Отказ ценою в жизнь: спасти чужого сына

Часть 2

Дверь со скрипом поддалась, открывая темноту пустой прихожей, где пахло лекарствами и застарелым одиночеством. Моё сердце ушло в пятки, когда вместо криков скандала или плача я обнаружила на полу детские ботинки Пашки, аккуратно засыпанные толстым слоем серой пыли.
— Вадим? Паша? — мой голос сорвался на шёпот, эхом разлетаясь по пустой квартире.
Никто не ответил. На кухонном столе лежала раскрытая папка с медицинскими документами и записка, написанная размашистым, дрожащим почерком мужа. «Мы уехали. Не ищи нас. Ты сделала свой выбор, теперь мы делаем свой». В этот момент телефон в моей сумочке бешено завибрировал, заставив меня вскрикнуть от неожиданности.
Я судорожно вытащила мобильный, надеясь увидеть имя мужа, но на экране светился незнакомый городской номер.
— Алло, Ирина Сергеевна? — раздался холодный, официальный голос на том конце провода. — Вас беспокоят из отделения детской онкогематологии. Вадим Игоревич указал вас как экстренный контакт.
— Что случилось?! С Пашей что-то плохое?! — закричала я, сжимая трубку до побеления пальцев.
— Пациент Павел Петров экстренно прооперирован, но возникли тяжелейшие осложнения, — бесстрастно чеканил голос. — Отец мальчика, Вадим, сейчас находится в реанимации в критическом состоянии. Вам нужно срочно приехать, если вы хотите застать его живым.
Земля ушла у меня из-под ног, когда я поняла, на что пошёл мой муж, чтобы спасти сына в обход всех медицинских запретов. Я бросилась вон из квартиры, даже не закрыв входную дверь, и помчалась к машине. Отрепье вины душило меня, пока я на бешеной скорости летела по ночным улицам к больнице.
Перед глазами стояли слова Вадима, которые он сказал мне перед моим уходом: «Если ты откажешься, я сам стану для него всем, даже если это будет стоить мне жизни». Тогда я думала, что это просто пустые угрозы и мужская истерика. Теперь я понимала, что он не шутил.
В больничном коридоре пахло хлоркой и безысходностью, а тусклый свет люминесцентных ламп резал глаза. Я подбежала к стойке регистрации, задыхаясь от быстрого бега и подступающих слез.
— Где Петров Вадим? Я его жена! Пропустите меня к нему! — умоляла я медсестру.
Пожилая женщина в белом халате посмотрела на меня с глубоким сожалением и молча указал пальцем на стеклянную дверь в конце коридора. За стеклом, окружённый десятками трубок и мигающих мониторов, лежал мой муж, бледный как полотно. К нему навстречу вышел хмурый врач-реаниматолог, на ходу снимая резиновые перчатки.
— Доктор, что с ним? Какая операция? Он же не мог быть донором костного мозга, у них же не было полной совместимости! — засыпала я его вопросами.
— В том-то и дело, что не было, — тихо ответил врач, глядя на меня уставшими глазами. — Ваш муж нашёл подпольную клинику и пошёл на крайние, смертельно опасные процедуры, чтобы искусственно изменить показатели крови. Он уничтожил собственное здоровье ради призрачного шанса спасти Пашу.
— И… Паша спасён? — прошептала я, боясь услышать ответ.
— Мальчик в операционной, его состояние стабильное, — отрезал врач. — А вот ваш муж… Его органы отказывают один за другим. Нам срочно нужен прямой донор специфической плазмы крови редкой группы для его спасения. У вас именно такая группа, Ирина. Но вы ведь уже отказались один раз, верно?
Я замерла, поражённая этим страшным совпадением, словно сама судьба давала мне жестокий щелчок по носу. Врач смотрел на меня в упор, ожидая ответа, а приборы в палате Вадима вдруг начали пронзительно и непрерывно пищать.
Муж открыл глаза, посмотрел прямо на меня через стекло и едва заметно покачал головой, словно умоляя меня уйти и не вмешиваться. В этот же миг на мониторе сердечного ритма прямая линия сменилась сплошным зловещим гулом.
**Финал**
— Врача в палату! Реанимация! — закричал доктор, резко отталкивая меня в сторону и вбегая в бокс к Вадиму.
Вокруг кровати мужа тут же закружился вихрь из медицинского персонала, затрещали разряды дефибриллятора. Я стояла за стеклом, закрыв рот руками, и смотрела, как тело любимого человека вздрагивает от каждого удара тока. Мой эгоизм, моя трусость и страх за собственное здоровье привели нас всех к этой катастрофе.
— Заряжай! Двести! Разряд! — доносились обрывки команд из-за двери.
«Господи, пожалуйста, пусть он выживет. Я сделаю всё, я отдам всё, только спасb его», — молилась я, захлебываясь слезами. Я поняла, что Пашка, хоть и не родной мне по крови, стал частью нашей семьи, и моя глупая гордость чуть не убила их обоих.
Через бесконечные десять минут писк приборов снова сменился на мерный, прерывистый стук — сердце Вадима запустили. Врач вышел ко мне, тяжело дыша, со лба у него крупными каплями катился пот.
— Мы стабилизировали его, но это ненадолго, — хмуро сказал он. — Время идёт на минуты. Вы приняли решение, Ирина Сергеевна? Готовы пойти в операционную прямо сейчас?
— Да. Срочно оформляйте документы. Я отдам всё, что нужно, — твёрдо ответила я, вытирая слёзы со щёк.
Процедура забора крови и плазмы длилась несколько часов, которые показались мне вечностью. Мне было страшно, кружилась голова, но каждая капля моей крови теперь возвращала к жизни человека, которого я едва не потеряла навсегда. Я лежала на кушетке и думала о том, как зайду в палату к маленькому Пашке и попрошу у него прощения.
Спустя три недели мы с Вадимом сидели на краю больничной койки в детском отделении. Пашка, всё ещё бледный, но улыбающийся, крепко держал меня за руку, пока муж осторожно обнимал меня за плечи. Нам предстоял долгий путь восстановления и тяжёлый разговор, но самое главное — мы были вместе, и мы выжили.