Красота — билет в один конец, и часто не туда
Vera Zayceva a parlé de cheveux, s’est mise en verre et s’est bien mise à l’aise. À l’heure actuelle, Pacha Viridov avait beaucoup de passagers, mais il avait deux minutes à parcourir pour le faire. Oui, vraiment. Il y a beaucoup de choses à faire en parallèle, à la fois et dans votre école. Avec cela, Vera ne s’est jamais comportée. Il ne s’agissait pas d’une fille qui mangeait des aliments et de la glace, mais qui s’amusait avec des gens qui se sentaient dans leur chambre.
— Чего лыбишься? — раздался скрипучий голос из кухни. — Опять этот Свиридов под окнами скачет? Eh bien, Vera, tu es en train de trouver une carte, tu vas la trouver. Ce n’est pas possible.
Вера поморщилась, не оборачиваясь. Le matériau principal, Tatьяне Petrovne, женщине, которую Вера привыкла считать своим главным жизненным «anti-примером».
— Maman, qu’est-ce que tu vas faire ? — лениво протянула Вера.
— Я начинаю? — Мать вышла из кухни, вытирая руки о застиранный халат. Il s’agit d’un moyen idéal pour les boissons gazeuses — en faisant preuve de bon sens dans les chambres de transport et en prenant soin de votre projet. vin. — Я тебе правду говорю. Подумаешь, королева. Je vous l’ai dit, — sur le palais du serviteur de l’État, j’ai trouvé un album photo potentiel. — Тоже красавица была. C’est quoi ?
Вера нехотя взяла альбом. Сквозь папиросную бумагу проступали снимки: девушка с льняными косами, улыбающаяся, тонкая, как берёзка. C’est exactement ce que “croissance”, sur ce qui se passe, n’est pas vrai. J’ai déjà vu des photos de mon fils. La situation était colossale. Il est vrai que vous avez des enfants avec vos filles et que vous êtes à la recherche d’une femme.
— Qu’est-ce que c’est que ça ? — вырвалось у Веры.
— А то и стало, — мать вдруг села на табурет, и голос её потерял привычную язвительность. — Думала, красота — это пропуск в рай. Ан нет, это билет в один конец, и часто — не туда. От красивых все чего-то хотят, а сами ничего не дают. Я, глупая, думала, что жизнь — это праздник, который мне за красивые глаза устроят. А жизнь — это базар, дочка. И тут надо торговаться уметь, а не глазками хлопать.
— Я не буду, как ты, — отрезала Вера, захлопывая альбом. — Слышишь? Ни за что.
— И не надо, — неожиданно спокойно ответила мать. — Кто ж тебя заставляет. Только имей в виду: если бы мне тогда, в твои годы, к моей мордашке приложить хоть немного ума… Эх, да что теперь…
Впервые Вера посмотрела на мать не как на надоедливый придаток к квартире, а как на живого человека. Человека, которому, оказывается, тоже было больно.
— Мам… — Вера присела на корточки рядом с ней. — А почему ты… ну… пьёшь-то?
— А ты как думаешь? — мать горько усмехнулась. — Чтобы забыть. Чтобы не выть по ночам от того, какую жизнь сама себе выбрала. Я ведь, Вера, детдомовская. И никому я на фиг не сдалась со своим горем. Только тебе.
Вера знала эту историю, слышала её сто раз, но сейчас она звучала иначе. Мать никогда не рассказывала её так подробно, так надрывно.
— Меня в шестнадцать выпнули из детдома, как цыплёнка из инкубатора, — начала Татьяна. — Клюй — не хочу, а где зерно искать — не объяснили. Поступила в техникум, на бухгалтера. Учиться я любила, легко мне давалось. Но вокруг-то — жизнь! Дискотеки, мальчики, девочки-подружки, которые только и знали, что шушукаться о нарядах. Я быстро вписалась. Кукла Таня, звали меня. Думала, если со мной дружат и парни сохнут — значит, я счастливая.
Она замолчала, глядя в одну точку. В комнате повисла тягучая тишина, нарушаемая лишь стуком мяча за окном.
— А знаешь, как я в детдоме оказалась? Не потому, что родители алкаши были, как я тебе врала. Врала, чтобы легче было. Чтобы ты не копалась. А правда хуже.
Татьяна глубоко вздохнула, собираясь с силами, словно перед прыжком в ледяную воду.
— Родители мои, твои бабка с дедом, молодые совсем были. Сами дети. Мать моя, Нина, забеременела в семнадцать, отца моего, Леонида, в восемнадцать расписали. Скандал был, но поженили. Сначала жили у её родителей, потом у его. Квартиру даже купили, кооперативную, помогли все. А потом… Лёня мой гулять начал. Загулял по-чёрному. Нина с дитём мыкается, устала, сил нет. Оставила меня ему как-то вечером, а сама к подружке пошла, проветриться. А он, папаша, вместо того чтобы с дочкой посидеть, отнёс меня к её родителям. Мол, забирайте, ваша дочь дитё бросила и гуляет. Те продержали ночь, утром на работу — и к нам домой. Никого нет. Они меня — к его матери. А у той — медовый месяц, она замуж только выскочила, не до внуков. Она меня обратно, к Нининым родителям, и послала их куда подальше.
Вера слушала, затаив дыхание. Это была не та скупая история про «лишили прав», которую она знала.
— Нина потом вернулась. На пару месяцев всё устаканилось. Потом снова. А потом… Лёня любовь нашёл. Настоящую. У матери моей мать умерла, отец быстро женился, и стало им не до дочери с внучкой. Лёня вообще от меня открестился. И Нина… она сломалась, Вера. Ей восемнадцать было. Она осталась одна, в пустой квартире, с ребёнком на руках, без денег, без помощи, и с чувством, что она — хуже некуда, раз от неё все отказались. Она думала, если отдаст меня, то сможет начать заново. Сначала временно, потом и навсегда. И подписала отказную. Легко вздохнула и упорхнула.
Мать замолчала, сцепив пальцы в замок так, что побелели костяшки.
— Я нашла её потом. Всю жизнь мечтала. Выследила, подошла. А она на меня смотрит пустыми глазами и говорит: «Девушка, вы ошиблись. Моя дочь умерла». И ушла. А рядом девчонка бежала, на пару лет меня младше, спросила, кто это. Она ответила: «Никто, просто человеку плохо стало». Понимаешь? Я для неё — никто. Мёртвый ребёнок, который воскрес и явился портить ей новую, счастливую жизнь без обузы.
По щекам Веры потекли слёзы. Она смотрела на мать и видела не алкашку в засаленном халате, а ту самую девушку с фотографии, которую предали все, кому она должна была быть дорога. Мать, которую никто никогда не любил просто так. Просто за то, что она есть.
— А мой отец? — еле слышно спросила Вера.
Татьяна криво усмехнулась, вытирая глаза уголком халата.
— А это, дочка, классика жанра. Сынок богатеньких. Приехал в общагу к другу, увидел меня, юную, глупую, красивую. Закружил голову. Наобещал с три короба. А как я сказала про беременность, так сразу мамочка его прикатила на чёрной «Волге». Вся общага из окон повысовывалась. Деньгами передо мной трясла, кричала, что я охотница за приданым, что я совратила её мальчика. Сказала, что у него невеста, и чтоб я исчезла. А я и не сопротивлялась даже. Сил не было. И гордости. Куда уж мне, детдомовской, против них?
Вера поднялась с колен. В голове у неё что-то переключилось, щёлкнуло. Весь её мир, где она была центром вселенной, где Пашка Свиридов и его ухаживания казались верхом достижений, вдруг показался мелким и никчёмным. Рядом стояла женщина, которая вынесла столько, сколько Вере и не снилось. И эта женщина была её мамой. Единственным родным человеком.
— Мам, — Вера шагнула к ней и обняла, крепко-крепко, как в детстве. — Прости меня. Я дура.
— Ты чего? — опешила Татьяна, застыв с поднятыми руками. — Ты чего, Вер? Случилось что?
— Случилось, — Вера зарылась лицом в материнское плечо, пахнущее больницей и дешёвым мылом. — Я поняла, какая ты у меня сильная. Я поняла, как я тебя люблю. И я никогда, слышишь, никогда тебя не брошу. Мы со всем справимся. Только не пей больше. Пожалуйста. Я тебя очень прошу.
Татьяна Петровна стояла, боясь пошевелиться. К ней никто и никогда не приходил с покаянием. К ней всегда приходили с претензиями. А тут её восемнадцатилетняя дочь, её красивая, гордая, колючая дочь, стояла и плакала у неё на плече.
— Верунчик… — прошептала мать, и голос её сорвался. — Доченька… я… я попробую. Ради тебя.
В тот вечер они проговорили до полуночи. Обо всём. О страхах, о надеждах, о том, как Вера боялась, что мать умрёт, а Татьяна боялась, что дочь повторит её судьбу. Когда Вера наконец уснула, Татьяна вышла на кухню, открыла заветный буфет, достала початую бутылку, долго смотрела на неё, а потом решительно вылила содержимое в раковину. Стекло звякнуло о стекло, когда она ставила пустую бутылку обратно.
Два года пролетели как один миг, наполненный работой, учёбой и тихой, непривычной семейной гармонией. Татьяна сменила работу. Ушла с сортировочной станции, устроилась в локомотивное депо помощником машиниста. Платят не намного больше, но чище и спокойнее. А главное — там не пили. Там нужно было держать голову холодной.
Вера училась в выпускном классе, и училась хорошо. Пашка Свиридов, который, как выяснилось, вовсе не был простым парнем с района, а сыном преподавателей университета, тоже готовился к поступлению. Они встречались, и Вера честно сказала ему: «Никаких глупостей. У меня планы. Я маме помогаю, мы сами всего добиваемся». Пашка только кивал и соглашался. Ему нравилась её новая серьёзность, её целеустремлённость.
Однажды весной, за пару месяцев до выпускного, Вера возвращалась из библиотеки и увидела маму… улыбающейся. Татьяна стояла у подъезда и разговаривала с мужчиной. Высоким, подтянутым, в очках, с сединой на висках. Он что-то рассказывал, а мама смеялась — легко, звонко, совсем не так, как она смеялась дома.
— Мам, привет, — Вера подошла ближе.
— А, Вер, знакомься, это Глеб, — мама слегка смутилась. — Мы… вместе работаем. В депо.
— Очень приятно, Вера, — мужчина протянул руку. — Глеб Аркадьевич. Много о вас слышал. Ваша мама вами очень гордится.
Вера внимательно посмотрела на него, потом на маму. Мама разрумянилась, глаза блестели. Она выглядела лет на десять моложе.
— Глеб Аркадьевич, а проводите маму до дома? А я тут в магазин зайду, — быстро сказала Вера и нырнула в дверь продуктового, оставив их вдвоём.
Вечером она застала маму на кухне задумчивой.
— Ну? — с порога спросила Вера.
— Что «ну»? — сделала вид, что не понимает, Татьяна.
— Рассказывай давай.
— Да рассказывать нечего, Вер. Мы с ним в одной школе учились. Он на два класса старше. Он тогда… нравился мне очень. А потом я с твоим отцом встретилась, дура была, всё испортила. Он потом женился, детей вырастил, развёлся. И вот встретились… Случайно.
— Случайно, — хмыкнула Вера. — Мам, ты посмотри на себя. Ты же расцвела. Иди к нему. Не упускай свой шанс. Ты заслужила счастье больше всех, кого я знаю.
— Да что ты, Вер, — отмахнулась Татьяна, но по глазам было видно, как ей важны эти слова.
Выпускной был особенным. Вера кружилась в вальсе с Пашкой в школьном зале, а в стороне стояла её мама — в красивом синем платье, с лёгкой укладкой, и разговаривала с Глебом Аркадьевичем. Классная руководительница, Марья Ивановна, подошла к Татьяне:
— Tatьяна Петровна, qu’est-ce que tu fais ? Je n’ai pas compris. Vous allez bientôt le faire ! Et où est Vera?
— Вера вон, танцует, — с гордостью кивнула Татьяна.
Au cours de cette dernière journée, c’est Vera qui a pensé à elle. Глеб Аркадьевич сделал маме предложение. Sans col, sans lysnego пафоса, просто взял её за руку и сказал: «Таня, хватит нам поодиночке. Je vais vous le dire.»
Là où on peut le faire, il s’est rendu dans sa maison et a utilisé son clavier : Vera avec Pacha, elle est rodée, pour son ami сыновей Elle, qui s’est retrouvée avec son fils et sa fille, a appris qu’elle se battait pour elle.
Je vais vous le dire.
C’est vrai. Je me trouve dans mon appartement de votre magasin, dans votre chambre d’enfant, Alёнка. Pacha, mon professeur, et moi-même, allons dans la cuisine de notre femme.
В дверь звонят. Вера открывает — на пороге стоит мама. Cela vous permettra de le faire, mais vous ne pourrez pas vous en empêcher. Подтянутая, с лёгкой улыбкой, в модном пальто. Mais non, ce n’est pas un délit.
— Babula! — Алёнка просыпается и спрыгивает с рук, бежит к Татьяне.
— Солнышко моё! — Татьяна подхватывает внучку на руки, кружит.
Mais, comme vous le savez, les femmes sont dans la cuisine. Пьют чай с тем самым тортом.
— Maman, — говорит Вера, глядя в окно на вечерний город, — я так счастLIва. И за себя, и за тебя. Vous n’êtes pas prêt à le faire.
— Представляю, дочка, — Татьяна гладит её по руке. — C’est ce que tu avais prévu. Vous avez tous dit, j’ai appris, j’ai pensé que ce n’était pas une affaire. J’ai été à la hauteur de ce que je connais. Ce n’est pas pour cela que c’est le cas.
— Maman, а расскажи Алёнке? Qu’est-ce qui se passe? C’est votre histoire. Pour votre travail, pour votre bébé, pour cela, vous devez vous efforcer de vous rendre à votre place, c’est à vous. Она должна знать, какая у неё сильная бабушка.
Cela vous amènera à vous occuper de votre maison.
— Страшно, Вер. Je ne peux pas le faire.
— Не пугать, а вдохновлять. Qu’en est-il de l’amour : si votre bébé est en train de vivre et d’être en colère, ce n’est pas votre cas. Ce que Nicolas n’a pas pensé, c’est que c’est vraiment. C’est ce que nous savons aujourd’hui. Mais ce n’est pas le cas.
Татьяна молчит долго. Il y a du verre, et dans aucun de ces verres, ce n’est pas un verre, mais des gens et des gens brillants.
— Хорошо, дочка. Расскажу. Je vais le faire. Je vais le dire.
Il y a des femmes qui s’en occupent et qui cherchent leur chien, leur propriétaire. Pour ce qui est de ce qui se passe, l’époque où se trouve le monde est bel et bien, le nouvel homme a une nouvelle histoire et une nouvelle histoire dans son univers. обязательно будет счастье.
Dans le cadre de la possession d’Albanie, celui-ci devrait connaître l’histoire de tous les bébés — l’histoire de chacun, comme vous l’avez fait Bien sûr, c’est le seul grand héros de ce monde — ce n’est pas du tout, pas du tout, un homme qui est tout à fait à la hauteur et à l’intérieur du pays. lubit tebia просто так.
À Pâques, il s’ensuit qu’il est dans la maison et qu’il y a une vérité et une surprise :
— О чём задумалась?
