Няня»: как чужая женщина стала матерью двоим

Il y a beaucoup de choses à faire — gastronomiques et délicieuses, comme le couteau dans le meilleur magasin. Кричал не просто ребёнок — кричала сама детская обида, замешанная на боли. Андрюшка Корнеев, мелкий, вихрастый, со сбитыми в кровь коленками, сидел посреди пыльной дороги и оглашал окрестности таким рёвом, c’est quoi воробьи с перепугу взмывали над крышами бараков.

— Я же говорила! Говорила: «Сиди на скамейке!» — всплеснула руками его мать, Надежда. Bien sûr, avec une grande précision dans l’environnement chimique, il n’y a pas de service de restauration, sur le point de savoir ce qui se passe, ce n’est pas le cas. споткнувшись о ржавый таз с геранью. — Андрюшенька, ну как же так?

Она присела перед сыном, бережно, будто он был хрустальным, отряхнула с коленок, подула на ссадину, приговаривая что-то ласковое, почти беззвучное. Malchik — единственная кровинушка, желанный и выстраданный — понемногу затихал, шмыгая носом и утыкаясь мокрым лицом в мамин халат. Je me suis rendu à mon domicile et je l’ai trouvé dans la prochaine maison, à l’occasion de cet article, la porte la plus ouverte. Je vais jouer, j’ai besoin de gens avec mon peuple – et je dois payer pour ça.

Dans ces trois bars, les gens s’occupent de la question de savoir ce que font les femmes, mais ils ont dit qu’Andrew avait un peu d’argent pour eux. bonjour. La maison est située dans le bureau « П » et elle est occupée par un propriétaire et un propriétaire marié. Удобства — водворе, вода — в колонке, отопление — печное, но народ здесь жил работящий, привычный к нехитрым радостям.

Ce n’est pas du café. Il s’agit actuellement d’une période de lecture, d’un certificat de stupéfiant, d’une description des produits et du produit de reproduction, du prix du produit. столбу:

— Начинаем утреннюю гимнастику! Вдо-о-ох! Вы-ы-ыдох!

Святые восьмидесятые. Alors, quand on parle de « Лесная », il s’agit d’un maître du maître et d’un lucom de tous les deux.

—Vidala? — Anna Stepanovna, la star de la cuisine avec son ami, s’est retrouvée avec son amie à son poste. — Вон Корнеева повела своего горлопана. Ревёт, как пароход. Alors que le projet se déroule, il en va de même pour le mois de septembre.

— Qu’est-ce que c’est ? Je n’ai pas pensé à ce que dit la dame, — отозвалась соседка, Clavdy Matveevna, протирая запотевшее стекло.

— Тьфу ты, Матвевна! C’est Nadejda, qui est en train de le faire. Вроде кладовщица она на хлебозаводе. Il y a un musicien, Sergei, dans le mécanicien qui travaille sur le robot, qui est à votre écoute, le technicien le maîtrise. La musique est géniale, mais pas vraiment.

Serge Corneva et sa fille ont fait des vidéos sans délai. Si ce n’est pas un travail, c’est tout à fait le maître : le nouveau tableau, c’est ce qu’il y a dans le futur. Il n’y a personne pour vous — c’est vrai, avec votre hôtel. Et les Nadejdes se sont retrouvés dans le futur, donc. Вот и мыкаLISь вдвоём сыном. Пока на работе — Андрей в яслях, а вечером да выходные — головная боль: с кем оставить?

К полудню двор оживал. Из школы, гремя пустыми портфелями, вылетала старшая ребятня. Тут же организовывалась футбольная коробка, и пыль столбом стояла до самого вечера. Девчонки, рассевшись на брёвнах, судачили о своём, демонстрируя друг другу самодельные наряды для кукол или фантики от конфет, которые считались настоящим сокровищем.

А в самом центре этого бурления, как капитан на мостике, восседал дед Матвей. Матвей Ильич — гармонист, душа компании и гроза местных алкашей. Его тельняшка, выцветшая до серости, но всегда чистая, была его визитной карточкой. Воевал он на Балтике, горел, тонул — но выжил. Жену схоронил годов пять назад, жил бобылём в маленькой каморке. Вытащит свою гармонь-хромку, тронет меха — и поплыла мелодия над дворами. Всё на слух играл, любой радиохит моментально подбирал. Увидит пробегающую мимо молодёжь — затянет «Листья жёлтые». Заметит баб на лавочке — хитро подмигнёт и выдаст «Ой, мороз, мороз».

Но стоило появиться во дворе женщине в тёмном платке, с прямой, как струна, спиной, как лицо деда Матвея каменело. Он хмурил кустистые брови, крепче сжимал гармонь и, глядя куда-то в сторону, начинал:

— Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг», пощады никто не жела-а-ает!

Звали ту женщину Меланья Савельевна. Лет пять назад Матвей Ильич, овдовев, пробовал к ней «подкатиться»: и дровишек подколет, и за водой сходит. Но Меланья — баба статная, самостоятельная, с характером твёрдым, как таганрогский камень, — его от ворот поворот дала. Мол, не ищи, Матвей, не пара ты мне. И с тех пор при виде её дед включал патриотический репертуар, выражая, видимо, всю глубину своей морской обиды.

Меланья же на его концерты внимания не обращала. Шла себе по двору, слегка покачивая полными бёдрами, выпятив грудь, словно нос корабля. Волосы, густые, с обильной сединой, она туго зачёсывала назад и собирала в тугой узел, прихватывая большим черепаховым гребнем. Жила она одна в крохотной комнатушке на первом этаже. Муж, вернувшийся с войны без ноги, помер давно, а Бог деток не дал. Комнатка её была бедной, но удивительно уютной: железная кровать с шариками, вязаные салфеточки на тумбочке, этажерка с книгами и герань на подоконниках. За цветами она ухаживала, как за малыми детьми — поливала, подкармливала, разговаривала с ними.

— Матвевна, глянь-ка в окно-то! — зашипела Анна Степановна, прикрывая трубой ладонь. — Картина маслом!

Клавдия Матвеевна оторвалась от сковороды с шипящей картошкой, высунулась наружу и ахнула. Через двор, держа за руку пятилетнего Андрейку Корнеева, величаво шествовала Меланья Савельевна. Пацан, в новеньких сандаликах и отутюженных шортиках, шагал гордо, вцепившись в твёрдую ладонь своей провожатой.

— Неужто нянькой заделалась? — выдохнула Клавдия.

— А то! — торжествующе прошептала Анна. — Корнеевы-то, видать, намучились. Решили няньку нанять. А у нас кто ж нянькать пойдёт? Меланья! Баба серьёзная, надёжная, детей любит, хоть своих и нет.

— А как же Матвей? — хихикнула Клавдия.

Из-за угла барака как раз донеслось надрывное: «…Не желает поща-а-ды!».

— Поёт, соколик, — вздохнула Анна. — Видать, крепко задела его Меланья.

Андрейка быстро окрестил няню по-своему. Язык не поворачивался выговорить такое длинное имя, и он просто и ёмко назвал её «няня». Меланья не возражала.

— Няня, а няня, а пойдём на карусели? А мороженого купишь? А когда папа с работы придёт? — сыпал вопросами мальчишка, и она, как ни странно, отвечала на каждый — терпеливо и серьёзно.

Корнеевы, Надежда и Сергей, относились к ней с подчёркнутым уважением, звали только по имени-отчеству и всегда извинялись, если задерживались. Платили негусто, но исправно, и частенько оставляли гостинцы: то масла пачку, то сахару.

Поначалу во дворе косились. Дети дразнились: «Нянька, нянька, Андрейкина мамка!». Но Меланья Савельевна нашла свой подход. Она напекла гору оладушек — пышных, румяных, политых вареньем из крыжовника. Вышла во двор, усадила Андрейку на лавочку и поставила перед ним тарелку. Запах поплыл такой, что вся ребятня, забыв про футбол, сбежалась, как воробьи на крошки. Меланья никого не гнала. Доставала из-под полотенца новые оладьи и раздавала всем, приговаривая:

— Ешьте, ребята, растите большими. Только Андрейку моего не обижайте.

С тех пор дразнилки прекратились. Андрейку если и звали, то просто «Андрюха», а Меланью за глаза стали уважительно называть «нянька Корнеевых». Она же, повязав поверх светлой кофты белый платочек концами назад, чинно вела пацана в парк на лодочки, в зоопарк или просто за хлебом в магазин. И фигура её — прямая, полная достоинства — казалась со стороны фигурой не наёмной работницы, а заботливой бабушки, ведущей любимого внука.

Время шло. Четыре года пролетели незаметно. Андрейка вымахал из несмышлёныша в первоклассника. Он уже стеснялся, когда во дворе его встречала няня. Старался держаться независимо, солидно — но стоило Меланье появиться у школы, как он, забыв про гордость, бежал к ней, хватал за руку и тараторил без умолку, делясь новостями. Дома, правда, она всё равно оставалась для него «няней».

— Мам, а няня сказала, что у неё герань зацвела, — сообщал он за ужином. Или: — Пап, а няня пирожков с капустой напекла, велела передать.

Корнеевы видели, что Меланья привязалась к мальчишке всей душой. И она сама чувствовала, что становится лишней. Андрей уже большой, сам из школы приходит, уроки делает. Не нужна ему больше нянька.

— Сергей, Наденька, — сказала она как-то вечером, зайдя попрощаться, — вы уж меня простите, но, видно, пора мне на покой. Вырос ваш орёл, сам себе нянька.

Корнеевы закивали, засмущались, стали благодарить, всучили конверт с премией. Меланья отнекивалась, но взяла. Расстались полюбовно. Андрей первое время бегал к ней в гости на пирожки, но постепенно бегать стал реже — школа, друзья, футбол.

И всё бы ничего, да только через полгода Сергей Корнеев снова постучался в дверь к Меланье. Сам пришёл, мял в руках кепку. За его спиной, в коридоре, переминалась с ноги на ногу зарёванная Надежда.

— Меланья Савельевна, — начал Сергей, глядя в сторону, — вы уж не обессудьте… Беда у нас… То есть не беда, а… ну, в общем, Надюха в положении. Врачи сказали — тяжело будет, на сохранение ложиться надо. А Андрюха… Справится он один? Мы вот… подумали…

Меланья стояла в дверях, сложив руки на груди, и слушала. Лицо её, обычно суровое, вдруг дрогнуло, разгладилось, и в глазах блеснули слёзы.

— Глупые вы, — только и сказала она. — Когда приходить-то?

С этого дня жизнь вошла в новую колею. Меланья Савельевна снова, как на работу, приходила к Корнеевым. Провожала Андрея в школу, встречала его, кормила обедом, следила за уроками. А по вечерам сидела с Надеждой, поила её чаем с ромашкой и рассказывала что-то своё, бабье, успокаивающее. И когда родилась маленькая Лизонька — крошечный комочек в кружевном конверте — именно Меланья Савельевна приняла её из рук акушерки, когда мать выписали из роддома.

— Ну, здравствуй, красавица, — прошептала она, и на глазах у неё опять выступили слёзы.

Клавдия Матвеевна и Анна Степановна теперь не подглядывали из окон — они просто привыкли видеть во дворе статную женщину, катящую перед собой новенькую коляску. Иной раз Надежда выходила с дочкой, садилась на лавочку, но чаще коляска принадлежала Меланье. Она гуляла с Лизой часами, показывала ей деревья, птиц, что-то напевала тихим, неожиданно ласковым голосом.

— Ишь ты, — качала головой Анна, — второе дитё нянчит. А ведь чужая, не родня.

— Какая ж она чужая-то? — возражала Клавдия, глядя, как Меланья склонилась над коляской, поправляя одеяльце. — Сердце-то не чужое.

Время шло. Лиза подрастала, делала первые шаги, держась за пальцы няни, лепетала первые слова. И первым словом, которое она выговорила осмысленно, было не «мама», а «няня». Услышав это, Меланья Савельевна расплакалась, прижав девочку к себе, а Надежда, стоявшая рядом, обняла их обеих и тоже заплакала.

Осенью Корнеевым пришла «бумага». Сергея, как ценного специалиста, повысили и переводили на новый, строящийся завод в соседнюю область. Посёлок там был новый, благоустроенный, с квартирами, со школой и садом в двух шагах. Конечно, они согласились. Но радость от нового назначения омрачалась одной мыслью: как же быть с Меланьей Савельевной? Бросать её здесь, одну?

За день до отъезда во дворе было шумно. Из подъезда выносили нехитрые пожитки Меланьи. Сама она ходила по соседям, раздаривала свои любимые цветы: Клавдии Матвеевне — огромный фикус, Анне Степановне — герань, поменьше, а Матвею Ильичу, который стоял в стороне с гармонью, достался алоэ в глиняном горшке.

— Возьми, Матвей, — сказала она просто. — Столетник. От всех хворей помогает. Прикладывай к ушибам, если что.

Дед Матвей крякнул, принял горшок, поставил его на крыльцо и вдруг, развернув гармонь, шагнул к Меланье. Народ притих. Ожидали, что он затянет своего «Варяга». Но Матвей Ильич тряхнул седой головой, растянул меха — и полилась совсем другая, незнакомая мелодия. Грустная и светлая, как прощальный луч солнца.

— C’est la même chose pour moi, — сказал он, когда отзвучали последние аккорды. — Pour toi, Melanie. Vous êtes là pour moi, c’est une star.

Меланья поклонилась ему в пояс.

— C’est vous qui êtes là, Matvey. Je ne cherche pas.

Sergei Cornéev s’est mis en contact avec lui, il s’en est sorti.

— Люди добрые, — начал он негромко, — спасибо вам за всё. Je ne suis pas avec Nadejda Reschil…. Je ne peux pas dire que je sois sans Melanie Savelevny. Она нам не нянька — она мать. И Андрюхе, и Лизке. Вот мы её с собой и забираем. Je suis désolé.

По толпе соседей прокатился удивлённый вздох. Clavdie Matveevna a envoyé des gens aux hommes.

— Господи, да как же так? Qu’en est-il de la communauté ?

— Комнату мы сдадим, — махнул рукой Сергей. — C’est une nouvelle maison. C’est notre maison.

Mélanie l’a dit, comme elle, je ne t’ai pas dit. Andreïka, un de ses parents désireux de le faire, l’a trouvé et l’a trouvé — comme s’il était dans sa vie. La petite Lisa, qui s’est occupée de la femme de Nadejda, s’est mise à ne pas porter de vêtements et a écrit pour notre jour :

— Non ! Non !

Quand un groupe s’est occupé de lui, dans sa relation avec le star du cinéma, il a un grand ficus, avec Melanie Савельевна, тронулся, вслед ему долго махали руками. Дед Матвей снова заиграл на гармони — но теперь уже не «Варяга», а ту, свою, грустную мелодию.

— Ишь ты, — прошептала Клавдия Матвеевна, вытирая слёзы краем фартука, — дожила баба до старости, а нашла семью.

— Не нашла, — поправила её Анна Степановна, глядя вслед уходящей машине. — Вырастила. Вокруг себя. C’est le sergent.

Un groupe s’est rendu compte que votre statut d’état actuel était celui des femmes avec des vêtements qui leur sont propres dans leur emploi actuel et leur liste. ficusa, её Il s’agit d’une conversation qui se déroule à l’extérieur — il est facile de se rendre à la maison principale et d’ouvrir la porte au nouveau, alors vous êtes dans votre maison.