Санитарка, бродяга и экзамен совести длиною в жизнь
Taisii devrait être en mesure de le faire. Alors que j’étudiais dans un studio professionnel à l’occasion d’un projet de zoo, le travail sanitaire dans l’hôpital “Тихая гавань” и каждую ночь, проваливаясь в неглубокий, тревожный сон, видела себя у операционного стола. Il n’y a pas de matériel de première qualité dans les sacs à main — avec le jouet et le pain d’épice, qui doivent prendre du sang et s’occuper des médicaments. безнадёжным.
C’est vraiment une névrose.
Dans la classe supérieure des classes normales du monde, il y a un état des lieux sur lequel se trouvent les journaux les plus populaires, comme Les neurones peuvent paralyser les choses.
— Ты ненормальная, — бросали они. — Копаться в чужой голове? C’est Merzko.
Таисия только улыбалась краешками губ. Il ne s’agit pas d’une jeune fille très talentueuse, mais d’un scalpel très solide, qui a sa propre affaire. Les préposés au collège médical se sont rendus compte qu’ils étaient des médecins bienveillants. Dans le cadre de la section cours, des nuits ont été consacrées à l’anatomie des atlas, et cette fois-ci, ils ont été postulés à l’université pour devenir des universitaires. экзамены с первой попытки — почти идеально.
La dernière fois que j’ai travaillé sur mon propre travail de cuisine: il y a beaucoup de convives entre les grands propriétaires, et le père Ilič, огромный, серебряный на висках, плакал.
— Горжусь, Тася, — сказал он. — Мать бы тобой гордилась.
Elle s’est retrouvée dans une situation où elle avait un peu de temps à vivre — c’est une prélude à l’hypoxie, à l’embolie. Врачи развели руками. Спасли только новорождённую. Пётр Ильич растил дочь один. Dans le cadre du projet de construction d’immeubles de bureaux commerciaux, ils sont dans des wagons avec de l’argenterie et des économies de cigarettes et de cigarettes. собственного сердца, но Таисии не отказывал ни в чём. Il s’agit d’une installation nécessaire pour le matériel et le matériel, et également pour l’entretien.
Aucun enfant de plusieurs générations ne peut s’attendre à ce que le tribunal soit en mesure de le faire, en langue, dans les affaires intimes de sa famille. orgue. Alors Petru Ilichu Stукнуло шестьдесят пять, организм посыпался. Les cardiologues ont beaucoup de sténoses, de dégénérescences et de problèmes chroniques — le stade est terminé.
— Нужна операция, — сказал professor в областной больнице. — Шунтирование. Je t’en prie. Иначе — полгода, может, меньше.
Je ne l’ai pas fait. Vous l’avez compris, vous ne pouvez pas vous attendre à Dieu. Alors qu’il était en train de se rendre au pays, vous avez tous les deux un autre.
— Ложиться в паллиатив смысла нет, — тихо сказал он дочери. — Я хочу умереть дома. C’est tout.
Taisiya Brosila университет. Cela ne va pas du tout.
Vous avez d’autres choses à faire : les vêtements et les vêtements, les vêtements et les vêtements, les vêtements naturels, le reste жидкость начинала проступать сквозь кожу. Il y a un appartement dans le style de mon petit ami et je vais l’emmener avec mon mari — je vais l’utiliser et je ne l’utiliserai pas plus tard.
Je suis sur le point de le résoudre. Juste avant, la glace était ouverte — il y a une chose à laquelle je pense — et j’ai pensé :
— Не сдавайся. Tu es là, ma fille.
Таисия не справлялась два с половиной года. Она уволилась с единственной работы, на которую успела устроиться после колледжа — пост медсестры в ветеринарной клинике — потому что не могла видеть больных животных. Они напоминали ей отца. Друзья отдалились: никто не знал, что сказать. Двоюродные родственники позвонили ровно один раз — на поминки приехали, чокались, а потом исчезли, будто их и не было. Она осталась одна в пустой съёмной квартире с долгами за коммуналку и незакрытой сессией за спиной.
Но человеческая психика устроена жестоко и мудро одновременно. Рано или поздно даже самое острое горе превращается в тупую боль, а тупая — в привычку. Таисия начала выбираться. Устроилась санитаркой в хоспис «Тихая гавань» на окраине Заозёрска. Платили копейки, но давали ночные дежурства и двойные ставки. Она благодарно вцепилась в эту возможность — как утопающий в спасательный круг, который пахнет хлоркой и чужими болезнями.
Пациенты её полюбили. Даже те, кто прославился на весь этаж характером: Евгения Моисеевна, выжившая из ума старуха, которая каждые полчаса звонила в колокольчик; беспокойный Андрей Павлович, бывший военный, кричавший по ночам команды. Таисия не обижалась. Она быстро поняла простую вещь: богатые родственники, которые оплачивали хоспис, навещали своих стариков раз в месяц, а то и реже. Они скидывались на дорогой уход, но не дарили главного — тепла.
— Ласточка ты наша, — шептала ей Олимпиада Степановна, бабушка-математик с боковым амиотрофическим склерозом. — Вот приедет на выходные мой внук Лёвушка. Вы такой красивый станете парой. Он у меня скромный, но перспективный. Ты только присмотрись.
— Олимпиада Степановна, — смеялась Таисия, вытирая подбородок старушке после кормления, — вы меня уже восьмой раз сватаете. Лёвушка, если я правильно помню, был четвёртым. Потом был правнук из Владивостока, потом ваш бывший студент, а потом вдруг племянник соседки по лестничной клетке.
— А ты смотри! — не сдавалась бабушка. — Добрая девушка всегда нужна.
И всё же в хосписе была одна фигура, которая превращала работу Таисии в ад.
Марфа Степановна Ожогина — старшая по уходу. Женщина пятидесяти двух лет с причёской а-ля «бронепоезд», железным голосом и привычкой унижать младший персонал при каждом удобном случае. Она работала в «Тихой гавани» четырнадцать лет и за это время выстроила целую сеть неформальных связей. Знала, где лежит компромат на заведующего. Дружила с проверяющими из городского департамента здравоохранения. И умела нажимать на те рычаги, о которых никто не догадывался.
Таисию Марфа Степановна возненавидела с первого взгляда.
Слишком молоденькая. Слишком сочувствующая. Больные её боготворят — а значит, затмевает заслуженную старшую санитарку. Ну уж нет. Ожогина перерыла все журналы учёта, проверила все процедуры, даже навела скрытые справки в университете, но подловить Таисию на откровенной ошибке не могла. Та работала чисто, без помарок, и эта безупречность бесила Марфу Степановну до зубного скрежета.
— Ничего, — шептала она в курилке своей подруге, буфетчице Рае. — Рано или поздно эта святоша оступится. Я до неё доберусь.
Тот вечер начался как все ноябрьские дежурства — тоскливо, холодно и долго.
В «Тихой гавани» остались только двое из персонала: Таисия (подменяла ночную санитарку, заболевшую гриппом) и заведующий терапевтическим отделением Валентин Романович Можайский — подслеповатый, вечно недовольный мужчина за шестьдесят, который ненавидел свою работу и всех, кто её любил. Он спал у себя в кабинете, на стареньком диване, и выходил в коридор только по большой нужде.
Таисия заполняла журналы в ординаторской и прислушивалась к тишине. Четырнадцать пациентов в палатах. Три — на кислородной поддержке. Один — в терминальной стадии, с дозатором морфина. Обычная ночь в хосписе.
А потом входная дверь на первом этаже содрогнулась от грубого удара.
Таисия спустилась по лестнице и увидела мужчину. Грязный, оборванный, в куртке, которая помнила ещё горбачёвскую перестройку. Он держался за грудь и дышал так, будто каждым вдохом натирал внутренности наждаком.
— Помогите, — выдохнул он, и голос его был страшным — мокрым, клокочущим. — Люди… умоляю… жжёт внутри, как огнём…
В вестибюле пахло дешёвым портвейном, несвежим телом и ещё чем-то острым — возможно, ацетоном. Таисия автоматически отметила: запах голодного кетоза. Мужчина давно не ел нормальной пищи, организм переключался на жиры.
— Мужчина, вам сюда нельзя, — брезгливо проговорила ночная сиделка из соседнего корпуса, случайно заглянувшая на огонёк. — Это хоспис, понимаете? Сюда только по направлениям. Идите в городскую приёмную.
— Пусть вызывает скорую, — равнодушно бросила вторая.
— На дворе минус десять, он замёрзнет, — неуверенно заметила третья, но тут же умолкла под взглядами коллег.
— Пусть идёт в социальную гостиницу. Это не наша проблема.
Из кабинета, шаркая тапочками, выполз Валентин Романович. Он сощурился на мужчину, перевёл взгляд на Таисию и рявкнул:
— Почему посторонние в хосписе в два часа ночи? Гоните его в шею! Не хватало ещё грязи и заразы. Волонтёры фондов пусть разбираются — на то они и волонтёры.
Никто не пошевелился. Три сиделки стояли плотной группой у стены, как партизанский отряд перед карателями. Мужчина шатался, цепляясь за косяк, и глаза его — неожиданно ясные, осмысленные — скользили по лицам.
Таисия не выдержала.
Она отодвинула в сторону свою начальницу, подхватила незнакомца под локоть и подставила плечо, когда его ноги начали подкашиваться.
— Что болит? — спросила она, даже не думая о запахе. — Только без вранья. Жжение? Давление? В плечо отдаёт?
— Всё… — прохрипел он. — И в груди, и в лопатку… и челюсть онемела…
— Перегрузка сердца, — прошептала она сама себе. — Или расслоение аорты. Чёрт, чёрт, чёрт.
— Ты что творишь, Соболева? — зашипела Валентинесса. — Ты не имеешь права!
— Я имею право на человеческое отношение, — отрезала Таисия и медленно, шаг за шагом, повела мужчину в свободную палату на втором этаже.
Она понимала, что нарушает все инструкции. Десять протоколов, два приказа главного врача и устав хосписа — всё летело в тартарары. Но плевать. Она была готова заплатить штраф из своей нищенской зарплаты, уволиться, пойти под суд — лишь бы этот чужой, страдающий человек не захлебнулся собственной кровью на кафельном полу.
Тогда она ещё не знала, что эта ночь перевернёт её жизнь на сто восемьдесят градусов.
— Ложитесь, — велела она, помогая мужчине забраться на койку. — Сейчас я вас послушаю. Где моя трубка? Чёрт, всё на посту.
Она сбегала за стетоскопом. Вернулась. Проверила тоны — ах, как она ненавидела себя за то, что не врач, не умеет толком интерпретировать шумы! Но даже её фельдшерских навыков хватило, чтобы понять: никакого инфаркта.
Сердце звучало ровно, как шведский хронометр. Дыхание чистое. Давление — чуть выше нормы, но для мужчины под семьдесят — в пределах погрешности.
— У вас сердце космонавта, — растерянно сказала Таисия. — С таким сердцем жить да жить. Откуда же боль?
Мужчина замялся. Скосил глаза в сторону, потом взглянул прямо на неё — и в этом взгляде было что-то несообразное. Слишком пристальное внимание для бродяги. Слишком холодный расчёт для человека, который только что едва не рухнул замертво.
— Может, отравился? — предположил он тихо.
Таисия не поверила, но спорить не стала.
— Я поставлю капельницу, — сказала она. — С физраствором и витаминами. Вреда не будет. А утром вас посмотрит врач. Только пообещайте мне одну вещь.
— Какую?
— Не сбежите до утра. Аккуратно, я в вену.
Она поставила периферический катетер с третьей попытки — вены у мужчины были слабые, склерозированные. Зафиксировала систему. Укрыла его вторым одеялом, хотя в палате было тепло.
Всю ночь она заглядывала в четырнадцатую палату. Каждый час. Слушала дыхание, проверяла пульс, смотрела, не покраснел ли катетер. А когда он просыпался — они разговаривали.
Таисия сама не заметила, как потекла. Сначала о погоде, потом о пациентах, потом вдруг — об отце. О том, как он умирал. О том, как она бросила университет и потеряла шесть лет жизни. О том, что теперь она — санитарка, но по ночам тихо ненавидит себя за то, что не осмелилась вернуться.
— Я боюсь, — прошептала она под утро. — Боюсь, что уже поздно. Что моя мечта сгнила вместе с отцовским сердцем. Слышите? Я могла бы быть нейрохирургом. А вместо этого я меняю памперсы взрослым людям.
Мужчина молчал. Он смотрел на неё с такой странной, отеческой болью, что Таисия запнулась.
— Простите, — сказала она, вытирая слёзы. — Не знаю, почему вам это рассказываю. Вам, чужому человеку.
— Потому что вы устали быть сильной, — ответил мужчина просто. — Иногда чужой — это лучший собеседник. Ему не страшно открыться. Он не осудит, потому что ему всё равно.
— Вам не всё равно, — заметила Таисия. — Вы слушаете так, будто я несу что-то важное.
Он не ответил. Только отвернулся к стене.
Утро пришло не с рассветом — с криком.
В палату ворвался Валентин Романович, за ним — две санитарки и Марфа Степановна, которая почему-то приехала на час раньше. Лицо её сияло злорадством — сразу стало ясно, что кто-то успел настучать.
— А ну вон отсюда, бомж! — заорал Можайский. — Девочки, вышвырните его на мороз!
— Это всё Соболева! — заверещала толстая санитарка Нюра. — Это она его привела! Мы не пускали!
— Соболева! — рявкнула Марфа Степановна. — Где ты, святоша? Иди сюда, ответ держать!
Таисия выскочила из процедурной, где набирала лекарства для утреннего обхода. Встала перед дверью палаты и развела руки в стороны — живым щитом.
— Не троньте его, — сказала она. — Он болен. У него кризис. Он не выдержит холода.
— Ах, она ещё учит меня! — Можайский побагровел. — Ты кто, Соболева? Убогая санитарка, недоучка, которая не смогла доучиться даже до фельдшера! Катись отсюда!
— Я возьму ответственность на себя, — повторила Таисия, чувствуя, как предательски трясутся колени. — Просто обследуйте его нормально. Послушайте по-человечески. Вы же врач, Валентин Романович. Клятва, в конце концов!
— Клятва? — зашипел заведующий. — Ты мне про клятву? Вологодской грамоте тебя учили?
— Вот ты и попалась, Соболева, — тихо, с наслаждением произнесла Марфа Степановна, вынимая телефон. — Сейчас я звоню главному. И ты вылетишь отсюда с таким волчьим билетом, что ни одна больница не возьмёт. Даже ветклиника.
Она уже набирала номер, когда в коридоре раздался звук тяжёлых шагов.
Все обернулись.
В конце коридора стоял невысокий плотный мужчина лет пятидесяти пяти. Короткая стрижка, дорогое пальто, ботинки из мягкой кожи, отполированные до зеркального блеска. Он смотрел на разъярённую Марфу Степановну, на отступающего Валентина Романовича, на побледневшую Таисию — и уголки его губ медленно ползли вниз.
— Что здесь происходит, чёрт возьми? — спросил он спокойным, ледяным голосом.
Это был Матвей Ефимович Корсаков — главный врач «Тихой гавани».
Но вместо того, чтобы подойти к заведующему, он повернулся к двери палаты, шагнул внутрь и низко поклонился.
— Ростислав Янович, — сказал он. — Извините ради бога. Я не знал, что вы сегодня. Предупредили бы…
В палате повисла мёртвая тишина.
Мужчина, которого все принимали за бродягу, медленно сел на кровати. Стянул с головы грязную вязаную шапку. Отряхнул куртку.
— Ничего, Матвей Ефимович, — сказал он вдруг совершенно другим голосом — звучным, поставленным, властным. — Всё правильно. Эксперимент должен быть чистым. И чем неожиданнее, тем точнее результат.
Он встал. Поправил воротник куртки — и в этом жесте вдруг проявилась выправка человека, привыкшего командовать.
— Позвольте представиться. Ростислав Янович Громов. С сегодняшнего дня я — куратор от министерства по вашему региону. А с понедельника — ваш новый главный внештатный специалист по паллиативной помощи. И сегодня я проводил проверку. В режиме реального времени.
Он перевёл взгляд на Валентина Романовича.
— Вы, коллега, тяжело больны. Не пациент в палате — вы. Больны чёрствостью. Игнорировать больного только потому, что он выглядит как бездомный — это не врачебная ошибка. Это нравственное падение.
Валентин Романович открыл рот. Закрыл. У него посерели губы.
— Марфа Степановна, — продолжил Громов, — ваша карьера в системе здравоохранения сегодня же заканчивается. Я навёл справки. Ваши махинации с препаратами, с бухгалтерией, с подставами сотрудников — всё это теперь в открытом доступе. Увольнение без права на госслужбу.
Марфа побелела.
— Вы не имеете права, — прошептала она. — У меня связи… Я пожалуюсь…
— Жалуйтесь, — равнодушно ответил Громов. — Только моя фамилия Громов. И мой отец — заместитель министра. Я, знаете ли, в этих коридорах вырос. Ваши связи — это детский лепет.
Потом он повернулся к Таисии — и его лицо разгладилось.
— А вы, — сказал он тихо, — вы — надежда. Вы — единственная, кто подошёл. Кто не побрезговал. Кто вспомнил, что такое сострадание. Я следил за вами несколько часов. Смотрел, как вы слушаете дыхание. Как заботливо поправляете одеяло. Как плачете, рассказывая о своём отце.
Таисия застыла, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Ваш отец — Пётр Ильич — умирал у вас на руках от сердечной недостаточности. Я знаю. Я видел ваши слёзы. И я видел вашу силу.
— Откуда? — выдохнула она.
— Ваши университетские преподаватели — старые друзья нашей семьи. Они мне всё рассказали. Когда я искал кандидата на такой эксперимент — человека, который не пройдёт мимо чужой беды — они назвали вашу фамилию.
Он достал из внутреннего кармана пальто запечатанный конверт и протянул ей.
— Это восстановление в медицинском университете. С зачётом всех пройденных ранее курсов. Стипендия. И моё личное поручительство. Через четыре года вы станете врачом. А после ординатуры — я жду вас в федеральном центре нейрохирургии.
Таисия не верила своим ушам.
— Я… я не знаю, что сказать…
— Скажите «да», — мягко произнёс Громов.
— Да, — выдохнула она. — Спасибо… Да…
И тут же разрыдалась — в голос, по-детски, уткнувшись в грязную куртку главного специалиста министерства, который час назад притворялся умирающим бомжом.
Увольнение Валентина Романовича состоялось в тот же день. Марфа Степановна подала заявление по собственному — но Громов успел отправить своё представление в департамент, и её карьера рухнула в одночасье. Те, кто боялся её годами, вдруг заговорили. Нашлись и фальсификации отчётов, и поддельные рецепты, и даже история с препаратом, который она подменяла на более дешёвый, а разницу клала в карман.
Таисия получила письменную благодарность, премию в размере трёх окладов и освобождение от ночных дежурств. Но она не ушла из хосписа — осталась работать до самого восстановления, помогая тем, кто уже не мог сам себе застегнуть пуговицы.
Rostislav Jonovich Gromov est devenu notre hôte. Il s’agit d’une étude du secteur d’activité, consultée par le personnel de votre clinique. Il n’y avait pas de Laskov dans ce pays — ils ont gagné en force, mais Taisya a vu dans leur autre affaire. Il s’agit donc d’un médicament, d’un additif, qui n’est pas encore disponible.
Cette année, l’université s’est rendue à l’extérieur. Il y a deux ordonnances — névralgie, microchirurgie de la colonne vertébrale, pathologie associée à la maladie. Il s’agit d’un fanatique qui veut travailler à la bibliothèque, à la pratique de la réanimation et au travail en classe. Спала по четыре часа в сутки — и просыпалась с одной мыслью: «Я сделаю это».
Aujourd’hui, lors de la première utilisation de votre ordinateur, vous n’avez pas besoin de vous déplacer. Только первые две муты. Il y a des gens qui ont utilisé un scalpel et une anesthésiste:
— Начинаем. Первый разрез.
L’opération doit être effectuée avec des montres de qualité. Taisiya a été chef d’entreprise — il y a un certain nombre de centres d’intérêt. Une fois sur place, il y a une fois que le patient s’est rendu compte qu’il n’y avait pas de problème. Je suis à la maison.
«Всё, — подумала она. — Je suis à la maison».
Voici ce que le docteur Soboleva a reçu de la part du médecin généraliste au centre fédéral, qui est en poste à Gromov. — стояла перед первокурсниками медицинского университета. J’aimerais y aller avec un homme. C’est vrai, c’est vrai, avec de gros verres.
J’ai découvert cette histoire.
— Je me suis occupé de vos filles, de leur père et de leur nuit, — j’ai parlé d’un médecin, d’une femme. — Mes collègues ont appris à me voir en ce moment. La clé est dans le cabinet. Il n’y a pas d’hôtel à visiter. Je vais l’aider.
Il y avait des auditeurs.
— À ce moment-là, c’est un « grand » — замминистра в пальто, который проверял наше человеческое достоинство.
Les étudiants ont été reçus.
— Не ждите, что кто-то придёт и проверит вас, — продолжила Таисия. — Ne vous inquiétez pas pour la sécurité, pour l’inspection, pour votre achat dans la maison. C’est exactement ce que vous avez prévu ce jour-là — c’est exactement votre histoire. Ne me propose pas de bol. C’est pourquoi c’est ce que vous avez prévu. Il s’agit donc d’un groupe, d’un groupe et d’un autre. Je pense que ce sont des gens — клянусь вам — это спасёт не только его жизнь. C’est ce que vous avez à faire ensuite, car vous ne devez pas vous occuper de votre artère.
Ensuite, vous avez besoin d’un interrupteur pour les affaires. Il s’est avéré que la pourriture était bonne et que vous n’aviez pas de boissons délicieuses dans les verres. Il y a trois jours que son professeur est professeur et il raconte son histoire d’étudiant — pour l’hygiène, ce n’est pas prévu прикоснуться к грязному, умирающему человеку, и про то, что иногда самые грязные куртки скрывают самые чистые намерения.
Taisiya zakonchila lekciю, выключила микрофон и вышла на улицу.
C’est vrai. J’ai trouvé le fond d’écran. Il s’est avéré qu’à ce moment-là, vous pourriez le faire, à ce jour-là, vous montrer à côté d’Ilitch et de votre maison.
«Я справилась, папа», — прошептала она.
Je viens de rentrer chez moi — allez à l’exploitation de votre maison.
