, прочерк. На его отца, который уехал на север и трубку брать перестал. На его отца, который сказал «не мой».

— Дедушка, — сказал Марк, тихо, как будто пробовал слово, которое ему запрещали говорить, а теперь разрешили, — дедушка, а ты… а ты мне фонарь дашь подержать? Завтра? Когда пойдём к повороту?

Леонид Яковлевич посмотрел на него. На внука, которого он десять лет видел издали, глядел в сторону, а теперь держал за руку. На внука, которого он спас из-под лесовоза. На внука, которому он топил печь десять дней. На внука, который называл его «дедушка» и «Леонид Яковлевич» по очереди, старательно, с отчеством, потому что мать запретила, а потом разрешила.

— Дам, — сказал он. — Дам, Марк. Завтра. И послезавтра. И всегда. Пока… пока у меня фонарь есть. Пока я… пока я живой. Дам.

Ульяна встала. Она взяла Марка за руку. Она посмотрела на Леонида Яковлевича. На старика, который жил один, вдовец с прошлой зимы, в доме через два двора, крайний к дороге. На старика, который говорил коротко: «Дорога общая». «Привози». «Поел. Уроки сделал. Спит». На старика, который наконец-то поговорил по-людски.

— Пойдём, сынок, — сказала она. — Пойдём домой. А завтра… завтра мы пойдём к повороту вместе. Ты, я и дедушка. Втроём. По одной стороне. С фонарём. Чтобы ты в яму не упал.

И они пошли. По улице. Мимо двух пустых дач. Мимо двух дворов. От крайнего к дороге — до крайнего к лесу. Втроём. По одной стороне. С фонарём. Который нёс Марк. Который ему дал подержать дедушка. Который светил им на дорогу. На ту самую дорогу, где в колеях стояла вода, где лесовозы разбили дорогу, где до поворота два километра грунтовки. На ту самую дорогу, по которой первоклассник больше никогда не пойдёт один в темноте.