Я больше не бесплатная няня для внуков
Часть 2
— Да ты с ума сошла, мать! Какое «не привози»?! У нас путевки на ладан дышат, Жанна третью неделю на чемоданах сидит! — Лёша орал в трубку так, что динамик старенького «Редми» захлебывался треском.
Нина стояла посреди прихожей, сжав телефон обеими руками, словно это был поручень в несемся в пропасть автобусе. Сердце бухало где-то в районе горла, мешая дышать, но взгляд упрямо упирался в зеркало — на нее смотрела бледная пожилая женщина с плотно сжатыми губами.
— Я всё сказала, Лёша, — ее собственный голос показался ей чужим, сухим, как осенняя листва. — На каникулы Платона к себе не возьму. У меня спина не разгибается, а на ваши две тысячи, что ты со скрипом перевел, я могу купить либо три пачки таблеток, либо кормить твоего сына неделю. Выбирай.
— Ах, вот ты как?! Счета нам выставляешь?! Родной дочери и сыну?! — в разговор ворвалась Катя, которая, судя по всему, сидела рядом с братом на громкой связи. — Да мы для тебя… Да я тебе полушубок свой старый отдать хотела! Короче, мама, мы уже в машине, Платон и близняшки с нами. Будем через двадцать минут. Дверь открой!
Короткие гудки прозвучали как выстрелы. Нина медленно опустила руку.
Двадцать минут. Они даже не спросили, есть ли у нее дома хоть корка хлеба, они просто ехали в твердой уверенности, что «бабушка никуда не денется».
Нина бросилась на кухню. На плите стояла пустая кастрюля, в холодильнике — сиротливый пакет кефира и пачка маргарина. В кошельке после визита в аптеку оставалось ровно сто шестьдесят рублей. На три рта, которые привыкли к сосискам, йогуртам и сладостям, этого не хватило бы даже на один перекус.
Вдруг в дверь бешено застучали — кулаками, ногами, одновременно трезвоня в звонок. Нина вздрогнула. Неужели так быстро приехали?
Она подошла к глазку и обомлела: на площадке стоял разъяренный Рома, Катин муж, держа за руки ревущих близнецов, Софу и Савелия, а рядом топтался насупленный Лёша с чемоданом. Лица у всех были такие, будто Нина ограбила их банк.
— Открывай, мам! Не майся дурью! Мы детей на пороге оставим и уедем, у нас самолет через три часа! — рявкнул Рома, дергая ручку двери снаружи.
Нина почувствовала, как внутри нее что-то окончательно сломалось — с громким, отчетливым щелчком. Сорок лет она была удобной: терпела измены мужа, пахала на цеху в две смены, отдавала последнюю копейку, лишь бы детки были «как люди». А сейчас эти «люди» готовы были выломать ее дверь, потому что бесплатная няня посмела заявить о своих правах.
Она не открыла. Она повернула замок на два оборота вперед, заперлась на верхнюю задвижку и сделала шаг назад.
— Вы с ума сошли?! — закричал за дверью Лёша, услышав скрежет металла. — Мама! Ты что, забаррикадировалась?! Платон, ну-ка скажи бабушке!
— Бабушка, открой, я кушать хочу! — запищал маленький Платон.
У Нины защемило сердце, пальцы потянулись к замку, но тут же в коридоре раздался злой, отчетливый голос Кати, которая, видимо, только что поднялась лифтом:
— Да брось ты, Лёш, она просто цену себе набивает! Думает, мы приползем на коленях деньги совать. Нашла время обиженку строить! Оставляй мелких тут, у нее ключи вторые у соседки бабы Маши есть, я знаю. Пошли, а то на регистрацию опоздаем!
«Ключи у бабы Маши», — пронеслось в голове у Нины. Соседка, святая душа, всегда выручала, но отдать ключи этим… штурмовикам?
За дверью послышалась возня, детский плач, топот шагов к соседней квартире, а потом — громкий, испуганный крик бабы Маши: «Ниночка! Нина! Тут твои приехали, кричат, ключи требуют! А за ними какие-то люди в форме поднимаются! Нина, открой!»
Люди в форме? Нина похолодела. Она бросилась к окну, выходящему во двор, и увидела припаркованную у подъезда полицейскую машину с мигалками.
В этот момент в ее дверь заколотили с тройной силой, и грубый мужской голос чеканно произнес:
— Гражданка Колесникова? Откройте полицию! На вас поступило заявление об удержании чужого имущества и угрозе жизни несовершеннолетних!
Нина застыла посреди коридора, тяжело дыша. Собственные дети вызвали полицию, чтобы взломать ее квартиру и всучить ей внуков. Мир вокруг нее начал стремительно вращаться, перед глазами поплыли темные пятна, а сердце выдало такую дикую чечетку, что она медленно осела на пол, хватаясь за занавеску. Занавеска с треском оборвалась, увлекая ее за собой в темноту под оглушительный грохот ломающейся двери.
Часть 3
Свет резал глаза. Первое, что почувствовала Нина — это резкий запах хлорки и спирта. Над ней склонилось круглое, встревоженное лицо Тамары, той самой бывшей учительницы из клуба вышивки.
— Ну слава Богу, очнулась! — запричитала Тамара, прикладывая к ее лбу мокрое полотенце. — Ниночка, милая, ну разве можно так? Давление под двести сорок! Врач сказал, еще бы полчаса — и инсульт.
Нина попыталась сесть, но голова отозвалась глухой болью. Она огляделась: белые стены, капельница. Больничная палата.
— А… дети? — прохрипела она пересохшими губами. — Полиция…
— Твои «дети» — волки позорные! — отрезала обычно мягкая Тамара, и в ее глазах вспыхнул нешуточный гнев. — Баба Маша мне сразу позвонила, я же рядом живу. Прибежала, а там этот твой Лёша с зятем полицейскому сказки поют, что ты якобы с ума сошла, детей запереть хочешь. А полицию они вызвали, чтобы дверь вскрыть — торопились в аэропорт, твари эгоистичные!
— Где они сейчас? — тихо спросила Нина, закрывая глаза.
— В Турцию свою улетели! — фыркнула Тамара. — Когда МЧС дверь вскрыло, а ты на полу без сознания лежишь, полицейский сам на них так рявкнул, что они чуть в штаны не наложили. Детей бабе Маше скинули, подписали какую-то бумагу и умчались. Но ты не переживай, я Лёше твоему так высказала… До сих пор, небось, уши горят.
В палату тихо вошла медсестра, поправила капельницу и строго посмотрела на Нину:
— Колесникова, вам лежать и не двигаться. К вам тут посетитель. Пускать не хотела, но он умолял. Говорит, сын.
Нина сжалась. Ей не хотелось видеть ни Лёшу, ни Катю. Ей хотелось просто исчезнуть.
Но в дверь вошел не Лёша. Это был Илья — ее самый младший, внебрачный сын, о существовании которого старшие дети старались не вспоминать. Илья уехал на север строить мосты пять лет назад, звонил редко, деньгами не сорил, но всегда поздравлял с праздниками. Сейчас он стоял в дверях — огромный, в потертой куртке, с обветренным лицом и огромным пакетом фруктов.
— Мам… — Илья быстро подошел к кровати, опустился на корточки и взял ее сухую, исколотую иголками ладонь в свои огромные ладони. Они были теплыми. — Мам, прости меня. Я дурак. Работа, вахты… Мне баба Маша позвонила, я первым рейсом прилетел.
Нина молчала, из глаз покатились горячие слезы.
— Я всё знаю, мам, — тихо продолжал Илья, и его голос подрагивал от сдерживаемой ярости. — Тамара мне всё рассказала. И про девятнадцать тысяч пенсии, и про лекарства, и про то, как Лёшка с Катькой тебя как рабыню использовали. Я им уже позвонил. Сказал, если они хоть раз к тебе приблизятся или трубку оборвут — я Лёшке лично бизнес его прикрою, связи найдутся.
Илья достал из кармана новенькую, пахнущую пластиком банковскую карту и вложил в руку Нины.
— Тут тридцать тысяч. Это на первое время. Каждый месяц первого числа я буду переводить столько же. Хватит на любые лекарства, на мясо, на ремонт. И больше никаких внуков без твоего личного приглашения. Ты поняла меня?
Нина смотрела на карту, потом на сына. Впервые за десять лет страх перед будущим начал медленно отпускать ее грудь.
Через неделю Нину выписали. Дома пахло чистотой — Илья нанял клининг, пока она лежала в больнице, починил карниз, купил новый замок и забил холодильник до отказа.
Вечером, когда Илья ушел по делам, телефон Нины ожил. На экране высветилось сообщение от Кати:
*«Мам, ну ты как? Мы прилетели. Извини, что так с полицией вышло, мы просто паниковали из-за билетов. В субботу привезем близняшек, ладно? Соскучились по бабушке».*
Нина посмотрела на экран. Сердце больше не стучало в панике. Она спокойно заблокировала номер Кати, а затем и номер Лёши.
Она подошла к окну, открыла форточку и вдохнула свежий вечерний воздух. Время рабства закончилось. На кухонном столе лежал новый набор для вышивки — огромный, яркий петух, которого она обязательно закончит вместе с Тамарой в следующую субботу. На свои деньги. В своей тишине.