Блоги

Я вернулась домой, а стены зелёные

ЧАСТЬ 1

— Алло, Лидочка? Ты дома? Мы решили покрасить стены в твоей квартире в зеленый цвет, встречай маляров!

Лида застыла с чашкой кофе в руке. Горячая капля сорвалась и шлепнулась прямо на бежевые домашние брюки, но Лида даже не дернулась.

— Что вы решили?.. — переспросила она. — Тамара Васильевна, повторите, пожалуйста. Я, кажется, не расслышала из-за чайника.

— Всё ты расслышала, не придуривайся, — бодро донеслось из динамика. — Зеленый! Благородный хвойный оттенок. «Лесной мох» называется, кажется, или «Сибирская ель». Я три часа вчера на рынке стояла, выбирала. У тебя же в квартире тоска смертная, склеп, а не жилье молодой семьи! Бежевый, серый, белый… Тьфу! Как в процедурном кабинете. Вот я и взяла инициативу в свои руки. Мальчики уже поднимаются на грузовом лифте, я им домофон снизу открыла. Принимай колеры, стремянки и не благодари. Это наш с папой подарок вам на годовщину.

— Тамара Васильевна, стойте! Какая годовщина? До нее три месяца! И почему в зеленый?! Это моя квартира!

— Вот вечно ты, Лида, всё в штыки! — голос свекрови мгновенно сменил регистр с триумфального на обиженно-прокурорский. — Мы к ней с душой, с чистым сердцем, последние сбережения на финскую эмульсию спустили, а она зубы скалит! Вадик сказал, что ты давно хотела освежить прихожую.

— Прихожую! В теплый лен! И мы собирались нанять людей летом, когда уедем в отпуск!

— Лен — это прошлый век, пылесборник. А зеленый гармонизирует нервную систему. Тебе, с твоей вечной дерготней, он просто жизненно необходим. Всё, не зуди, встречай ребят. Их зовут Гарик и… второй то ли Самвел, то ли Артур. Короче, профи. Вечером заеду с пирожками, оценю первый слой.

Короткие гудки ударили по барабанным перепонкам.

Ровно через три секунды в дверь трезво, нагло и требовательно позвонили. Три коротких звонка и один длинный — так звонят либо судебные приставы, либо люди, абсолютно уверенные, что им тут искренне рады.

Лида посмотрела в глазок. И поняла, что это только начало кошмара…

bb76890c-9290-0bcc-bc34-fdc15e8e3fcd

ЧАСТЬ 2

Лида посмотрела в глазок. И поняла, что это только начало кошмара.

За дверью стояли двое. Первый — невысокий, крепкий, в белой футболке, которая когда-то была белой, а теперь была покрыта пятнами всех оттенков радуги, с ведром в одной руке и стремянкой в другой. Второй — высокий, худой, с сигаретой за ухом, с рулоном малярного скотча на запястье, как браслетом. Оба смотрели в глазок с таким видом, будто они уже тут живут.

— Хозяйка, открывай! — крикнул первый. — Мы от Тамары Васильевны! Красить будем!

— Зелёным! — радостно добавил второй. — Красиво будет, как в лесу! У тебя потом как в санатории будет!

Лида на секунду задумалась: не притвориться ли, что её нет дома? Уехать? Спрятаться в ванной и не открывать? Но Гарик уже стучал ногой в дверь, а Самвел-Артур звонил соседям и громко спрашивал: «А Лида дома? А то нам Тамара Васильевна сказала, ключи у неё под ковриком!»

Ключи под ковриком. Откуда она это знает? Лида вспомнила, что однажды, полгода назад, она действительно оставляла запасной ключ под ковриком, когда Вадик потерял свой. Она тогда же его убрала. Но Тамара Васильевна, видимо, запомнила.

Лида открыла дверь на цепочку.

— Мальчики, подождите. Произошла ошибка. Я ничего не заказывала. Я не хочу зелёный цвет.

— Хозяйка, ты не поняла, — Гарик поставил ведро на пол и вытер пот со лба тыльной стороной ладони, оставив на лбу белую полосу. — Нам уже заплачено. Тамара Васильевна заплатила. Аванс. И краску купила. Финскую. Дорогую. Если мы не покрасим, она с нас три шкуры спустит. Она нам сказала: «Лидочка будет сопротивляться, она стеснительная. Вы не слушайте, красьте».

— Да, — подтвердил второй. — Она сказала: «Лида потом спасибо скажет. Она просто не понимает своего счастья».

Лида почувствовала, как у неё начинает дёргаться левый глаз. Тот самый глаз, который дёргался, когда Тамара Васильевна в прошлый раз «помогала» им с выбором дивана и привезла огромный, коричневый, кожаный, который не проходил в дверь и который они потом три дня пропихивали через балкон с помощью соседей и верёвок.

— Ребята, — Лида попыталась говорить спокойно, как говорят с людьми, которые пришли с бензопилой, а ты безоружна. — Давайте так. Вы ставите вёдра вот здесь, в коридоре, и уходите. Я вам даже чаю налью. А с Тамарой Васильевной я сама разберусь. Я ей позвоню.

— Не, хозяйка, не пойдёт, — Гарик покачал головой. — Тамара Васильевна сказала, что если мы уйдём, она нам отзыв плохой напишет. А у нас работа — это всё. Мы не можем.

В этот момент у Лиды зазвонил телефон. Вадик.

— Лида! — голос мужа был одновременно виноватым и паникующим. — Лида, мама мне только что позвонила! Она сказала, что маляры уже у тебя! Скажи, что ты их впустила?

— Вадик, — Лида говорила очень тихо, чтобы маляры не слышали. — Твоя мама решила покрасить НАШУ квартиру в зелёный цвет. В «Сибирскую ель». Без нашего разрешения. Она уже открыла им домофон. Они стоят у меня под дверью.

На том конце повисла пауза. Лида слышала, как Вадик дышит, как где-то на фоне гудит его офис, как кто-то просит его подписать бумагу.

— Лид, ну… — наконец сказал Вадик. — Ну мама же как лучше хотела. Она же от души. Ты же знаешь, она у нас такая… активная. Может, пусть покрасят одну стену? Ну, в прихожей? Вдруг и правда красиво будет?

Лида закрыла глаза. Она поняла, что Вадик сейчас не на её стороне. Вадик сейчас на стороне «лишь бы мама не обиделась». Вадик — это человек, который в любой ссоре между женой и мамой выбирает тактику «давайте все успокоимся и покушаем».

— Вадик, — сказала Лида. — Это НАША квартира. Моя квартира. Я её купила до брака. Я её выбирала. Я её ремонтировала. Я хочу бежевый. Я хочу белый. Я НЕ хочу жить в лесу.

— Лид, ну не кричи…

— Я не кричу! Я шепчу! Потому что у меня под дверью стоят два мужика с зелёной краской!

Вадик вздохнул.

— Ладно, я сейчас отпрошусь и приеду. Только ты их пока не выгоняй, а то мама обидится. Пусть они… ну, пусть они пока скотч клеят. Или потолок смотрят. Скажи, что надо подождать меня. Я через час буду.

— Через час у меня будет уже зелёная прихожая, Вадик!

— Не будет. Я маме позвоню, скажу, чтобы она им позвонила и сказала подождать.

Лида повесила трубку. Она посмотрела на маляров. Гарик уже успел затащить в коридор два ведра, стремянку и рулон укрывной плёнки. Второй уже отклеивал скотч и примерялся к плинтусу.

— Так, стоп! — Лида вышла в коридор, в своих бежевых брюках с пятном от кофе, с чашкой в руке, как с оружием. — Значит так. Вы ждёте Вадика. Никто ничего не красит. Вы сидите вот тут, на табуретках, пьёте чай. Я сейчас позвоню Тамаре Васильевне.

— Хозяйка, нам ждать нельзя, у нас время — деньги, — начал Гарик, но Лида уже набирала номер.

— Тамара Васильевна! — Лида старалась, чтобы голос не дрожал. — Тамара Васильевна, я вас очень прошу, отзовите маляров. Я не хочу зелёный. Я хочу, чтобы моя квартира осталась моей.

— Лидочка, ну что ты как маленькая! — Тамара Васильевна, судя по звуку, уже ехала в автобусе и разговаривала очень громко, чтобы слышали все пассажиры. — Ты же сама жаловалась, что у тебя в квартире скучно! Ты же говорила Вадику, что тебе хочется чего-то яркого!

— Я говорила про яркие подушки! Подушки! На диван! За две тысячи рублей! А не про стены за сорок тысяч!

— Подушки — это мелочи! А я тебе делаю капитально! На года! Ты потом будешь заходить и говорить: «Какая у меня свекровь золотая!»

— Тамара Васильевна, это моя квартира!

— А Вадик — мой сын! И он тоже тут живёт! И он сказал, что ему зелёный нравится!

— Когда он такое сказал?!

— Вчера! Мы сидели, чай пили, я ему показала каталог, он сказал: «Мам, прикольно». Вот! Он сказал «прикольно»! Это согласие!

Лида поняла, что спорить бесполезно. Тамара Васильевна — это танк. Если танк решил, что он едет в зелёный лес, он поедет.

Она вернулась в коридор. Маляры уже сидели на табуретках и пили чай. Гарик уже успел съесть два печенья, которые Лида оставила для себя на вечер. Самвел-Артур уже успел осмотреть прихожую и вынести вердикт:

— Хозяйка, тут делов на два дня. Сегодня прихожую и кухню, завтра комнату. Зелёный, он знаешь как хорошо ляжет на бежевый? Прямо как родной.

— Никакого завтра! — Лида поставила чашку. — Вы ждёте Вадика. Час. Потом все уходите.

— А краска? — Гарик кивнул на ведро. — Краска уже открыта. Она засохнет. Тамара Васильевна нам голову оторвёт.

— Это её краска. Пусть она её себе на дачу забирает. Пусть она себе там всё зелёным красит. Хоть забор, хоть сарай.

Прошёл час. Вадика не было. Прошло полтора часа. Вадика не было. Телефон Вадика был «вне зоны доступа».

А маляры начали нервничать. Гарик начал ходить по коридору, трогать стены, говорить: «Ну, тут бы подшпаклевать, тут бы подровнять». Самвел-Артур начал клеить скотч. Сначала на один плинтус. Потом на второй. Потом на дверной косяк. Потом он сказал: «Хозяйка, я пока только скотч клею, это не покраска, это подготовка. За подготовку Тамара Васильевна тоже заплатила».

Лида смотрела, как её бежевая прихожая медленно превращается в объект, обклеенный синим малярным скотчем, как будто её готовят к операции. Она смотрела на плёнку, которой они уже застелили пол. Она смотрела на ведро с зелёной краской, открытой, густой, цвета хвои, цвета того самого леса, в котором она не хотела жить.

И тут раздался звонок. Не в дверь. В домофон.

— Лидочка! Открывай! Это я! С пирожками!

Тамара Васильевна приехала не вечером. Она приехала сейчас. С пирожками, с пакетом, в котором что-то звенело — видимо, ещё банки с краской, и с папой. С Виктором Петровичем, тихим, молчаливым мужем Тамары Васильевны, который всегда ходил за ней, как оруженосец за рыцарем, и который всегда говорил только одну фразу: «Тамара, ты права, Тамара».

Лида открыла. Тамара Васильевна ворвалась в квартиру, как проверка из ЖЭКа. Она окинула взглядом коридор, маляров, скотч, плёнку, ведро, и сказала с удовлетворением:

— Ну вот! Видишь, как хорошо! Ребята уже работают! А ты говорила «не надо»! Лидочка, ты просто не умеешь принимать подарки!

— Тамара Васильевна, я не принимаю подарки, которые мне красят стены без спроса!

— Ой, всё, началось! — Тамара Васильевна махнула рукой. — Вадик где? Он должен был уже быть!

— Вадик в пробке, — соврала Лида. — Или в офисе. Он сказал, что приедет и всё решит.

— А что тут решать? — Тамара Васильевна поставила пирожки на тумбочку, прямо на плёнку. — Всё уже решено! Мальчики, начинайте! Красьте! Первый слой!

— Тамара Васильевна, нет! — Лида встала между малярами и стеной. — Это моя квартира! Я запрещаю!

И тут произошло то, чего Лида не ожидала.

Тамара Васильевна заплакала.

Не так, как плачут, когда грустно. А так, как плачут, когда надо, чтобы все вокруг почувствовали себя виноватыми. Громко, с причитаниями, с рукой у сердца, с фразой: «Я для них всё, а они меня из квартиры выгоняют! Я последние деньги потратила, а меня тут не любят! Я лучше умру, чем буду мешать!»

Виктор Петрович тут же сказал: «Тамара, ты права, Тамара. Лида, ну что ты маму доводишь?»

Маляры переглянулись. Гарик сказал: «Хозяйка, ну давай мы хоть одну стену покрасим, а то женщина расстраивается, у неё давление».

Лида почувствовала, что она одна против всех. Одна против свекрови, против свёкра, против двух маляров, против Вадика, который не брал трубку, и против зелёной краски, которая уже была открыта и которая смотрела на неё из ведра, как болото, которое готово её засосать.

Она отошла в сторону. Она сказала: «Красьте. Одну стену. В прихожей. Только одну. И если мне не понравится, вы всё перекрашиваете обратно за свой счёт».

Тамара Васильевна мгновенно перестала плакать. Она вытерла глаза, улыбнулась и сказала: «Вот видишь! Я же говорила, что ты согласишься! Мальчики, красьте! Красьте всё! Она разрешила!»

— Я разрешила ОДНУ стену! — закричала Лида.

— Да-да, одну, одну, — Тамара Васильевна уже раздавала указания. — Начните с этой. Потом вот эту. Потом потолок не трогайте, потолок мы белым оставим. А вот эту стену — в два слоя!

Гарик взял валик. Обмакнул его в зелёную краску. Поднял. И провёл первую полосу по бежевой стене Лиды.

Лида смотрела, как по её стене ползёт зелёное пятно. Яркое. Хвойное. Чужое. Она смотрела и понимала, что это не просто краска. Это — захват территории. Это — как если бы кто-то пришёл в её дом и сказал: «Теперь тут будет так, как я решила».

Она достала телефон и начала снимать. Она снимала, как красят её стену. Она снимала, как Тамара Васильевна командует. Она снимала, как Виктор Петрович кивает. Она снимала всё, потому что она уже поняла: это видео ей ещё пригодится.

А в этот момент в дверь снова позвонили. Лида подумала, что это Вадик. Наконец-то Вадик приехал и всё это прекратит.

Но за дверью стоял не Вадик.

За дверью стояла соседка снизу, Нина Ивановна, с мокрым пятном на потолке и с тряпкой в руке. И она сказала фразу, от которой у всех в коридоре похолодело…

ЧАСТЬ 3

— Вы меня топите! — закричала Нина Ивановна, даже не поздоровавшись. — У меня с потолка капает! У меня люстра в воде! У меня кот в тазике сидит! Что вы там делаете?!

Лида посмотрела на маляров. Маляры посмотрели на ведро. Ведро стояло на месте. Плёнка лежала на месте. Никто ничего не проливал.

— Нина Ивановна, мы ничего не льём! Мы красим! — сказала Лида.

— Красите?! — Нина Ивановна заглянула в коридор, увидела зелёную полосу на стене, маляров, Тамару Васильевну с пирожками, Виктора Петровича, и её глаза стали ещё больше. — Вы что, с ума сошли?! У меня вода! Зелёная вода! У меня с потолка капает зелёная вода!

Зелёная вода. Лида повторила это про себя. Зелёная. Вода.

— Подождите, — Лида шагнула к Нине Ивановне. — Какая зелёная вода? Откуда?

— От вас! Откуда же ещё! У меня в ванной с потолка капает! Прямо на стиральную машину! И вода зелёная! Как будто вы там зелёнку разлили!

Гарик и Самвел-Артур переглянулись. Гарик сказал: «Хозяйка, мы ничего не разливали. Мы только одну полосу провели».

Тамара Васильевна сказала: «Это не мы! Это у неё трубы старые! У неё дом старый!»

Но Лида уже поняла, что дело не в краске. Краска была густая, она не могла просочиться через перекрытия за пять минут. Зелёная вода — это что-то другое. Это что-то, что было в квартире до маляров. Это что-то, что ждало своего часа.

Она побежала в ванную. За ней — все. Тамара Васильевна, Виктор Петрович, маляры, Нина Ивановна. В маленькой ванной стало тесно, как в лифте в час пик.

В ванной было сухо. Пол был сухой. Стены были сухие. Но когда Лида открыла люк, где стояли счётчики и трубы, она увидела: на трубе, на стыке, висела капля. Зелёная капля. Яркая. Как краска. И под трубой — лужица. Тоже зелёная.

— Что это? — спросила Нина Ивановна.

— Это… — Лида присела, потрогала каплю пальцем. Капля была липкая, пахла химией, пахла краской. — Это краска. В трубе краска.

— Как краска может быть в трубе? — спросил Виктор Петрович, впервые за весь день проявив интерес к чему-то, кроме слов «Тамара, ты права».

И тут Лида вспомнила. Она вспомнила, что три дня назад Вадик чистил слив в ванной. Он говорил, что вода плохо уходит. Он говорил, что он что-то там залил. Он говорил: «Лид, я там химию залил, не трогай, пусть постоит». Она не трогала. Она забыла.

А ещё она вспомнила, что неделю назад Тамара Васильевна приходила к ним «помогать с уборкой», когда Лиды не было дома, и «случайно» вылила в унитаз полбанки зелёнки, потому что «зелёнка — это антисептик, она всё дезинфицирует». Лида тогда полдня отмывала унитаз, который стал изумрудным.

Но это было не то. Это была не зелёнка. Это была краска.

— Гарик, — Лида повернулась к маляру. — Вы краску в раковину выливали?

— Нет! — Гарик замахал руками. — Мы только открыли! Мы даже кисти не мыли!

— Тогда откуда в трубе краска?

И тут Самвел-Артур, который до этого молчал и смотрел на трубу, как на экспонат в музее, сказал тихо:

— Хозяйка, а у вас соседи сверху ремонт делают? Неделю назад? Они у нас тоже краску заказывали. Зелёную. Такую же. «Сибирская ель». Мы им тоже красили. У них ведро опрокинулось. Они его в ванну вылили, чтобы смыть. А у вас стояк общий.

Все замолчали. Лида посмотрела на потолок. Потолок был белый. Пока белый. Но она уже представляла, как зелёная краска, которую соседи сверху вылили в ванну неделю назад, медленно путешествовала по трубам, оседала, засыхала, а теперь, когда Вадик залил химию, она размокла и потекла вниз, к Нине Ивановне, а теперь и к ним.

— То есть, — медленно сказала Нина Ивановна, — это не вы меня топите. Это те, сверху, меня топят. А вы тут просто стены красите. В зелёный.

— Да, — сказала Лида. — Мы тут просто стены красим. В зелёный. Без моего разрешения.

Нина Ивановна посмотрела на Тамару Васильевну, на маляров, на зелёную полосу в прихожей, и сказала: «Ну, вы даёте. У меня потоп, а у вас тут ремонт. Я пойду к верхним разбираться. А вы тут… вы тут сами разбирайтесь. И это… Лидочка, зелёный тебе не идёт. Тебе бежевый идёт».

И ушла. И стало тихо.

Лида стояла в ванной, с зелёной каплей на пальце, и смотрела на Тамару Васильевну. Тамара Васильевна смотрела на Лиду. И впервые за весь день Тамара Васильевна молчала. Она молчала, потому что она поняла, что её «подарок» совпал с потопом. Что её зелёная краска теперь будет ассоциироваться у всех соседей с потопом. Что её «Сибирская ель» теперь — это не благородный оттенок, а цвет аварии.

— Ну что, — сказала Лида, вытирая палец о тряпку. — Будем дальше красить? Или мы остановимся, пока вся квартира не стала зелёной, как у соседей снизу потолок?

Тамара Васильевна поджала губы. Она посмотрела на маляров. Маляры посмотрели на ведро. Ведро посмотрело на всех.

— Мальчики, — сказала Тамара Васильевна, и голос у неё был уже не триумфальный, а уставший. — Мальчики, вы пока… вы пока собирайтесь. Мы… мы подумаем.

— Как собирайтесь? — Гарик не понял. — А краска? А аванс? А стена? Стена уже начата! Её надо докрасить, а то будет пятно!

— Пятно будет, — сказала Лида. — Пятно будет, и оно будет мне напоминать, что нельзя позволять никому красить мою квартиру без моего разрешения. Даже если это подарок. Даже если это от души.

Тамара Васильевна села на табуретку. Она сняла платок. Она вдруг стала выглядеть старше. Не грозной свекровью-танком, а просто уставшей пожилой женщиной, которая хотела как лучше, а получилось как всегда. Она сказала:

— Лидочка, я же хотела, чтобы у вас красиво было. У меня в молодости тоже была бежевая квартира. И мне было так скучно, что я выть хотела. Я думала, тебе тоже скучно. Я думала, ты просто не решаешься. Вадик мне сказал, что ты устаёшь, что тебе всё надоело. Я думала, зелёный тебя взбодрит.

Лида посмотрела на неё. Она впервые увидела не свекровь, которая захватывает кладовку и красит стены, а женщину, которая боится, что её сын и невестка её не любят, что они её забыли, что они живут своей жизнью, а она им не нужна. И она пытается быть нужной. Пусть даже через краску. Пусть даже через пирожки. Пусть даже через скандалы.

— Тамара Васильевна, — Лида села рядом. — Мне не скучно. Мне хорошо в бежевом. Мне спокойно в бежевом. Я после работы прихожу домой и хочу, чтобы дома было спокойно. Не лес. Не санаторий. А дом. Мой дом. Понимаете?

Тамара Васильевна кивнула. Она не плакала. Она просто кивнула.

В этот момент в дверь позвонили. Это был Вадик. Наконец-то Вадик приехал. Он влетел в квартиру, с портфелем, с мокрой рубашкой, с виноватым лицом, и закричал:

— Лида! Мама! Я всё решил! Я с мамой поговорил по телефону, я сказал, что красить не надо! Я…

Он замолчал. Он увидел зелёную полосу на стене. Он увидел маляров, которые собирали вещи. Он увидел маму, которая сидела на табуретке, как будто её уволили. Он увидел Лиду с зелёной каплей на пальце.

— Ой, — сказал Вадик. — Я опоздал, да?

— Ты опоздал на три часа, — сказала Лида. — Но ты как раз вовремя, чтобы всё исправить.

— Как исправить? — Вадик посмотрел на стену.

— Вот так, — Лида взяла телефон и показала ему видео, которое она снимала. — Вадик, смотри. Это наша квартира. Это наша стена. Это твоя мама, которая без спроса красит нашу стену. Это ты, который по телефону говоришь «пусть покрасят одну стену». Я не хочу, чтобы так было дальше. Я хочу, чтобы мы решали вместе. Ты, я, а не ты, я и твоя мама с ведром краски.

Вадик посмотрел на видео. Он посмотрел на маму. Он посмотрел на Лиду. И он впервые за много лет сказал маме то, что боялся сказать всю жизнь:

— Мам, — сказал Вадик. — Мам, Лида права. Это её квартира. Это наша квартира. Ты не можешь приходить и красить её без спроса. Даже если ты хотела как лучше. Даже если ты купила финскую краску. Ты должна спрашивать. Сначала спрашивать, потом красить.

Тамара Васильевна подняла голову. Она посмотрела на сына. Она ждала, что он скажет «Тамара, ты права». Но он сказал другое. И она заплакала. Но в этот раз она заплакала по-настоящему. Тихо. Без причитаний. Без руки у сердца. Просто заплакала, как плачет человек, которого впервые не поддержали.

Виктор Петрович сказал: «Тамара, ну… Тамара, сын прав». И это было впервые, когда он сказал не «ты права», а «сын прав».

Стало очень тихо. Маляры стояли с ведрами и не знали, куда деваться. Гарик сказал: «Хозяйка, так что делать? Красить дальше или обратно перекрашивать?»

Лида посмотрела на зелёную полосу. Она была яркая. Она была чужая. Но она была только одна. Одна полоса. Её можно было закрасить. Её можно было убрать. Это было не так страшно, как казалось утром.

— Гарик, — сказала Лида. — Вы перекрашиваете эту полосу обратно в бежевый. Тамара Васильевна платит. А зелёную краску вы забираете с собой. И вы красите ею…

— Что? — Гарик не понял.

— Вы красите ею дачу Тамары Васильевны. У неё там сарай. Пусть будет «Сибирская ель». Пусть будет лес. Там можно. Там — её территория. А здесь — моя.

Тамара Васильевна вытерла слёзы и вдруг засмеялась. Она засмеялась сквозь слёзы, как смеются люди, когда им вдруг становится легко.

— Сарай! — сказала она. — Сарай в «Сибирскую ель»! А что, красиво будет! У меня там забор покосился, его тоже можно! И скамейку! Ой, Лидочка, а ты придумала! У меня на даче как в лесу будет!

Виктор Петрович сказал: «Тамара, ты права». Но в этот раз он сказал это с улыбкой.

Гарик и Самвел-Артур унесли вёдра, стремянки, плёнку. Они унесли зелёную краску. Они унесли с собой запах ремонта. Лида осталась в прихожей, с одной зелёной полосой на стене, с пирожками на тумбочке, с мамой Вадика, которая уже планировала, как она покрасит сарай, и с Вадиком, который стоял рядом и держал её за руку.

Вечером Вадик сам закрасил зелёную полосу. Он купил бежевую краску, маленькую баночку, и аккуратно, как будто он рисовал картину, закрасил её. Он красил, а Лида стояла рядом и держала ему баночку. Тамара Васильевна сидела на табуретке и говорила: «Вадик, не выходи за скотч! Вадик, ровнее! Вадик, ты у меня художник!»

Когда полоса исчезла, Лида поняла, что её квартира снова стала её. Бежевая. Спокойная. Её.

А через неделю позвонила Нина Ивановна и сказала, что соседи сверху заплатили ей за потолок и за люстру. И что они больше никогда не будут выливать краску в ванну. И что она, Нина Ивановна, теперь тоже хочет бежевый. Потому что бежевый — это спокойно.

А через месяц Тамара Васильевна позвала их на дачу. Они приехали. И увидели сарай. Сарай был зелёный. Ярко-зелёный. «Сибирская ель». Забор был зелёный. Скамейка была зелёная. Даже будка для собаки была зелёная. И Тамара Васильевна стояла рядом с сараем, гордая, как будто она построила дворец, и говорила:

— Ну что, Лидочка? Правда красиво? Правда, как в лесу? Вот тут — можно. Вот тут — моё. А у тебя дома — твоё. Бежевое. Я поняла. Я теперь сначала спрашиваю, потом крашу.

И Лида обняла её. Потому что она поняла, что свекровь — это не враг. Свекровь — это человек, который хочет быть нужным. Просто иногда она путает «быть нужной» и «быть главной».

И они пили чай на зелёной скамейке, в зелёном лесу из сарая и забора, и Лида думала, что её бежевая квартира — это самое лучшее место на свете. Потому что она её выбрала сама. И потому что теперь никто не будет красить её без спроса.

А если кто-то попробует — у неё есть видео. И у неё есть Вадик, который теперь умеет говорить «мам, сначала спрашивай».

И это, пожалуй, самый главный ремонт, который они сделали в этот день. Не стены. А границы.