Chaque jour dans le spa “Солнечный берег” il y avait des invités, des gens dans la maison et dans la région sauvage. Elena Pavlovna a consulté la liste des stars — dans les rues centrales, où elle a trouvé un restaurant dynamique. Une arnaque qui s’est produite en belgique, vous avez trouvé des micro-ondes, mais Elena, avant son coucher, a été prouvée par une petite fille, un vrai plaisir. pas vrai пылинки с лазурного льна своего сарафана. Lors de vos achats, un petit voyage a eu lieu à un prix raisonnable — vous vous êtes rendu dans un magasin d’aéroport avant de l’acheter. En fait, dans ce contexte de transition, vous serez bientôt en mesure de vous aider à faire face à ce qui se passe, « вечернее », словно Il s’agit d’un petit endroit qui en profite avant son arrivée. Est-ce que, comme vous ne l’avez pas fait, pour les kilomètres de votre maison, vous pourriez faire en sorte que ce petit jeu soit parfait ?
J’ai prévu que mon verre de crème soit aussi bon que possible. Zahar Seminovitch Lisovsky, homme d’un corps de métier, a dit non à son homme gracieux, qu’il t’a aidé, привыкших к Bien sûr, je ne suis pas sûr que ce soit le cas. Il y a bien des gens qui aiment la nuit, il y a des fonds. Le vrai roi, le premier secrétaire se trouve à côté de lui, peut-être qu’il y a une ruba sans qu’il y ait des filles, à l’heure, c’est vrai Il y a beaucoup de gens qui ont des cheveux dans leur peau, mais qui sont également en contact avec la cire d’abeille. Pour cela, il n’y a pas de voiture ni de nom dans l’état actuel – vous avez vraiment besoin d’une voiture, mais c’est une scène.
— Вы позволите разделить с вами тишину? — спросил он, не спрашивая разрешения присесть. Голос у него был глубокий, обволакивающий, словно сама гармония этого усыпанного звёздами часа говорила его устами. — Иногда слова только мешают слушать, как пахнет ночная фиалка.
Лена улыбнулась, поправляя прядь тёмных, отливающих медью волос.
— Вы невероятно точно выразились, — откликнулась она. — Разделить тишину… это целое искусство. Обычно люди боятся пустоты в разговоре и спешат заполнить её чем попало.
— С вами, Елена, даже молчание обретает особый, я бы сказал, целебный смысл. Хотя, признаюсь, я всегда рад и беседе, — он чуть развернулся к ней, заслоняя плечом свет фонаря. В его карих, почти чёрных в сумерках глазах плясали золотые искорки. Он выделял её. С первой же встречи в столовой, когда она вошла в том самом васильковом платье, Лена почувствовала этот взгляд — тяжёлый, но приятный, словно титул королевы бала.
— А я вчера ждал вас на террасе, у ротонды, — продолжил он с лёгким укором. — Там был потрясающий квартет, играли танго. Вы не любите танцевать, или музыка Пьяццоллы не входит в сферу ваших пристрастий?
— Что вы, обожаю. Но вчера, — она вздохнула, оглядывая потемневший парк, — воздух после заката был такой чистый, такой сладкий, что ноги сами понесли меня вниз, к реке. Я просто не смогла устоять перед зовом лунной дорожки на воде.
— Значит, вы цените живую природу выше светских условностей, — Захар сделал почти незаметное движение, и его пальцы легко, будто случайно, коснулись её запястья. По коже Елены пробежал быстрый, колючий холодок, словно от статического электричества. — Это редкое качество. Позвольте пригласить вас прогуляться сегодня? Не по аллеям, где дышат в затылок, а по одному моему личному маршруту. Я открыл его на третий день, как приехал. Там, за старым плодовым садом, есть тропа, ведущая на пригорок. Вид на долину и излучину реки Звеницы — фантастический. Я всё искал того, с кем можно разделить это ощущение торжества природы. И вот, кажется, нашёл.
Он мягко, но настойчиво накрыл её ладонь своей, чуть сжимая пальцы. Елене на миг показалось, что она слышит, как где-то в глубине его грудной клетки работает мощный, ритмичный мотор. «А почему бы и нет? — подумала она, глядя на пару, плывущую мимо в танцевальный павильон. — Всего лишь прогулка. Надоело бояться каждого куста, а с мужчиной идти куда спокойнее». Ей вдруг отчаянно захотелось доказать самой себе, что она ещё способна на легкомысленные, спонтанные поступки.
— Какая у вас удивительно тонкая рука, — прошептал Захар, поднося её ладонь ближе к глазам, словно изучая антикварную вещь. — Линии судьбы говорят, что вам не хватает в жизни ярких красок.
Она не стала спрашивать, есть ли у него кольцо. Здесь, в мире лечебных ванн и минеральной воды, большинство отдыхающих оставляли свои социальные маски в чемоданах, предпочитая лёгкую, ни к чему не обязывающую анонимность. Это была игра, правила которой понимали все.
— Знаете что? — вдруг решительно сказал Захар, поднимаясь. — Пойдёмте прямо сейчас. Зачем ждать ужина? Сейчас как раз тот самый час, когда солнце цепляется за макушки гор, и свет становится живым и текучим, как мёд. А после прогулки я угощу вас настоящим глинтвейном в охотничьем зале — я знаю, там у бармена припрятаны специи, которых нет в общем меню.
Она подала ему руку, и он подхватил её с элегантностью потомственного аристократа. Елена взяла ридикюль, и они двинулись по дорожке к старому саду. Она шла, чуть запрокинув голову, вдыхая запах антоновских яблок и нагретой за день листвы. Внезапно, споткнувшись о едва заметный корень, она взмахнула рукой, и белоснежная сумочка, описав в воздухе дугу, шлёпнулась прямо в середину большой дождевой лужи, притаившейся в тени разросшегося жасмина. Грязная вода, смешанная с прошлогодней листвой и глиной, мгновенно впиталась в дорогую кожу.
— Ах! — только и выдохнула Елена, замерев от контрастного зрелища: символ новой, беззаботной жизни лежал в придорожной грязи.
— Пустяки, дело житейское, — Захар ловко, двумя пальцами, подцепил ридикюль, ставя его на траву. — Сейчас всё исправим.
Лена, достав платок, принялась судорожно тереть пятно. Ткань размазывала грязь, оставляя мерзкие серые подтёки. Безнадёжно испорченная вещь.
— Мне нужно срочно в номер, попробую отмыть специальной пенкой, — расстроенно сказала она. Настроение было сбито.
— Леночка, я подожду вас здесь. Или, — он перехватил её взгляд и, словно пробуя воду, перешёл на интимное «ты», — давай договоримся иначе. Я буду ждать тебя у ротонды ровно в десять. Только не опаздывай, я приготовлю для тебя сюрприз.
Она кивнула, не глядя на него, и быстро, почти бегом, направилась в корпус. В номере, подставив испорченную вещь под струю воды, она методично терла пятно, но грязь въелась в микроскопические поры. И вдруг, стоя в ванной комнате, отделанной кафелем цвета морской волны, Елена отчётливо поняла: ридикюль не отмоешь. И дело не в коже, а в чём-то гораздо более глубоком. Она подняла глаза на своё отражение в зеркале. Красивая, ухоженная женщина тридцати восьми лет, смотрящая чуть испуганно. Чувство, которое она гнала от себя всю эту неделю, настигло её именно сейчас — липкое, раздражающее чувство ненужной игры. Это наваждение, этот флирт с Захаром был таким же чистым и новым, как эта сумка, пока не упал в лужу реальности. Она вдруг сравнила свои заигрывания с красавцем Лисовским именно с этой грязной лужей посреди райского сада.
Её размышления прервал звонок мобильного. На экране высветилась фотография дочери.
— Мамуль, привет! — в трубке раздался запыхавшийся голос Полины, но говорила она куда-то в сторону, перекрикивая шум. — Выше горшок ставь, сейчас обвалится! Ой, мам, привет! Тут папа решил устроить вечер домашней кухни!
В трубке что-то грохнуло, послышался детский плач и мужской бас, виновато бубнящий что-то про рассыпанную муку.
— Алло! Лена! — в трубке раздался голос мужа, Виктора. — Не слушай их, у нас всё под контролем. Просто мы с Ванькой и Машкой решили приготовить сюрприз к твоему приезду — лазанью. Рецепт, сам понимаешь, выгуглили, но итальянский язык, видимо, нам пока не поддаётся. Тут, кажется, болоньезе скоро будет на потолке.
— Вить, ну купил бы детям пиццу, и дело с концом, а я бы приехала и приготовила, — улыбнулась она, прижимая трубку плечом к уху.
— Никакой пиццы! Ты отдыхаешь, набираешься сил, значит, встречать тебя должен курорт из забот и… еды. А у нас тут не курорт, а филиал сумасшедшего дома. Но мы стараемся. Знаешь, — голос Виктора стал тише, интимнее, — без тебя здесь всё не так. Кровать холодная, кофе невкусный, и даже дети орут громче обычного. Я уже навигатор проложил. Давай я сорвусь, а? Завтра утром выеду, через восемь часов буду на месте. Заберу тебя, покажу, как я здесь без тебя скучаю.
У Елены предательски защипало в носу. Она только сейчас осознала, как чудовищно, до физической боли, она соскучилась по грохоту на кухне, по муке на полу, по тёплым ладоням Виктора и даже по детским капризам.
— Не смей выезжать на ночь глядя, — строго, но дрожащим голосом сказала она. — Дождись меня. Я приеду через четыре дня. И не автобусом. Как и договаривались, встретишь меня на вокзале.
— Никаких вокзалов. Я сам за тобой приеду. Не обсуждается.
Поговорив с внуками, которые наперебой рассказывали о том, как дедушка перепутал соль с сахарной пудрой, и о том, что тесто убежало из кастрюли, Елена нажала отбой. Она посмотрела на часы. До встречи с Захаром оставалось полчаса.
Она медленно сняла вечерний сарафан, повесила его в шкаф и надела простой домашний халат. Достала из мини-бара крошечную бутылочку яблочного сока, вылила в стакан и села в кресло у окна. В парке уже зажглись гирлянды, и она видела, как по аллее к ротонде, засунув руки в карманы, прогулочным шагом направился Захар. Его силуэт был безупречен. Но в груди у Елены не ёкнуло.
Захар Семёнович ждал ровно двадцать минут. Он смотрел на часы, поправлял безупречный узел галстука, вглядывался в тёмную аллею, ведущую к третьему корпусу. Он был красив той самой мужественной, волчьей красотой, от которой у многих дам кружилась голова. Но Лена смотрела на него из темноты своего окна и не испытывала ничего, кроме лёгкой благодарности за урок.
Она вдруг отчётливо, в мельчайших подробностях вспомнила не курортный роман, а зиму в их городе Стожарске. Как Виктор, промёрзший после работы, полез на антресоли за старой гирляндой, потому что внукам понадобился «Новый год сегодня, а не завтра». Как он упал со стремянки в сугроб из старых пальто, и как они хохотали до слёз, заваривая потом чай с малиной на кухне, где пахло хвоей и мандаринами. Это и было её настоящей жизнью. Не выглаженной, не серебристой, а живой, в муке и смехе.
Ридикюль с несмываемым пятном она достала из ванной, аккуратно застегнула молнию и убрала на дно чемодана. Она больше не будет пытаться отстирать его здесь. Она отвезёт его домой. Там, в их большой ванной, есть специальный пятновыводитель, который Виктор покупал для её светлых пальто. Уж он-то точно знает, как бороться с грязью.
Утром она вышла на завтрак с лёгким сердцем. Захар сидел за угловым столиком и демонстративно пил кофе в одиночестве. Увидев Елену, он поджал губы и надменно отвернулся к окну, всем видом показывая оскорблённое достоинство. Елене это показалось скорее забавным, чем обидным. Она взяла творожную запеканку и подсела к одинокой женщине, с которой иногда здоровалась в бювете. Женщину звали Зинаидой Львовной, и она отдыхала здесь по профсоюзной путёвке, в отличие от большинства платёжеспособной публики.
После завтрака Лена позвонила Виктору.
— Вить, у меня к тебе две просьбы, — сказала она, гуляя по аллее среди одуряюще пахнущих флоксов.
— Выполню любые две тысячи, — весело отозвался муж.
— Первая: приезжай за мной на день раньше. Я уже отдохнула, честное слово. Хватит с меня лирики и ландшафтов. Я хочу домой.
— Уже выезжаю! — засмеялся он.
— Вторая просьба. Когда приедешь, поставь машину на стоянку у шлагбаума и приходи пешком. Я покажу тебе одну тропу за старым садом. Там, говорят, открывается фантастический вид на реку и долину. И мне почему-то безумно хочется разделить это зрелище именно с тобой.
— А я-то думал, ты меня в ресторан поведёшь, местного карпа пробовать, — усмехнулся он. — А ты меня в горы тащишь. Ну, веди, Сусанин в юбке, покажешь свои красоты.
Закончив разговор, Елена остановилась у той самой лужи, где вчера испачкала ридикюль. Вода высохла, оставив на земле неровный пазл из сухой грязи. Она обошла это место стороной, сорвала веточку чабреца и вдохнула его пряный аромат. Всего четыре дня оставалось до конца её санаторной эпопеи. Четыре дня покоя и чтения романов в гамаке. Никаких прогулок при луне, никаких «особенных взглядов» и чужих серебряных пиджаков.
Когда она вернулась в вестибюль, администратор окликнула её:
— Воронцова Елена Павловна? Вам просили передать.
И протянула ей белый конверт. Лена вскрыла его. Внутри лежала открытка с видом горного ущелья и несколько строк, написанных убористым, летящим почерком:
«Милая Лена. Мне искренне жаль, что вчерашний вечер не состоялся. Должно быть, моя настойчивость показалась вам бестактной. Пусть будет так. Но я почувствовал в вас родственную душу и хочу, чтобы вы знали: мир курортных интриг — это не всегда грязь. Иногда это просто два одиночества, пытающиеся согреться под одной луной. Если передумаете, я в сосновом флигеле до воскресенья. Захар».
Елена несколько раз перечитала записку. «Два одиночества, пытающиеся согреться»… Нет. Она поняла, что больше не хочет быть одиночеством. Она часть целого — большого, шумного организма, который называется семьёй. И это целое не даст замереть даже в самую лютую стужу, не то что прохладным курортным вечером.
Она прошла в свой номер, аккуратно разорвала открытку на четыре части и бросила в мусорную корзину. Затем подошла к шкафу, достала телефон и набрала ещё одно короткое сообщение Виктору:
«Знаешь, оказывается, даже красивые новые вещи требуют стирки. Жду тебя. Безумно люблю. Захвати, пожалуйста, бутылку нашего домашнего вина из подвала, когда поедешь. Выпьем здесь за нас и за то, что мы не потерялись в этой суете. Твоя Елена».
Она нажала кнопку «отправить» и откинулась на подушки. За окном шумел ветер, трепал кроны лиственниц, и где-то далеко, на веранде охотничьего зала, одинокий мужчина заказал двойной глинтвейн. Специи были свежими, вино терпким, но пить ему пришлось одному. Зинаида Львовна, случайно проходившая мимо, отказалась разделить с ним компанию, сославшись на режим. Сценарий, который так красиво закручивал Захар Семёнович, дал трещину. А впереди у Елены была встреча с мужем и долгая прогулка без всякой грязи под ногами — только пыльная тёплая дорога, величественные горы и смех родного человека, который, наконец, увидит то, ради чего, как ему казалось, и затевался весь этот санаторный отдых.http://Вечер в санатории «Солнечный берег» дышал густым, настоянным на хвое и речной влаге воздухом. Елена Павловна выбрала скамейку у старой лиственницы — подальше от центральной аллеи, где гремел динамиками летний ресторан. Скамейка, выкрашенная в белый, уже пошла микротрещинами, но Елена, прежде чем сесть, всё же провела по ней ладонью, смахнув невидимые пылинки с лазурного льна своего сарафана. В руках она держала маленький ридикюль цвета слоновой кости — вещь, купленную в бутике аэропорта перед самым вылетом. Здесь, в этом царстве размеренного покоя, вошло в привычку после ужина непременно переодеваться во что-то особенное, «вечернее», словно каждый день был маленьким праздником, личным бенефисом перед самой собой. Где ещё, как не здесь, за сотни километров от домашних забот, позволить себе эту маленькую игру в беспечность? Она заметила его краем глаза ещё до того, как он подошёл. Захар Семёнович Лисовский, мужчина из третьего корпуса, двигался неторопливо, с той особой грацией, что бывает у людей, привыкших к вниманию, но не ищущих его нарочно. Он словно разрезал густой вечерний свет, источаемый фонарями. Светло-серый, почти серебристый пиджак сидел на нём безупречно, под ним угадывалась рубашка без единой складки, а тёмные, чуть тронутые на висках инеем волосы были уложены так, будто он только что покинул кресло столичного цирюльника. В этом налёте седины не было и намёка на старость — лишь спокойная уверенность зрелого человека, знающего себе цену. — Вы позволите разделить с вами тишину? — спросил он, не спрашивая разрешения присесть. Голос у него был глубокий, обволакивающий, словно сама гармония этого усыпанного звёздами часа говорила его устами. — Иногда слова только мешают слушать, как пахнет ночная фиалка. Лена улыбнулась, поправляя прядь тёмных, отливающих медью волос. — Вы невероятно точно выразились, — откликнулась она. — Разделить тишину… это целое искусство. Обычно люди боятся пустоты в разговоре и спешат заполнить её чем попало. — С вами, Елена, даже молчание обретает особый, я бы сказал, целебный смысл. Хотя, признаюсь, я всегда рад и беседе, — он чуть развернулся к ней, заслоняя плечом свет фонаря. В его карих, почти чёрных в сумерках глазах плясали золотые искорки. Он выделял её. С первой же встречи в столовой, когда она вошла в том самом васильковом платье, Лена почувствовала этот взгляд — тяжёлый, но приятный, словно титул королевы бала. — А я вчера ждал вас на террасе, у ротонды, — продолжил он с лёгким укором. — Там был потрясающий квартет, играли танго. Вы не любите танцевать, или музыка Пьяццоллы не входит в сферу ваших пристрастий? — Что вы, обожаю. Но вчера, — она вздохнула, оглядывая потемневший парк, — воздух после заката был такой чистый, такой сладкий, что ноги сами понесли меня вниз, к реке. Я просто не смогла устоять перед зовом лунной дорожки на воде. — Значит, вы цените живую природу выше светских условностей, — Захар сделал почти незаметное движение, и его пальцы легко, будто случайно, коснулись её запястья. По коже Елены пробежал быстрый, колючий холодок, словно от статического электричества. — Это редкое качество. Позвольте пригласить вас прогуляться сегодня? Не по аллеям, где дышат в затылок, а по одному моему личному маршруту. Я открыл его на третий день, как приехал. Там, за старым плодовым садом, есть тропа, ведущая на пригорок. Вид на долину и излучину реки Звеницы — фантастический. Я всё искал того, с кем можно разделить это ощущение торжества природы. И вот, кажется, нашёл. Он мягко, но настойчиво накрыл её ладонь своей, чуть сжимая пальцы. Елене на миг показалось, что она слышит, как где-то в глубине его грудной клетки работает мощный, ритмичный мотор. «А почему бы и нет? — подумала она, глядя на пару, плывущую мимо в танцевальный павильон. — Всего лишь прогулка. Надоело бояться каждого куста, а с мужчиной идти куда спокойнее». Ей вдруг отчаянно захотелось доказать самой себе, что она ещё способна на легкомысленные, спонтанные поступки. — Какая у вас удивительно тонкая рука, — прошептал Захар, поднося её ладонь ближе к глазам, словно изучая антикварную вещь. — Линии судьбы говорят, что вам не хватает в жизни ярких красок. Она не стала спрашивать, есть ли у него кольцо. Здесь, в мире лечебных ванн и минеральной воды, большинство отдыхающих оставляли свои социальные маски в чемоданах, предпочитая лёгкую, ни к чему не обязывающую анонимность. Это была игра, правила которой понимали все. — Знаете что? — вдруг решительно сказал Захар, поднимаясь. — Пойдёмте прямо сейчас. Зачем ждать ужина? Сейчас как раз тот самый час, когда солнце цепляется за макушки гор, и свет становится живым и текучим, как мёд. А после прогулки я угощу вас настоящим глинтвейном в охотничьем зале — я знаю, там у бармена припрятаны специи, которых нет в общем меню. Она подала ему руку, и он подхватил её с элегантностью потомственного аристократа. Елена взяла ридикюль, и они двинулись по дорожке к старому саду. Она шла, чуть запрокинув голову, вдыхая запах антоновских яблок и нагретой за день листвы. Внезапно, споткнувшись о едва заметный корень, она взмахнула рукой, и белоснежная сумочка, описав в воздухе дугу, шлёпнулась прямо в середину большой дождевой лужи, притаившейся в тени разросшегося жасмина. Грязная вода, смешанная с прошлогодней листвой и глиной, мгновенно впиталась в дорогую кожу. — Ах! — только и выдохнула Елена, замерев от контрастного зрелища: символ новой, беззаботной жизни лежал в придорожной грязи. — Пустяки, дело житейское, — Захар ловко, двумя пальцами, подцепил ридикюль, ставя его на траву. — Сейчас всё исправим. Лена, достав платок, принялась судорожно тереть пятно. Ткань размазывала грязь, оставляя мерзкие серые подтёки. Безнадёжно испорченная вещь. — Мне нужно срочно в номер, попробую отмыть специальной пенкой, — расстроенно сказала она. Настроение было сбито. — Леночка, я подожду вас здесь. Или, — он перехватил её взгляд и, словно пробуя воду, перешёл на интимное «ты», — давай договоримся иначе. Я буду ждать тебя у ротонды ровно в десять. Только не опаздывай, я приготовлю для тебя сюрприз. Она кивнула, не глядя на него, и быстро, почти бегом, направилась в корпус. В номере, подставив испорченную вещь под струю воды, она методично терла пятно, но грязь въелась в микроскопические поры. И вдруг, стоя в ванной комнате, отделанной кафелем цвета морской волны, Елена отчётливо поняла: ридикюль не отмоешь. И дело не в коже, а в чём-то гораздо более глубоком. Она подняла глаза на своё отражение в зеркале. Красивая, ухоженная женщина тридцати восьми лет, смотрящая чуть испуганно. Чувство, которое она гнала от себя всю эту неделю, настигло её именно сейчас — липкое, раздражающее чувство ненужной игры. Это наваждение, этот флирт с Захаром был таким же чистым и новым, как эта сумка, пока не упал в лужу реальности. Она вдруг сравнила свои заигрывания с красавцем Лисовским именно с этой грязной лужей посреди райского сада. Её размышления прервал звонок мобильного. На экране высветилась фотография дочери. — Мамуль, привет! — в трубке раздался запыхавшийся голос Полины, но говорила она куда-то в сторону, перекрикивая шум. — Выше горшок ставь, сейчас обвалится! Ой, мам, привет! Тут папа решил устроить вечер домашней кухни! В трубке что-то грохнуло, послышался детский плач и мужской бас, виновато бубнящий что-то про рассыпанную муку. — Алло! Лена! — в трубке раздался голос мужа, Виктора. — Не слушай их, у нас всё под контролем. Просто мы с Ванькой и Машкой решили приготовить сюрприз к твоему приезду — лазанью. Рецепт, сам понимаешь, выгуглили, но итальянский язык, видимо, нам пока не поддаётся. Тут, кажется, болоньезе скоро будет на потолке. — Вить, ну купил бы детям пиццу, и дело с концом, а я бы приехала и приготовила, — улыбнулась она, прижимая трубку плечом к уху. — Никакой пиццы! Ты отдыхаешь, набираешься сил, значит, встречать тебя должен курорт из забот и… еды. А у нас тут не курорт, а филиал сумасшедшего дома. Но мы стараемся. Знаешь, — голос Виктора стал тише, интимнее, — без тебя здесь всё не так. Кровать холодная, кофе невкусный, и даже дети орут громче обычного. Я уже навигатор проложил. Давай я сорвусь, а? Завтра утром выеду, через восемь часов буду на месте. Заберу тебя, покажу, как я здесь без тебя скучаю. У Елены предательски защипало в носу. Она только сейчас осознала, как чудовищно, до физической боли, она соскучилась по грохоту на кухне, по муке на полу, по тёплым ладоням Виктора и даже по детским капризам. — Не смей выезжать на ночь глядя, — строго, но дрожащим голосом сказала она. — Дождись меня. Я приеду через четыре дня. И не автобусом. Как и договаривались, встретишь меня на вокзале. — Никаких вокзалов. Я сам за тобой приеду. Не обсуждается. Поговорив с внуками, которые наперебой рассказывали о том, как дедушка перепутал соль с сахарной пудрой, и о том, что тесто убежало из кастрюли, Елена нажала отбой. Она посмотрела на часы. До встречи с Захаром оставалось полчаса. Она медленно сняла вечерний сарафан, повесила его в шкаф и надела простой домашний халат. Достала из мини-бара крошечную бутылочку яблочного сока, вылила в стакан и села в кресло у окна. В парке уже зажглись гирлянды, и она видела, как по аллее к ротонде, засунув руки в карманы, прогулочным шагом направился Захар. Его силуэт был безупречен. Но в груди у Елены не ёкнуло. Захар Семёнович ждал ровно двадцать минут. Он смотрел на часы, поправлял безупречный узел галстука, вглядывался в тёмную аллею, ведущую к третьему корпусу. Он был красив той самой мужественной, волчьей красотой, от которой у многих дам кружилась голова. Но Лена смотрела на него из темноты своего окна и не испытывала ничего, кроме лёгкой благодарности за урок. Она вдруг отчётливо, в мельчайших подробностях вспомнила не курортный роман, а зиму в их городе Стожарске. Как Виктор, промёрзший после работы, полез на антресоли за старой гирляндой, потому что внукам понадобился «Новый год сегодня, а не завтра». Как он упал со стремянки в сугроб из старых пальто, и как они хохотали до слёз, заваривая потом чай с малиной на кухне, где пахло хвоей и мандаринами. Это и было её настоящей жизнью. Не выглаженной, не серебристой, а живой, в муке и смехе. Ридикюль с несмываемым пятном она достала из ванной, аккуратно застегнула молнию и убрала на дно чемодана. Она больше не будет пытаться отстирать его здесь. Она отвезёт его домой. Там, в их большой ванной, есть специальный пятновыводитель, который Виктор покупал для её светлых пальто. Уж он-то точно знает, как бороться с грязью. Утром она вышла на завтрак с лёгким сердцем. Захар сидел за угловым столиком и демонстративно пил кофе в одиночестве. Увидев Елену, он поджал губы и надменно отвернулся к окну, всем видом показывая оскорблённое достоинство. Елене это показалось скорее забавным, чем обидным. Она взяла творожную запеканку и подсела к одинокой женщине, с которой иногда здоровалась в бювете. Женщину звали Зинаидой Львовной, и она отдыхала здесь по профсоюзной путёвке, в отличие от большинства платёжеспособной публики. После завтрака Лена позвонила Виктору. — Вить, у меня к тебе две просьбы, — сказала она, гуляя по аллее среди одуряюще пахнущих флоксов. — Выполню любые две тысячи, — весело отозвался муж. — Первая: приезжай за мной на день раньше. Я уже отдохнула, честное слово. Хватит с меня лирики и ландшафтов. Я хочу домой. — Уже выезжаю! — засмеялся он. — Вторая просьба. Когда приедешь, поставь машину на стоянку у шлагбаума и приходи пешком. Я покажу тебе одну тропу за старым садом. Там, говорят, открывается фантастический вид на реку и долину. И мне почему-то безумно хочется разделить это зрелище именно с тобой. — А я-то думал, ты меня в ресторан поведёшь, местного карпа пробовать, — усмехнулся он. — А ты меня в горы тащишь. Ну, веди, Сусанин в юбке, покажешь свои красоты. Закончив разговор, Елена остановилась у той самой лужи, где вчера испачкала ридикюль. Вода высохла, оставив на земле неровный пазл из сухой грязи. Она обошла это место стороной, сорвала веточку чабреца и вдохнула его пряный аромат. Всего четыре дня оставалось до конца её санаторной эпопеи. Четыре дня покоя и чтения романов в гамаке. Никаких прогулок при луне, никаких «особенных взглядов» и чужих серебряных пиджаков. Когда она вернулась в вестибюль, администратор окликнула её: — Воронцова Елена Павловна? Вам просили передать. И протянула ей белый конверт. Лена вскрыла его. Внутри лежала открытка с видом горного ущелья и несколько строк, написанных убористым, летящим почерком: «Милая Лена. Мне искренне жаль, что вчерашний вечер не состоялся. Должно быть, моя настойчивость показалась вам бестактной. Пусть будет так. Но я почувствовал в вас родственную душу и хочу, чтобы вы знали: мир курортных интриг — это не всегда грязь. Иногда это просто два одиночества, пытающиеся согреться под одной луной. Если передумаете, я в сосновом флигеле до воскресенья. Захар». Елена несколько раз перечитала записку. «Два одиночества, пытающиеся согреться»… Нет. Она поняла, что больше не хочет быть одиночеством. Она часть целого — большого, шумного организма, который называется семьёй. И это целое не даст замереть даже в самую лютую стужу, не то что прохладным курортным вечером. Она прошла в свой номер, аккуратно разорвала открытку на четыре части и бросила в мусорную корзину. Затем подошла к шкафу, достала телефон и набрала ещё одно короткое сообщение Виктору: «Знаешь, оказывается, даже красивые новые вещи требуют стирки. Жду тебя. Безумно люблю. Захвати, пожалуйста, бутылку нашего домашнего вина из подвала, когда поедешь. Выпьем здесь за нас и за то, что мы не потерялись в этой суете. Твоя Елена». Она нажала кнопку «отправить» и откинулась на подушки. За окном шумел ветер, трепал кроны лиственниц, и где-то далеко, на веранде охотничьего зала, одинокий мужчина заказал двойной глинтвейн. Специи были свежими, вино терпким, но пить ему пришлось одному. Зинаида Львовна, случайно проходившая мимо, отказалась разделить с ним компанию, сославшись на режим. Сценарий, который так красиво закручивал Захар Семёнович, дал трещину. А впереди у Елены была встреча с мужем и долгая прогулка без всякой грязи под ногами — только пыльная тёплая дорога, величественные горы и смех родного человека, который, наконец, увидит то, ради чего, как ему казалось, и затевался весь этот санаторный отдых.
