Часть 1: Битва при «Гармонии»

В провинциальном городе Белогорске, где асфальт сходил каждую весну вместе со снегом, а главным архитектурным достоянием считался трёхэтажный особняк автомеханического магната Брагина, существовала элитная гимназия «Гармония». «Гармония» отличалась от обычных школ тем, что на входе там стоял турникет со сканером сетчатки глаза, в столовой подавали круассаны с икрой минтая, а у директора, Эдуарда Романовича Шубина, каждые полгода росло количество подбородков и развивался нервный тик левого века.

В этот заповедник развитого капитализма и вошла Майя Платоновна Вершинина. Ей было двадцать семь лет, и вид она имела человека, который познал дзен, работая пять лет в интернате «Радуга» — заведении, где дети умели вскрывать замки силой мысли и собирали автоматы Калашникова на уроках труда наперегонки с физруком. Завучи шептались, что Майя Платоновна пережила три бунта, один поджог кабинета химии и умела одним взглядом останавливать летящий в неё стул.

11-й «Б» встретил её в состоянии перманентной олигархической нирваны. Класс напоминал филиал закрытого клуба на Лазурном берегу: Аглая с первой парты яростно красила ресницы, используя оригинальный томик Ахматовой 1912 года издания вместо зеркала; староста класса Серёжа уныло жевал яблоко сорта «фуджи», прикидывая в уме стоимость акций Apple; а на задней парте, раскинувшись как персидский падишах на трёх стульях сразу, сидел Тимофей Брагин. Тимофей был не просто учеником. Он был Сыном. Наследником империи «Брагин-Моторс», человеком, чей отец спонсировал ремонт крыши гимназии, из-за чего на потолке актового зала была выложена мозаика со знаком Мерседеса.

Майя Платоновна подошла к столу без лишней суеты. Её старенький, видавший виды кожаный портфель лёг на полированную поверхность стола с таким звуком, будто на неё опустили могильную плиту.

— Здравствуйте, — тихо сказала она. Голос её обладал странным свойством: он не был громким, но от него у директора в кабинетом ниже почему-то похолодели ноги. — У меня есть одно простое правило, унаследованное от великих философов и здравого смысла. Если вам здесь скучно, душно или ваша экзистенциальная тоска требует немедленного выхода на свежий воздух — дверь открыта. Держать силой никого не буду. Мой предмет — литература, а литература не терпит насилия. Кроме тех случаев, когда мы читаем Достоевского.

Тимофей Брагин лениво приоткрыл один глаз. Подобная дерзость от женщины в жакете, купленном, судя по фасону, в эпоху поздней перестройки, оскорбила его эстетические чувства. Он хмыкнул, переглянулся со своим верным оруженосцем Вазгенчиком и с грохотом швырнул свой итальянский кожаный рюкзак прямо под ноги учительнице. Внутри рюкзака жалобно звякнул новенький ноутбук.

— Слышь, командир, может, ты сама эту дверь и прикроешь? С той стороны? — Тимофей вальяжно поправил золотую цепь на шее. — В своём интернате привыкла, небось, к тишине и порядку по расписанию? Так здесь тебе не дурдом, тут люди приличные сидят, за наше обучение бабки уплачены на три поколения вперёд.

Класс замер. Все ждали привычного сценария: учительница должна была либо расплакаться и убежать к директору, либо начать визжать на ультразвуке, угрожая вызвать отца, на что Тимофей просто вызвал бы отцу личного водителя, чтобы тот привёз школе новый комплект штор в обмен на пятёрку в четверти.

Но Майя Платоновна даже не вздрогнула. Она медленно, с хирургической точностью выровняла классный журнал по краю стола, подошла к рюкзаку, аккуратно перешагнула его и посмотрела прямо в глаза «золотому мальчику». Её взгляд был тёплым, понимающим и бесконечно усталым, как у психиатра с тридцатилетним стажем, который видит пациента, утверждающего, что он Наполеон, в десятый раз за день.

— Тимофей, — произнесла она мягко. — А как ты думаешь, почему ты сейчас это сказал?

Брагин осёкся. Весь его многолетний опыт хамства был заточен под стандартные оборонительные рефлексы взрослых. С ним должны были ругаться. Ему должны были говорить: «Как ты себя ведёшь!», «Ты хоть понимаешь, кто твой отец?!», «Завтра с родителями к директору!». А тут его спросили «почему». Это было не по правилам. Это было так же глупо и неожиданно, как если бы на дуэли вместо выстрела соперник вдруг предложил станцевать танго.

— Че?.. — выдавил из себя золотой мальчик Белогорска, теряя на глазах весь свой пафос. — В смысле «почему»? Потому что могу.

— Нет, Тимофей, — покачала головой Майя Платоновна, присаживаясь на край первой парты. — Ты сказал это, потому что тебе страшно. Тебе кажется, что если ты не обозначишь свою территорию прямо сейчас, то все увидят, что за этой дорогой курткой и папиным автоцентром скрывается обычный, испуганный мальчик, который ужасно боится, что мир вокруг окажется сложнее, чем прейскурант на техобслуживание «Лэнд Крузера». Запомни: ты можешь сидеть ровно, можешь лежать, можешь выйти. Но пока ты здесь — ты отвечаешь за свои слова. Итак, ты остаёшься или идёшь спасать папин бизнес?

В классе воцарилась звенящая, хрустальная тишина. Было слышно, как на улице ворона ссорится с бродячей собакой за кусок чебурека. Тимофей покраснел так, что стал похож на спелый краснодарский томат. Он хотел встать и уйти, хлопнув дверью так, чтобы посыпалась штукатурка, но ноги его почему-то не слушались. Подняв рюкзак, он буркнул что-то невнятное про «ненормальных преподш» и уставился в окно, где пейзаж Белогорска внезапно показался ему удивительно унылым.

Первая неделя нового учебного года превратилась для 11-го «Б» в психологический триллер с элементами монастырского уединения. Вместо того чтобы заставлять их зубрить биографию Белинского, от которой у половины класса сводило челюсти, Майя Платоновна начала практиковать вещи, которые завуч по воспитательной работе назвала бы «секстантством и подрывом устоев».

На третий урок она пришла, выключила в кабинете свет, задернула шторы и зажгла на столе одну-единственную свечу, купленную в магазине «Всё по фиксированной цене».

— Закройте глаза, — скомандовала она голосом гипнотизёра Кашпировского. — Представьте, что вы идёте по берегу реки. Вокруг туман, кричат чайки, пахнет тиной и дешёвым шашлыком. В руках у вас стеклянный шар, внутри которого горит свет. Это ваша душа. Какого она цвета? Какая она на ощупь? И главное — кому из сидящих в этом классе вы бы её доверили, если бы начался зомби-апокалипсис?

Вазгенчик на задней парте заржал было, но Майя Платоновна так посмотрела на него через пламя свечи, что он подавился собственной слюной и судорожно зажмурился. Самое страшное заключалось в том, что одиннадцатиклассники, избалованные айфонами и поездками в Дубай, начали… представлять. Аглая тихо всхлипнула, признавшись, что её шар — ядовито-розового цвета и пахнет лаком для волос «Прелесть», а Тимофей Брагин, хоть и сидел с видом оскорблённого достоинства, вечером дома поймал себя на том, что полчаса смотрел на люстру, пытаясь понять, почему его личный душевный шар упорно кажется ему похожим на ржавый колпак от старой «Лады Жигули».

Дальше — хуже. На вторую неделю Майя Платоновна принесла в класс коробку, в которой лежали блокноты в толстых кожаных обложках. Выглядели они так, будто их экспроприировали со склада тайной канцелярии графа Бенкендорфа.

— Это ваши «Книги внутреннего шёпота», — объявила она, раздавая блокноты под недоумённые вздохи. — Никаких оценок. Никаких правил орфографии. Пишите туда свои страхи, свои сны, свои самые постыдные мысли. Например то, как вы ненавидите утреннюю геометрию или как вам хочется съесть килограмм пельменей в три часа ночи. Раз в неделю я буду собирать их. Читать буду только я. Если там будет написано, что я старая дева и зануда — отлично, главное, чтобы это было написано искренне и с метафорами.

— А если я напишу туда план ограбления вашего стола и положу в сейф? — выкрикнул Тимофей, крутя на пальце ключи от папиного квадроцикла.

— Напиши, Тимочка, — лучезарно улыбнулась Майя Платоновна. — Только используй при этом причастные обороты и три синонима к слову «ограбление». Порадуй старуху перед пенсией.

И снова крыть было нечем. Класс медленно, но верно раскалывался. Отличницы начали исписывать страницы каллиграфическим почерком, изливая туда драмы о неразделенной любви к корейским поп-айдолам, а банда Брагина тайно вела хроники того, как сложно жить, когда тебе не покупают третью пару кроссовок Yeezy Boost.

Но настоящий культурный шок, переросший в геополитическую катастрофу местного масштаба, случился в середине сентября. Майя Платоновна вошла в класс и, не садясь за стол, объявила:

— В следующую субботу у нас выездное практическое занятие по курсу «Сострадание и основы бытия». Мы едем в интернат «Радуга». На весь день.

В кабинете директора Шубина в этот момент, наверное, разбилась любимая чашка с надписью «Лучшему боссу». Эдуард Романович три дня бегал по инстанциям, доказывая, что возить детей белогорской элиты туда, где заборы покрашены известкой, а дети едят суп из минтая без круассанов — это нарушение прав человека и угроза национальной безопасности. Но Майя Платоновна проявила характер уральской стали. Она каким-то чудом убедила родительский комитет, заявив на собрании, что «если ваши дети не увидят жизнь за пределами автоцентра, они в тридцать лет сдадут вас в дом престарелых ради ваших квартир». Аргумент подействовал мгновенно. Родители, испугавшись за свои инвестиции, единогласно проголосовали «за».

Автобус марки «ПАЗ», который директор Шубин арендовал, видимо, на сдачу от покупки нового пиджака, выехал в субботу в шесть утра. Внутри пахло бензином, старыми чехлами и экзистенциальным ужасом. Гимназисты сначала пытались вести себя как обычно: Вазгенчик включил на телефоне русский рэп про сложную жизнь на задних сиденьях Майбаха, Аглая пила латте из термоса, а Тимофей Брагин делал вид, что он спит, хотя на самом деле судорожно проверял, ловит ли в районе интерната 4G (спойлер: там ловило только радио «Радонеж»).

Чем дальше автобус углублялся в сосновый бор, тем хуже становилась дорога. Пазик подбрасывало на ухабах так, что Аглая дважды чуть не проглотила свою помаду, а томик Ахматовой окончательно потерял обложку. Когда они наконец въехали на территорию интерната «Радуга», в автобусе наступила такая тишина, какую можно встретить разве что на заседании суда присяжных перед вынесением смертного приговора.

Здание интерната было монументальным памятником советскому брутализму. Двухэтажное, из красного кирпича, местами давшего трещины, оно напоминало старую, но гордую крепость. На крыльце их уже ждали. Воспитанники интерната выстроились в шеренгу, как спартанцы перед термопильским сражением. На них были чистые, но явно застиранные спортивные костюмы, а взгляды у десятилетних пацанов были такими, будто они уже успели отсидеть за экономические преступления в особо крупных размерах.

Майя Платоновна вышла из автобуса первой, и её тут же облепила стая первоклашек, с криками «Майя Платовна приехала!». Она обнимала их всех одновременно, и в этот момент её жакет из секонд-хенда показался гимназистам королевской мантией.

— Так, дорогие мои «гармоничные» дети, — повернулась она к притихшим одиннадцатиклассникам. — Хватит стоять с такими лицами, будто вас привезли на допрос в налоговую. Сегодня мы работаем в парах. Задача на день: каждая пара должна составить «Карту сокровищ одиннадцатого класса и Нового мира». Рисуем на ватманах то, что нельзя купить за деньги отца и нельзя скачать в App Store. Вперед.

Тимофею Брагину достался напарник по имени Коля. Коле было четырнадцать, у него был шрам над левой бровью, а левая рука по локоть отсутствовала — результат неудачного знакомства с неисправным трансформатором три года назад. Коля сел за стол в актовом зале, положил перед собой чистый ватман и уставился на Тимофея взглядом человека, который прямо сейчас готов обменять этого мажора на пачку сигарет или банку сгущенки.

Тимофей почувствовал, как по спине пополз холодный пот. Ему хотелось достать телефон, показать Коле фотки своего квадроцикла, рассказать, как он дрифтовал на парковке у супермаркета, но он вовремя понял, что здесь за такое могут просто молча набить морду прямо за сценой.

— Э-э-э… привет, — выдавил из себя Тимофей, беря в руки зелёный фломастер фабрики «Гамма». — Я Тим. Ну, Тимофей.

Коля промолчал. Он взял правым ухом и плечом зажал карандаш, профессионально поправил лист.

— Слышь, Тим, — наконец глухо произнёс Коля. — Ты рисовать умеешь? Ну, чтоб не как курица лапой?

— Ну… машины умею. И этот… логотип Гуччи.

— Логотип свой себе на лбу нарисуй, — отрезал Коля, но в глазах его промелькнула искра латентного юмора. — Короче, давай так. Я тебе говорю, что надо рисовать, а ты рисуешь. У меня сегодня рука к вечеру болит, погода меняется. Записывай, то есть рисуй: первое сокровище — это лето. Когда вода в речке такая тёплая, что можно сидеть до синих губ, пока воспиталка орать не начнёт. Рисуй реку. Тока синим, а не зелёным, зелёная — это у нас болото за баней.

Тимофей послушно склонился над ватманом. Его дорогая куртка соскользнула со стула, но ему было уже плевать. Он старательно выводил речные волны.

— Дальше пиши: запах сосновой коры, когда солнце жарит, — продолжал Коля, прикрыв глаза. — И ягоды малины. Дикой. Которая на вырубке растёт, где крапива выше головы. Нарисовал? Теперь самое главное рисуй. Маму.

Тимофей замер. Фломастер остановился на полпути к кусту малины.

— Маму? — переспросил он тихо. — А как её… нарисовать?

— Ну как… просто силуэт, — Коля посмотрел в окно, где по небу плыли тяжёлые осенние облака. — Я свою плохо помню. Помню только, что от неё пахло какими-то дешёвыми духами с запахом яблока и стиральным порошком «Лотос». Рисуй силуэт у реки. И чтоб рядом кто-то стоял. Просто стоял и не уходил. Понял?

У Тимофея Брагина, парня, который в Белогорске открывал ногой двери любых заведений, внутри будто провернулся огромный ржавый ключ. Он посмотрел на Колю, потом на ватман, и его пальцы, привыкшие только нажимать на кнопки дорогой игровой приставки, вдруг задрожали. Он начал рисовать две фигуры у кривой сосны — одну большую, другую маленькую. Он так старался, что сломал грифель у двух карандашей.

В шесть вечера, когда пазик забирал гимназистов обратно, атмосфера в салоне изменилась кардинально. Больше не было рэпа. Не было разговоров о шмотках и акциях. Аглая ехала, прижав к себе «Книгу внутреннего шёпота» так, словно это был её паспорт для выезда за границу. Она смотрела в окно на убегающие сосны и вдруг произнесла на весь автобус:

— Ребята… а я ведь до сегодняшнего дня думала, что моя жизнь — это полный отстой, потому что мне родители не купили тур в Париж на каникулы. А теперь я смотрю на это всё… и мне кажется, что мы все просто зажравшиеся идиоты.

Весь класс дружно, как по команде, повернулся к Майе Платоновне. Она сидела на переднем сиденье, положив голову на стекло. Глаза её были закрыты, а губы шевелились в беззвучной, понятной только ей одной молитве или песне. Она везла их назад, в их сытый, безопасный мир, но все они понимали: прежними они туда уже не вернутся.

В понедельник утром Майя Платоновна вошла в класс одиннадцатого «Б» ровно со звонком. На её столе уже лежал огромный, криво упакованный сверток. Тимофей Брагин сидел на своей задней парте, но на этот раз его ноги были аккуратно спрятаны под стол, а спина была прямой, как у гвардейца на параде.

— Это вам, — буркнул Тимофей, отводя взгляд в сторону. — От моего отца. И от меня.

Майя Платоновна подошла к столу, аккуратно развернула крафтовую бумагу и замерла. Внутри лежал великолепный, профессиональный набор для рисования, тридцать кожаных блокнотов ручной работы с тиснением в виде солнца и… официальное гарантийное письмо от «Брагин-Моторс» на полное финансирование ремонта крыши и закупку новых компьютеров для интерната «Радуга» на сумму с шестью нулями.

Класс затаил дыхание, ожидая, что учительница сейчас расплачется от счастья или начнёт благодарить «золотого мальчика». Но Майя Платоновна лишь медленно подняла глаза, посмотрела на Тимофея своим фирменным взглядом и задала один-единственный вопрос, от которого у Брагина-младшего перехватило дыхание, а по спине пробежали мурашки размером с кулак…

---

 

Часть 2: Комментарии и Великое Белогорское Разоблачение

Майя Платоновна держала паузу так долго, что завуч по учебной работе, которая в этот момент подслушивала у двери, прижав ухо к замочной скважине, едва не заработала отит.

— Тимофей, — раздался наконец её голос, тихий и вибрирующий, как струна контрабаса. — Скажи мне, пожалуйста… Твой отец действительно думает, что совесть одиннадцатого класса можно купить по курсу Центрального Банка, или это твоя личная скидка на услуги автоцентра?

Тимофей открыл рот, но звука не последовало. Воздух в его лёгких внезапно превратился в густой кисель. Он ждал чего угодно: слёз умиления, благодарственных писем, фотографии на доске почёта гимназии рядом с портретом Ломоносова. А она… она опять сделала это. Сбила его с ног простым вопросом, разрушив всю его тщательно выстроенную стратегию благотворительного пафоса.

— Я… я не… — заикался Брагин, чувствуя, как его лицо снова приобретает цвет спелой свёклы. — Это же для интерната! Для Кольки! Папа сказал, что это можно списать через налоги как благотворительность!

— Вот именно, Тимочка, — Майя Платоновна подошла к его парте и мягко положила руку на плечо. — Для Кольки это крыша. И за это твоему отцу огромное спасибо, я лично подпишу все бумаги. Но для тебя это была попытка откупиться от того, что ты почувствовал в ту субботу. Тебе стало больно, тебе стало неуютно, и ты решил закрыть эту брешь в душе чековой книжкой. Но спойлер, дорогой мой: душа на налоги не списывается. Садись. Сегодня мы читаем «Мёртвые души» Гоголя. И поверь мне, Чичиков по сравнению с вашим родительским комитетом — просто невинный младенец.

С этого дня гимназия «Гармония» перестала быть прежней. Вирус искренности, занесённый Майей Платоновной, начал распространяться со скоростью лесного пожара. «Книги внутреннего шёпота» превратились в самый охраняемый секрет школы. Ученики караулили учительницу у кабинета, чтобы сдать свои тетради, а отличница Аглая в своей «Книге» написала такую поэму о страданиях из-за формы носа, что Майя Платоновна на полях оставила комментарий: «С таким слогом тебе нужно не нос переделывать, а подавать документы в Литературный институт. Ахматова одобрила бы использование её томика в качестве зеркала, но только если ты перестанешь плакать».

Однако настоящая комедия абсурда развернулась в конце октября, когда в школу с внезапной проверкой нагрянул сам Брагин-старший — Пётр Аркадьевич Брагин. Мужчина весом в полтора центнера, носивший костюм от Brioni, который сидел на нём так, будто его натянули на танк, вошёл в кабинет литературы посреди урока. За ним семенил директор Шубин, вытирая пот со лба шёлковым платком и непрерывно кланяясь.

— Так, — прогремел Брагин-старший, отчего стёкла в шкафах с классиками жалобно звякнули. — Где тут эта… Вершинина? Которая моему сыну мозг промыла так, что он вместо того, чтобы учить устройство коробки передач «Мерседеса», по ночам стихи Блока вслух читает и отказывается ехать на охоту, потому что ему «птичек жалко»?

Класс замер. Тимофей сжался за своей партой, мечтая провалиться сквозь землю вместе со всеми своими карманными деньгами.

Майя Платоновна даже не поднялась со стула. Она спокойно допила глоток чая из своей кружки с изображением кота и посмотрела на магната.

— Здравствуйте, Пётр Аркадьевич. Присаживайтесь. Свободных мест нет, но вы можете присесть на три стула Тимофея, он теперь сидит как все нормальные люди — на одном.

Директор Шубин издал звук, похожий на предсмертный писк задушенного хомяка, и начал сползать по косяку двери.

— Ты мне зубы не заговаривай, училка! — Брагин-старший хлопнул по столу ладонью размером с хорошую сковороду. — Я школе три миллиона на ремонт выделил? Выделил! Мой пацан должен был стать нормальным коммерсантом, продолжить династию! А ты из него кого делаешь? Человека с ранимой психикой? Он мне вчера заявил, что наш автоцентр — это «ярмарка тщеславия и духовный тупик»! Это фраза из какой методички, я спрашиваю?!

Майя Платоновна медленно встала. На её лице не было ни тени страха. Напротив, в её глазах загорелся тот самый опасный огонёк, который в интернате «Радуга» заставлял местных хулиганов добровольно сдавать рогатки и сигареты.

— Пётр Аркадьевич, — сказала она, подходя к нему вплотную. Из-за разницы в росте ей приходилось смотреть снизу вверх, но казалось, что это она возвышается над ним, как скала. — Фраза эта из повести Льва Николаевича Толстого. И если ваш сын способен её применить к вашей жизни, значит, у него, в отличие от вас, ещё есть шанс умереть человеком, а не строчкой в налоговой декларации. А теперь ответьте мне на один вопрос, как мужчина и как главный спонсор этой богоспасаемой гимназии…

Брагин-старший насупился, его шея покраснела, наливаясь гневом, как у разъярённого быка на корриде.

— Ну? Какой ещё вопрос?

— Скажите, Пётр Аркадьевич, — Майя Платоновна улыбнулась самой своей обезоруживающей, ангельской улыбкой. — Когда вы в последний раз сидели на берегу реки, без телефона, без охраны, без мыслей о прибыли, и просто смотрели, как горит закат? И если ваш ответ — «никогда, потому что время — деньги», то зачем вам вся эта ваша империя, если ваш собственный сын стесняется показать вам рисунок, где он нарисовал вас рядом с собой, потому что боится, что вы оцените этот рисунок в рублях?

В кабинете воцарилась такая тишина, что было слышно, как у директора Шубина в кармане вибрирует телефон, принимая уведомление о падении курса рубля.

Брагин-старший открыл было рот, чтобы выдать трёхэтажную тираду с использованием всех известных ему нецензурных терминов авторемонта, но взгляд его упал на парту сына. Там, прямо перед Тимофеем, лежал тот самый ватман из интерната. На нём неумелой, дрожащей рукой одиннадцатиклассника был нарисован огромный, толстый силуэт мужчины в куртке, который держал за руку маленького мальчика у синей-синей реки под сосной. И надпись в углу, сделанная карандашом: «Мой батя. Он сильный, но он тоже устал».

Олигарх замолчал. Его огромные плечи как-то неестественно опустились. Он посмотрел на рисунок, потом на сына, который сидел, зажмурившись, ожидая грандиозного скандала.

— Это… это что, я? — глухо спросил Брагин-старший.

— Ты, пап, — тихо ответил Тимофей. — Тока там фломастер зелёный кончился, пришлось сосну карандашом дорисовывать.

Пётр Аркадьевич постоял ещё около минуты. Потом медленно залез в карман своего пиджака от Brioni, достал оттуда носовой платок, громко, на весь класс высморкался, издав звук, похожий на трубный глас раненого слона, и повернулся к директору.

— Шубин! — рявкнул он.

— Да-да, Пётр Аркадьевич! Всё уволим! Всё закроем! — засуетился директор.

— Дурак ты, Шубин, — вздохнул олигарх. — Вершининой этой… премию выписать. Двойную. Из моих личных средств. И это… Тимоха, после уроков жду у машины. Поедем на реку. Посмотрим на твой этот… как его… экзистенциальный закат. Посмотрим, че там за караси клюют.

Он повернулся и вышел из класса, едва не высадив плечом дверь. Директор Шубин, окончательно потерявший ориентацию в пространстве, побежал за ним, на ходу пытаясь выяснить, нужно ли закупать для школы удочки по программе модернизации образования.

Майя Платоновна вернулась за свой стол, спокойно открыла учебник и посмотрела на притихший, шокированный, но абсолютно счастливый 11-й «Б».

— Итак, на чём мы остановились? — спросила она. — Ах да. Гоголь. «Мёртвые души». Глава первая. Записываем тему, господа приличные люди. И не забывайте про внутренний шёпот — сегодня вечером я жду ваши тетради. Нам ещё предстоит разобраться, почему у Вазгенчика душевный шар пахнет шаурмой с вокзала.

Класс дружно засмеялся. Это был первый раз за всю историю гимназии «Гармония», когда одиннадцатый класс смеялся не над кем-то, а вместе со всеми. А на задней парте Тимофей Брагин аккуратно складывал свой ватман, зная точно: этот рисунок папа повесит в своём кабинете прямо над лицензией «Брагин-Моторс». И никакие налоги здесь были уже совершенно ни при чём.