Не в те Бережки, зато к самым родным людям

Серое небо низко нависало над тайгой — тяжёлое, будто набухшее влагой одеяло. Сани бежали ходко, полозья с тихим шипением резали слежавшийся наст, и только комья снега из-под копыт пегой лошадёнки по кличке Ветерок разлетались в стороны, добавляя суеты этому застывшему, онемевшему под зимой пейзажу.

— Ну, Лёха, держись! — Лёшка Черепанов, коренастый парень с рыжеватым чубом, выбившимся из-под шапки, хлопнул приятеля по спине. — Сейчас приедем — и такое начнётся! Девки бережковские, они же знаменитые на весь совхоз. Ударницы, красавицы, небось все при параде.

Сергей, которого все звали просто Серый, только хмыкнул, поправив на коленях тяжёлую сумку с подарками. Он был по натуре поспокойнее, рассудительнее, что ли.

— Ты бы, Лёха, поумерил пыл. Там не просто девки — там передовая бригада. Доярки, поди, с утра на ногах, устали. А ты со своими ухаживаниями.

— А ухаживания — лучшее лекарство от усталости! — Лёха подмигнул и, достав из кармана мятую гармошку-тальянку, пробежался по кнопкам. — Восьмое марта, Серый! Законный бабий праздник. Директор наш, Егор Петрович, сам сказал: «Поздравить по высшему разряду». А что есть высший разряд для бабы? Внимание, забота и чтоб мужик рядом был. Пусть даже временно. Запевай!

И он, не дожидаясь поддержки, затянул тонким, но довольно приятным голосом:

— Светит месяц, светит ясный, светит белая луна…

Серый вздохнул, но в душе у него тоже шевельнулось предвкушение. Действительно, праздник. Выбрались из своей Дубровки, где каждый день одно и то же: ферма, дом, ферма. А тут — дорога, лес, впереди — чужая деревня, незнакомые лица. Может, и правда, интересно выйдет.

Мысль о директоре пришла к нему не случайно. Егор Петрович Лузгин был мужик новый, года три как из города назначили, но уже успел зарекомендовать себя хозяйственником дотошным и справедливым. Вчера на планерке он сам вызвал Лёху и Серого.

— Тут такое дело, орлы, — сказал он, хмурясь в бумаги. — Из области грамота пришла на бригаду бережковскую. Надо вручить. И подарки захватите. В культмаге отоварился: платки там, конфеты. Восьмое марта на носу. В ногах правды нет, а на санях — самая что ни на есть. Дороги замело. Берите Ветерка в конюшне, он смирный, дорогу знает. В Бережки он не раз бегал, к тамошней конюшне. Так что не заблудитесь.

Вот и не заблудились. Только лес вокруг становился всё гуще, а дорога, и без того узкая, совсем пропала, превратившись в едва заметный след, петляющий между вековых сосен. Ветерок, до этого бежавший бодро, сбавил шаг, прядая ушами и словно прислушиваясь к чему-то.

— Лёха, — Серый насторожился, — а тот ли это поворот? По времени мы уже должны были доехать. Деревня-то, говорили, сразу за логом.

— Да брось ты, — отмахнулся Лёха, но гармошку убрал. — Ветерок не подведёт. Дед Федот с конюшни сказал: конь умный, сам куда надо свернёт. Вон, гляди, тропка накатанная. Значит, люди ездят.

«Тропка» действительно вилась, но больше походила на широкую лыжню. Она нырнула в распадок, где сумрак сгустился настолько, что пришлось щуриться. Ельник расступился неожиданно — и перед ними открылась маленькая, занесённая по самую макушку деревня. Домов десять-пятнадцать, приземистых, с сугробами до окон, жались друг к другу, будто греясь. Над одной из труб вился жидкий дымок.

— Приехали, — выдохнул Серый с облегчением. — Бережки.

Они въехали в деревню, разглядывая покосившиеся заборы и заколоченные ставни на некоторых избах. Жизнью здесь, казалось, не пахло. Только у одного дома, побольше остальных, с вывеской «Сельский клуб», крыльцо было расчищено до самого дерева.

— Что-то не видать передовой бригады, — с сомнением протянул Лёха. — Может, они все в клубе, гуляют уже?

Привязав Ветерка к покосившемуся столбу, парни подхватили сумку и вошли внутрь. Тёплый, спёртый воздух пахнул на них печным жаром, квашеной капустой и… неожиданно вкусной сдобой.

— Здорово, народ! — гаркнул Лёха с порога, привычно расплываясь в улыбке. — С праздником вас, с Восьмым марта!

И осёкся.

За длинным столом, покрытым выцветшей клеёнкой, сидели не девчата. За столом сидели бабушки. Много бабушек. В платках, в тёплых кофтах, с морщинистыми лицами и цепкими, живыми глазами. Их было человек двенадцать, и все они с нескрываемым интересом и добродушным удивлением уставились на вошедших.

— Ой, батюшки, — всплеснула руками самая бойкая, сидевшая во главе стола. — Гости-то какие! Вы откуда же это, соколики? Из Дубровки, что ли? К нам давненько никто не заглядывал, разве что участковый.

Серый, покрасневший до корней волос, толкнул Лёху локтем. Тот открывал и закрывал рот, пытаясь переварить увиденное.

— Мы это… — наконец выдавил он. — От Егора Петровича, значит. Директора совхоза. С поздравлениями. И грамоту везём. И подарки.

Бабушки оживились, зашептались.

— Это какой же Егор Петрович? Лузгин, что ли? — спросила другая старушка, помоложе, с хитринкой в глазах. — Слыхали про такого. Новый, говорят, хозяйственный. А грамоту-то нам за что?

— Ну как за что? — Лёха начал понемногу приходить в себя, решив, видимо, не портить торжество. — За труд, поди. За успехи. — Он развернул свернутую в трубочку грамоту и начал читать вслух: — «Награждается передовая женская бригада деревни Бережки…» — голос его дрогнул. — Бережки…

— Так это ж вы, милые, ошиблись, — ласково сказала та, что первой заговорила, представившись позже Анной Филипповной, местной заведующей клубом на полставки и главной заводилой. — Деревня наша не Бережки, а Заовражье. Бережки-то в другой стороне, верстах в пятнадцати отсюда, за Медвежьим логом. А мы тут, стало быть, совсем одни, забытые.

Повисла неловкая пауза. Серый готов был сквозь землю провалиться. Лёха растерянно вертел грамоту в руках. Но Анна Филипповна хлопнула в ладоши:

— А ну, девоньки, чего гостей пытаем? Люди с добром приехали, с мороза, с дальней дороги! Неча на пороге держать! Раздевайтесь, ребята, проходите к столу. У нас тут, считай, девичник. Восьмое марта всё ж таки. Хоть и старые мы девки, а праздник помним. И стол, сами видите, не пустой. Вон и соленья наши, и пироги с капустой, и картошечка с лучком, и наливочка яблочная, сама делала.

Парни только переглянулись. Отказываться было неловко, да и морозный воздух сделал своё дело — в животах заурчало. Сняв полушубки, они присели с краю, но бабушки тут же пересадили их на почётные места в центре.

— Да не тушуйтесь вы, — подбадривала их баба Нюра, самая старенькая, с глазами, выцветшими до небесной голубизны. — У нас хоть и не Бережки, а люди тоже хорошие. Все, поди, при деле. Я, вот, до самой пенсии в колхозе работала, справку имею. А это Катерина, она у нас по грибы-ягоды первая.

— А ну, Анна, давай-ка баян! — крикнула та самая Катерина, бойкая старушка с весёлыми морщинками вокруг глаз. — Пусть парни спляшут!

Анна Филипповна, недолго думая, достала с этажерки старенький, но бережно хранимый баян, растянула меха. И полилась музыка. Сначала задушевная, про «Ой, цветёт калина», а потом и плясовая, дробная, залихватская.

Лёха, чья природная жизнерадостность быстро взяла верх над смущением, подхватил бабку Катерину и пошёл с ней вприсядку, да так, что половицы заходили ходуном. Серый сначала стеснялся, но потом даже он, улыбаясь, захлопал в такт, а когда баба Нюра протянула ему рюмку прозрачной, чуть маслянистой жидкости, махнул рукой и выпил за здоровье хозяек. Наливка оказалась мягкой, пахла яблоками и летом, и сразу разлилась теплом по жилам.

— Это мы, Серёженька, сами давили, — пояснила баба Нюра, подкладывая ему пирожок. — У нас в Заовражье яблони-дички вдоль оврага растут. Яблочко мелкое, но наливка из него — пальчики оближешь. Кушай, милый, кушай.

Платки, которые парни достали из сумки, были встречены с неподдельной радостью. Каждая бабушка бережно разворачивала свой, примеряла, повязывала по-разному — и вскоре клуб заиграл новыми красками: ярко-красными, синими, зелёными пятнами на фоне скромных кофт.

— Прямо как девчонки расфуфырились! — смеялась Катерина, крутясь перед маленьким зеркальцем.

— Вы для нас сегодня и есть девчонки, — нашёлся Лёха, окончательно освоившись. — Самые лучшие, самые красивые! С праздником вас, дорогие!

Время полетело незаметно. Пели частушки — бабушки знали их великое множество, порой очень озорные, — вспоминали молодость, расспрашивали парней о житье-бытье в Дубровке, о новом директоре. Серый рассказал про ферму, про коров, про то, как Егор Петрович новую доильную установку обещал. Слушали его с вниманием, вздыхали, качали головами.

— Хороший, видать, мужик, — подвела итог Анна Филипповна. — Только до нас у него, поди, руки так и не дойдут. Мы ж на отшибе, никому не нужны. Дорогу зимой вообще не чистит никто. Вот так и живём.

Лёха, у которого от наливки и общего тепла на душе стало совсем хорошо, махнул рукой:

— А давайте мы к вам ещё приедем! Весной, на мотоцикле! У меня «Урал» с коляской, тридцать шесть лошадиных сил! Вмиг домчу любую из вас до райцентра, если надо.

— Ой, Лёшенька, спасибо на добром слове, — улыбнулась баба Нюра. — А мы тебе гостинцев соберём. И грибков, и яблочной пастилы.

Когда за окнами начало темнеть, парни спохватились.

— Ох, бабоньки, нам же ехать пора! — Лёха вскочил, чуть не опрокинув табурет. — Темнеет рано, в лесу заблудимся. Ещё раз спасибо вам огромное! Душевно посидели.

— И вам спасибо, что не побрезговали, — Анна Филипповна и ещё несколько женщин вышли проводить их на крыльцо. — Вы уж извиняйте, что не тех поздравили.

— Да ладно вам, — отмахнулся Серый, которому здесь стало по-настоящему хорошо и спокойно. — Может, оно и к лучшему.

Они уже отвязали Ветерка, как вдруг Лёха, уже забравшийся в сани, хлопнул себя по лбу.

— Стой! А грамота? Она же Бережкам! А платки? Мы ж их отдали!

— Ты что, предлагаешь сейчас зайти и отобрать? — тихо спросил Серый.

Лёха почесал затылок. Перед глазами стояли счастливые лица бабы Нюры в новом красном платке и благодарные глаза Анны Филипповны.

— Эх, — только и сказал он. — Поехали. Разберёмся завтра.

Всю обратную дорогу они молчали. Каждый думал о своём. Серый — о том, как обрадуются настоящие доярки из Бережков, когда узнают, что их грамота и подарки ушли каким-то забытым богом старухам. Лёха — о том, что скажет Егор Петрович. А Ветерок, словно чувствуя их настроение, бежал быстро и ровно, и вскоре впереди замаячили огни Дубровки.

Наутро их вызвал директор. Егор Петрович сидел за столом, нахмурившись и постукивая пальцем по развёрнутой карте района. Рядом, привалившись к стенке, стоял комсорг Володя Кротов, молодой парень в очках, который славился своим острым языком и любовью к розыгрышам.

— Ну, герои-любовники, — начал Егор Петрович без особого, впрочем, гнева. — Докладывайте. Как съездили? Барышень порадовали?

Лёха переступил с ноги на ногу, кашлянул в кулак.

— Так точно, Егор Петрович. Порадовали. То есть, не совсем так… В общем, не до тех доехали.

— Это как? — брови директора полезли вверх.

— А вот так, — вмешался Кротов, усмехаясь. — Вместо Бережков в Заовражье попали. Это, Егор Петрович, такая деревушка за Медвежьим логом. Там одни старухи живут, вдовы да одинокие. Ни дороги, ни света толком. Мы про неё и забыли совсем.

— В Заовражье? — переспросил Егор Петрович. Он полез в ящик стола, достал какую-то старую, пожелтевшую папку, полистал. — Заовражье… Так там же, по данным прошлой переписи, населения… — он присвистнул. — Восемнадцать человек. И все пенсионеры. А мы им, выходит, грамоту за трудовые успехи?

— Так они и обрадовались, — не выдержал Серый. — До слёз, можно сказать. Приняли нас, накормили, напоили. Платки эти… как примеряли, глаз не оторвать. А потом, когда узнали, что ошиблись, сами хотели всё вернуть. Но мы… не стали брать. Неудобно. Душевные они очень.

— А грамота? — строго спросил Егор Петрович.

— Грамоту мы… прочитали, конечно. Вслух. Но там название деревни, сами понимаете. Они и не поняли ничего, наверное. — Лёха опустил голову.

Кротов хмыкнул и отвернулся к окну, пряча улыбку. Егор Петрович минуту молчал, барабаня пальцами по столу. Потом встал, прошёлся по кабинету.

— Значит, душевные, говорите, старушки? — спросил он, остановившись напротив парней.

— Очень, — подтвердил Лёха. — Баба Нюра — ветеран труда, справку показывала. Катерина — по грибам-ягодам мастерица. Анна Филипповна — завклубом у них. Они, Егор Петрович, про дорогу говорили, что не чистят. И про печку в клубе, что разваливается.

Егор Петрович снова прошёлся по кабинету. Потом решительно направился к вешалке, снял полушубок.

— Володя, — бросил он Кротову. — Бери в гараже уазик, поедешь со мной. В Бережки. Девчат поздравлять, как положено: с опозданием, но с подарками. А потом… — он обернулся к Лёхе и Серому. — А потом, орлы, поедете с нами. В Заовражье это ваше. Покажете дорогу. И сами извинитесь перед бабушками за вчерашнюю путаницу. Хотя, судя по вашим рассказам, извиняться нам, наоборот, надо перед ними. За то, что забыли.

— Егор Петрович! — Лёха аж просиял. — А мы с собой чего-нибудь взять можем? Ну, кроме платков новых? У меня дома банка мёда есть, свой, с пасеки.

— И у меня, — подхватил Серый. — Сало домашнее, копчёное.

— Берите, — разрешил Егор Петрович, застёгивая пуговицы. — В хозяйстве пригодится. Только, Кротов, — обернулся он к комсоргу, — чтобы без шуточек сегодня. Люди пожилые, серьёзные. Им внимание нужно, а не наши прибаутки.

Кротов, который уже надевал очки, делая лицо предельно серьёзным, кивнул.

— Вас понял, Егор Петрович. Максимально официально.

В Бережках их встретили, конечно, с недоумением. Доярки, уставшие после праздничной смены — скот-то кормить надо каждый день, — смотрели на опоздавших гостей без особого энтузиазма. Но Егор Петрович умел говорить с народом. Он извинился, коротко и искренне, объяснил путаницу, вручил грамоту — новую, специально заказанную, и уже с правильным названием, — и подарки: те же платки и конфеты, но в двойном размере, чтобы сгладить неловкость. Девчата подобрели, позвали чаю, но директор отказался, сославшись на срочные дела.

Дорога в Заовражье оказалась именно такой, как описывали бабушки. Уазик, рыча, пробивался через сугробы, пару раз садился на мосты, и парни вылезали откапывать его. Но Егор Петрович был непреклонен: «Надо так надо».

Когда машина наконец выползла к околице Заовражья, солнце уже клонилось к закату, но его лучи, пробившись сквозь тучи, на мгновение осветили заснеженные крыши, сделав их похожими на пряничные домики. У клуба дымила труба.

Анна Филипповна, увидев машину, а из неё — Лёху и Серого и ещё двоих незнакомых мужчин, вышла на крыльцо, запахнув шаль.

— Батюшки, опять гости? — всплеснула она руками. — Да что ж это сегодня за день такой?

Егор Петрович, кряжистый, в расстёгнутом полушубке, поднялся на крыльцо, снял шапку, обнажив седую голову.

— Здравствуйте, хозяюшки. Принимайте гостей непрошеных. Директор совхоза Лузгин Егор Петрович. А это мой помощник, Владимир. Извините, что без приглашения.

— Да проходите, проходите, гости дорогие! — засуетилась Анна Филипповна, но в глазах её читалось недоумение. — А вы… вы по какому делу?

— По делу и без дела, — улыбнулся Егор Петрович, проходя в клуб. — Вчера тут мои орлы, — кивнул он на Лёху и Серого, — набедокурили. Вместо одних девчат других поздравили. Так я приехал разобраться.

В клубе уже собирались бабушки. Кто-то пришёл в новых платках, подаренных вчера. Увидев начальство, они смутились, некоторые попытались снять платки, спрятать.

— Да не надо, не прячьте, — остановил их Егор Петрович. — Оставьте. Это теперь ваше. По праву. Раз уж так вышло. А вот это, — он поставил на стол привезённые сумки, — вам от совхоза. Заодно уж, раз приехали. Мёд вот, сало домашнее, ребята от себя передают. Конфеты, печенье к чаю. И платки новые. Чтоб было во что переодеться.

Бабушки загудели, заохали. Баба Нюра, та самая, с голубыми глазами, всплеснула руками:

— Да что ж вы, Егор Петрович, мы и старым рады! Не надо нам новых-то! Вы уж простите нас, старых, что не доглядели, грамоту вашу областную взяли.

— Про грамоту, — Егор Петрович подошёл к столу, взял ту самую грамоту, что всё ещё лежала на видном месте. — Вот эту грамоту, Анна Филипповна, я у вас забираю. Потому что она не ваша. Но взамен, — он полез во внутренний карман и достал свёрнутый лист, — я привёз вам другую. От совхоза. От меня лично. За гостеприимство, за душевность, за то, что вы здесь, на краю земли, держитесь, не сдаётесь. И за то, что моих балбесов, — кивок в сторону притихших Лёхи и Серого, — как родных встретили.

Он развернул лист и прочитал вслух:

— «Благодарственное письмо жителям деревни Заовражье за многолетний труд, сохранение традиций и активную жизненную позицию. Глава совхоза „Дубровский“ Е. П. Лузгин».

В клубе стало так тихо, что слышно было, как потрескивают дрова в печке. А потом баба Нюра, та самая тихая баба Нюра, вдруг всхлипнула и закрыла лицо платком — новым, красным, вчерашним.

— Ну что ты, Нюра, что ты, — засуетилась вокруг неё Катерина, но у самой глаза тоже заблестели. — Радость-то какая, понимать надо! Нас, старых, и не забыли совсем!

— А теперь, — Егор Петрович хлопнул в ладоши, пытаясь разрядить обстановку, — давайте-ка, девчата, накрывайте стол. Владимир, — обратился он к Кротову, — а ну-ка, тащи из машины всё, что мы захватили. И про печку, Анна Филипповна, не переживайте. Как только весна, так и пришлю печников. Обещаю.

— Да как же, Егор Петрович, — растерянно залепетала Анна Филипповна. — У нас и стол-то небогатый…

— Богатство не в столе, Анна Филипповна, богатство — в душе, — веско сказал директор. — А душа у вас, я вижу, широкая. Ну-ка, Лёха, Сергей, помогайте женщинам!

Вечер в Заовражье выдался на славу. Пили чай с мёдом и бабушкиными пирогами, потом, конечно, включили баян. И если вчера парни плясали с бабушками, то сегодня сам Егор Петрович, отставив солидность, пошёл вприсядку с бойкой Катериной, да так лихо, что Кротов только очки поправлял да подпевал.

А когда уже совсем стемнело и пора было собираться в обратный путь, на крыльце случился разговор, который многое изменил.

— Скажите, Анна Филипповна, — спросил Егор Петрович, закуривая на крыльце. — А что же мужиков-то у вас совсем нет? Одни бабы?

— А нету, Егор Петрович, — вздохнула она. — Кто погиб, кто поумирал от ран и болезней, кто разъехался. Остались мы, солдатки да вдовы. Я вот мужа схоронила двадцать лет назад, на лесоповале задавило. Нюра — вдова участника войны, ещё с сорок пятого одна. Катерина мужа проводила на заработки в город, да так и не дождалась. Вот и кукуем.

Егор Петрович затянулся, глядя на тёмный лес, обступивший деревню.

— А по хозяйству кто помогает?

— Сами как-то. Дровишки пилим потихоньку, воду носим. У кого силы есть — огород копают. Помогаем друг дружке. Привыкли.

Он ничего не сказал, только кивнул. Но Лёха, вышедший следом, заметил, как у директора потемнели глаза и как сжалась в кулак его рука, лежащая на перилах.

Прошло два месяца. Растаял снег, зазеленела тайга, зацвели дикие яблони в овраге за Заовражьем. В самой деревне тоже произошли перемены. В клубе сложили новую печь — жаркую, кирпичную. Дорогу, пусть грунтовую, но проходимую для трактора и грузовика, пробили от самой Дубровки. А однажды, в конце мая, к дому Анны Филипповны подкатил мотоцикл «Урал» с коляской. За рулём сиял Лёха, а в коляске, прижимая к себе ящик рассады помидоров, сидел Серый.

— Принимайте пополнение, бабы! — закричал Лёха. — Егор Петрович велел огородную кампанию начинать! А то у вас, говорят, руки коротки до пахоты. Мы вам тут землицы привезли, удобрений, и руки свои, заодно.

И завертелась работа. Оказалось, что у бабы Нюры сын объявился, который нашёлся через военкомат, приехал с семьёй из Казахстана и теперь помогал матери. К дому Катерины зачастил на выходные плотник из соседнего леспромхоза, вдовец, с которым они познакомились на ярмарке в райцентре. А в клубе теперь по субботам не только баян играл, но и работала небольшая библиотека, которую организовал Кротов, привезя ящик книг из совхозного фонда.

Самое же главное случилось в середине лета. Егор Петрович Лузгин приехал в Заовражье на старом совхозном газике не один. Рядом с ним сидела женщина — стройная, с седыми волосами, аккуратно уложенными в пучок, и удивительно светлыми, молодыми глазами. Это была Александра Ивановна, его бывшая школьная учительница, которую он разыскал после того вечера в клубе. Она жила одна в городе, и Егор Петрович, вспомнив разговор с Анной Филипповной о женском одиночестве, предложил ей переехать в Заовражье.

— Тут тихо, воздух, люди душевные. А я рядом буду, не брошу. И вам, и им польза — библиотеку наладить, клуб возглавить.

Так и вышло. Александра Ивановна оказалась не только замечательным библиотекарем, но и душой общества. Она организовала в клубе вечера поэзии, научила бабушек вышивать крестом новые узоры, а по воскресеньям читала им вслух классику.

Прошёл ещё год. В клубе деревни Заовражье снова накрывали стол. Восьмое марта. За столом, покрытым белой скатертью, сидели не только бабушки. Рядом с Анной Филипповной сидел её сын с невесткой и внуком, рядом с Катериной — её новый муж, плотник дядя Миша, который перебрался к ней жить. Баба Нюра, румяная и счастливая, командовала разносолами. Лёха и Серый, уже не парни, а солидные мужчины, приехали с жёнами и детьми. Кротов, серьёзный и важный, вручал подарки.

За столом, во главе, сидели Егор Петрович и Александра Ивановна, тихо переговариваясь и улыбаясь.

— А помните, Егор Петрович, — вдруг спросила Анна Филипповна, разливая по рюмкам яблочную наливку, — как два года назад двое балбесов к нам в клуб ввалились, грамоту принесли не на ту деревню? Мы тогда и посмеялись, и погуляли славно.

— А то как же, — улыбнулся Лёха, поглаживая рыжеватую бородку. — Это я и есть, главный балбес. С гармошкой.

— И я с ним в паре, — добавил Серый.

— А знаете, — сказала тихо Александра Ивановна, и все притихли. — Я ведь тогда, в тот самый день, в городе одна сидела и думала: ну вот, ещё одна весна, ещё один праздник, а я никому не нужна. А ошибка ваша, Лёша, обернулась для многих судьбой. Для меня — точно.

— Это не ошибка, — вдруг сказал Егор Петрович, вставая. Он поднял рюмку. — Это была самая правильная дорога в нашей жизни. Дорога, которая привела нас туда, где нас ждали. Где мы оказались нужны. Выпьем за то, чтобы в жизни всегда находилось место для таких вот неслучайных случайностей. За вас, наши дорогие «девчата»! И за то, чтобы вы всегда ими оставались — в душе.

— За девчат! — подхватили все.

И снова, как и в тот первый раз, Анна Филипповна взяла в руки старенький баян. Но теперь меха его звучали как-то по-особенному — звонко и чисто, словно и они помолодели за эти два года. И полилась песня: сначала тихая и задушевная, а потом всё громче, всё радостнее, вырываясь из распахнутых окон клуба в летнюю ночь, к звёздам, к тайге, которая больше не казалась мрачной стеной, а была просто домом — большим, надёжным, своим.

Светлый месяц заглянул в окно, осветив счастливые лица. Баба Нюра, в своём любимом красном платке, подпевала, и слёзы счастья текли по её морщинистым щекам, но она их не вытирала. Это были хорошие слёзы. Слёзы благодарности за то, что жизнь продолжается, что она кому-то нужна, что есть у неё теперь и сын, и внуки, и новые подруги, и самое главное — надежда, которая, как известно, умирает последней, а в Заовражье, кажется, и вовсе решила поселиться навсегда.