Сын, мать и война: как ложь украла любовь

Anna Zakharovna Somalie s’est retrouvée avec sa petite amie et s’est retrouvée dans un état second à l’école. C’est vrai, c’est naturel pour les petits dieux, mais c’est une fille qui est dans le théâtre – la Russie est à la hauteur de son temps. Pour que votre épineuse s’en rende compte, elle s’est occupée de votre maison. Скрипнула половица, звякнула пряжка ремня. Le matériel est disponible dans une entreprise tugolaise.

— Дмитрий, — голос её прозвучал хрипло, почти умоляюще. — Alors. Je pense à moi.

Parenь, уже взявшийся за скобу двери, остановился. En fait, je l’ai trouvé, je l’ai trouvé. Alors, qu’est-ce que c’est que ce petit hôtel a commencé pour un nouvel hôtel, qui est censé le faire ?

— Maman, je ne suis pas un enfant, — ответил он, но в голосе не было привычной мягкости.

— Alors, non ? — Анна Захаровна даже не обернулась. — Kélène ?

— Maman, c’est ce que tu es en train de faire, — Дмитрий вздохнул с плохо скрытым раздражением. — Qu’est-ce que tu n’as pas fait ? Рукодельница, скромная, из хорошей семьи…

— Не пара она тебе, — отрезала Анна, и в голосе её зазвенела сталь. — Чует моё сердце.

— Alors, qu’est-ce que c’est ? Il n’y a rien de tout cela. Qu’est-ce que tu as à manger en Californie? — Дмитрий усмехнулся, пытаясь перевести всё в шутку, но мать не поддержала.

— А ты на Татьяну Поспелову посмотри. Какая ладная девушка! Il y a des verres sur votre visage — млеет. À toi…

— Мама, хватит, — Дмитрий нахмурился. — Я Татьяну уважаю, но не люблю. А Лена — c’est tout. Je pense que je peux le faire.

Je me suis rendu compte que les chambres étaient dans ta maison. Anna Zakharovna резко обернулась. Взгляд её, полный боли и гнева, впился в сына.

— Не бывать этому! — выкрикнула она, и голос её сорвался на визг. — Пока я жива, не бывать!

Дмитрий смотрел на мать с изумлением. Он никогда не видел её такой. Всегда сдержанная, мудрая, рассудительная — сейчас она походила на раненую волчицу. Он шагнул к ней, хотел обнять, успокоить, но она отшатнулась.

— Ты ослушаться меня решил? — прошептала Анна. — Я ради тебя… Я жизнь тебе отдала, а ты?

— Я тебя люблю, мама, — тихо, но твёрдо сказал Дмитрий. — Но и её люблю. И если ты меня любишь, ты должна это принять.

Он вышел, тихо притворив за собой дверь. В доме воцарилась звенящая тишина, которую нарушало лишь потрескивание лучины да тяжелое, надсадное дыхание Анны. Чёрная тоска, пополам с обидой, заползла в душу. Она села на лавку, обхватила голову руками и впервые за многие годы не заплакала — в ней всё пересохло от горя.

Путь Анны Захаровны к замужеству был тернист и одинок. Старшая дочь в семье, где один за другим рождались младшие братья и сёстры, она рано познала тяжесть крестьянского труда и ответственности. Мать её, Марфа, после каждых родов слабела, и все заботы о большом хозяйстве и ораве ребятишек ложились на плечи юной Анюты. Пока сверстницы водили хороводы и принимали ухаживания парней, она стирала пелёнки, варила похлёбку, штопала рубахи и утирала сопливые носы.

Когда младшие поднялись, Анне шёл уже двадцать пятый год. По меркам тех лет — беспросветная старость девичества. Родители всполошились: дочь-вековуха в доме — позор и лишний рот. Начались лихорадочные поиски жениха, смотрины да пересуды. Жених нашёлся в дальней деревне — вдовец Степан Сомов, мужик суровый, немолодой, с двумя взрослыми дочерьми на выданье. Ему нужна была не жена-красавица, а работящая хозяйка в дом.

Степан был человеком молчаливым, даже угрюмым. Любви между ними не случилось: была лишь тихая, покорная благодарность с её стороны и спокойное принятие — с его. Анна тосковала по ребёночку, но Степан лишь отмахивался: «Девок моих в люди вывести надо, а потом уж о своих думать». Господь услышал её молитвы лишь спустя пять лет, когда и старшие падчерицы разъехались по мужьям.

Беременность протекала тяжело, но Анна светилась изнутри. Однако счастье её было недолгим. За месяц до родов Степан слег с сердечным приступом и, не приходя в сознание, умер. Анна осталась одна, на сносях, в чужой деревне, с небольшим хозяйством на руках. Но Бог миловал: родился мальчик — крепкий, горластый, с тёмными, как у неё, волосами. Назвала она его Дмитрием — в честь деда своего, что с турецкой войны не вернулся.

Сын стал её светом в окне. Она и сама не заметила, как вложила в него всю себя, всю нерастраченную нежность. Митя рос не по годам смышлёным и заботливым. Помнит Анна, как он, трёхлетний, пытался помочь ей тащить ведро с водой — пыхтит, ножками перебирает, а ведро не отпускает. Дух захватывало от умиления. «Мамулечка, я тебе помогу», — эти слова до сих пор жили в её сердце тихой музыкой.

Соседка, бойкая и языкастая Фёкла, частенько забегала на огонёк и, глядя на Дмитрия, причитала:

— Золото, а не парень, Анька! Моим бездельникам бы его сноровку.

Анна довольно улыбалась, подливая гостье чай.

— Ты это, — вдруг перешла на шёпот Фёкла, оглянувшись на дверь. — Не радуйся раньше времени. Женится он, и всё — была у матери, да сплыла.

— Кто женится? — не поняла Анна.

— Да Митя твой! Приведёт в дом девку, а она тебя живо со свету сживёт. Или хуже того — увезёт его в город, и останешься ты одна, как перст.

— Что ты мелешь, Фёкла! — вспылила Анна. — Он мать почитает. Невестка моей дочкой станет.

— До-очкой, — протянула соседка. — Ага. Жди. Муж-то больно ласковый у тебя вырос, на все четыре стороны для матери открытый. А такая девка, как попадётся хитрая, быстро его под каблук возьмёт. И будешь ты тогда не свекровь, а приживалка.

Слова Фёклы, как заноза, засели в душе. Анна гнала их от себя, но по ночам, ворочаясь с боку на бок, нет-нет да и задумывалась: а что, если и правда? Дмитрий рос видным парнем, девки на него заглядывались. Он гулял то с одной, то с другой, но сердце матери оставалось спокойным. Эти девицы казались ей мелкими, несерьёзными. Она даже жалела их, когда Дмитрий, отгуляв неделю, терял к очередной интерес.

— Мить, а кого же ты в дом приведёшь? — как-то спросила она.

— Не знаю, мам, — пожал он плечами. — Все не то. Наверное, любовь должна быть большая, как в книжках.

— Книжки книжками, а жизнь — жизнью, — вздыхала Анна. — Мне бы внуков понянчить.

И судьба ответила на её пожелания. Ответила так, как Анна и предположить не могла.

Лето 1941 года. Большая перемена

Всё изменилось, когда Дмитрий с бригадой односельчан отправился на помощь в соседнее село, Большие Луки. Возвращался он оттуда сам не свой. То ходил мрачнее тучи, то застывал посреди двора с бессмысленной улыбкой на лице.

— Митя, что с тобой? — терялась Анна. — Ты хоть скажи, не томи.

— Да всё хорошо, мам, — отмахивался он.

Но мать чуяла — не хорошо, а что-то случилось. И однажды, глядя, как сын, собираясь в Большие Луки, в десятый раз перевязывает галстук и приглаживает вихры, она поняла. Поняла с леденящей ясностью. Это случилось. Та, настоящая. Та, которая украдёт его у неё навсегда.

Ещё не зная имени соперницы, Анна уже возненавидела её глухой, животной ненавистью. Когда Дмитрий наконец признался, что девушку зовут Елена Калинина и что она та самая, единственная, в душе матери что-то оборвалось. Лена. Даже имя звучало как приговор.

Первое время Анна крепилась. Улыбалась, когда сын рассказывал о Лене, но улыбка выходила кривой. Она всё ждала, что это пройдёт, как и прежние увлечения. Но Дмитрий менялся на глазах. Он стал более замкнутым, меньше советовался с матерью, жил какой-то своей, отдельной жизнью. А когда она робко пыталась заговорить о Лене, в его глазах впервые появлялось не раздражение даже, а холодное отчуждение.

Атмосфера в доме накалялась. Прежней теплоты, что грела Анну долгие годы, больше не было. Сын выполнял работу по хозяйству, но делал это молча, словно отбывая повинность. И вот настал тот вечер, когда он объявил о свадьбе. Объявил спокойно, без тени сомнения, словно это была уже решённая данность.

И Анна сорвалась. Сорвалась, выплеснув всю боль, всю ревность, весь страх одиночества, которые копились годами. Крики, слёзы, запреты — ничто не подействовало. Дмитрий лишь покачал головой и сказал:

— Если будешь против, мама, мы уйдём. Будем жить отдельно. Не заставляй меня выбирать.

Он ушёл в ночь, а Анна осталась наедине с чернотой, которая наконец поглотила её целиком.

Война грянула, как гром среди ясного неба, перемешав все планы и расставив всё на свои места. Дмитрий уходил на фронт одним из первых. Провожали его двое — мать и Елена. Анна стояла, вытянувшись в струнку, с сухими глазами. Лена же плакала навзрыд, вцепившись в гимнастёрку жениха.

— Береги себя, Лена, — шептал Дмитрий, гладя её по волосам. — Я вернусь. Я обязательно вернусь. Поженимся тогда.

Анна слышала эти слова, и в душе её, вместо жалости или страха за сына, поднималась новая, горькая волна. «Не вернёшься ты к ней, — думала она, глядя, как сын целует невесту на прощание. — Не бывать этому. Я не допущу».

Эшелон ушёл, унося её мальчика на запад, где уже полыхали пожары. А Анна стояла на перроне и чувствовала не горе, а странную, пугающую решимость.

Война вошла в каждый дом. Хромой почтальон дед Пахом, прихрамывая, приносил то письма-треугольники, то похоронки. Анна молилась каждую ночь, но молитвы её были странные. Она просила Бога сохранить сына, но при этом просила и о другом — чтобы он забыл дорогу к Калининскому дому.

Однажды письмо пришло. Анна узнала почерк сына ещё издали. Руки её тряслись, когда она разворачивала листок, исписанный неровными, торопливыми строками. Дмитрий писал ласково, нежно: «Мамочка, родная, как ты там? Береги себя. Я жив-здоров. Бьём фашистов. Кланяйся нашим. Лене отдельно привет передай. Скучаю по вас обеих. Скоро увидимся».

Анна перечитала письмо несколько раз. Ласка сына грела душу, но постскриптум о Лене жёг огнём. «Обеих», — горько усмехнулась она. Значит, и на войне она с ним, в мыслях его. Значит, не вытравить.

В тот же день она столкнулась с Фёклой. Та, как всегда, была полна новостей.

— Анька, слыхала? У Поспеловых-то горе! Кольку убили. А невеста его, Зинка, уже другого нашла! Молокососа совсем, которому в армию ещё рано. Гуляет с ним, говорят, и замуж собирается, как только восемнадцать стукнет.

— Да что ты? — ахнула Анна, но в голове её вдруг что-то щёлкнуло. Мысль, страшная, липкая, как паутина, начала оформляться в чёткий план.

— Вот тебе и «что ты», — тараторила Фёкла. — А Колькины родители теперь и сына потеряли, и срам на весь район!

Анна слушала соседку, но не слышала её. Она уже думала. Думала о том, как обезопасить будущее своё и сына. Как отвадить эту проклятую Калинину раз и навсегда. Идея была чудовищной, но в тот момент показалась ей единственно верной.

Осень 1943-го. Двойное дно

Анна действовала быстро и хладнокровно. Сначала она написала письмо Дмитрию. Исписала несколько листков, перемарывая и переписывая заново. Наконец текст был готов.

«Сынок, прости меня, старую дуру. Видно, права я была насчёт твоей Лены, да поздно спохватилась. Решила я съездить в Большие Луки, познакомиться с родителями её, мировую с ней самой заключить. Приехала, а там… Срам-то какой, Митенька. Первый же встречный мне и говорит: а Калинины-то свадьбу играют, дочь ихняя замуж выходит за городского счетовода, Петра Лукина. Бронь у него, на фронт не берут. Не поверила я, пошла к ним. А они меня и на порог не пустили. Вышла Лена, сама не своя, и шепчет: передайте Дмитрию, чтоб не писал боле. Не нужны мне, говорит, его письма, жених мой ревнует. Вот так, сынок. Не суди строго меня, что не уберегла. Видно, не судьба».

Вложив письмо в конверт, Анна не дала себе времени одуматься. Она отнесла его на почту. Но домой не пошла. Она села в попутную телегу до Больших Луков.

Дом Калининых нашла быстро. Во дворе, развешивая бельё, стояла Елена. Увидев Анну, она замерла, побелела.

— Здравствуй, Лена, — голос Анны дрожал, но не от волнения, а от напряжения. — Плохие вести я тебе принесла, дочка.

Лена схватилась за сердце:

— Дмитрий? Что с ним?

— Погиб наш Митя, — выдохнула Анна и заплакала. Плакала она искренне, отчасти — от жалости к сыну, которого мысленно уже похоронила, отчасти — от ужаса перед собственным поступком. — Геройски погиб. Похоронка вчера пришла.

Елена покачнулась. Бельё выпало из рук. Анна подхватила её, усадила на скамью. Девушка не плакала, она сидела, глотая воздух, как рыба, выброшенная на берег. Анна гладила её по спине и чувствовала, как в душе её разливается мрачное, торжествующее удовлетворение. Грех? Он будет. Но потом. А сейчас главное — сделано.

Весна 1945-го. Расплата

Война кончилась. Победа пришла в каждый дом, но не в каждый — радость. Анна ждала сына. Писем от него не было давно, и тревога росла. Сны её стали беспокойными: часто виделся ей Дмитрий, бледный, с укором смотрящий на неё.

В сентябре пришло письмо. Дрожащими руками Анна распечатала конверт. Читала и чувствовала, как земля уходит из-под ног.

«Мама, я жив. Воевал на Дальнем Востоке, с японцами. Теперь демобилизация. В деревню я не вернусь. Здесь, на Сахалине, земля, работа, новая жизнь. В родных местах меня ничего не держит. Прости, если обидел. Приезжай сама, если захочешь повидаться. Твой сын Дмитрий».

Анна выла в голос, раскачиваясь на лавке. Её обман, призванный вернуть сына, навсегда оторвал его от дома. Он не хотел возвращаться туда, где всё напоминало о предательстве любимой. Она поняла это с ужасающей ясностью. Ей нужно было ехать. Сказать правду. Вернуть его.

Но прежде чем ехать на край света, она снова отправилась в Большие Луки.

На этот раз слёзы лились сами собой. Елена встретила её настороженно, с тенью прежней боли в глазах.

— Зачем вы пришли? — тихо спросила она.

— Лена, прости меня, окаянную, — Анна рухнула на колени прямо посреди двора. — Жив Дмитрий. Жив мой сын! Я вам обоим врала. Я войной рассорила вас, ложью проклятой!

И она рассказала всё. Про свою ревность, про письмо сыну, про ложь о смерти. Елена слушала, и лицо её каменело. Она больше не плакала.

— Как вы могли? — прошептала она, когда Анна замолчала. — Вы убили нашу любовь. Вы отняли у меня год скорби, а у него — годы веры в меня.

— Он на Сахалине! — воскликнула Анна. — Напиши ему! Я тоже напишу, во всём признаюсь. Он вернётся! Ведь любит же он тебя!

Елена покачала головой:

— Если бы любил по-настоящему, не поверил бы сплетням. Написал бы мне сам. Спросил. А он предпочёл поверить матери.

В этот момент из дома выбежал мальчуган лет трёх. Анна взглянула на него и ахнула. Копия Дмитрия в детстве. Те же глаза, тот же разрез губ.

— Это… — выдохнула она.

— Это мой сын, Иван, — твёрдо сказала Елена. — Ваш внук. Который никогда не видел отца.

Анна рухнула на лавку, чувствуя, как сердце разрывается от боли и стыда. Перед ней стояло живое доказательство её греха. Мальчик, растущий сиротой при живом отце.

— Я всё исправлю, — прошептала она. — Я поеду к нему. Я привезу его сюда.

Она написала Дмитрию покаянное письмо, описав всё без утайки, и сообщила о сыне. Ответ пришёл через месяц. Дмитрий писал, что потрясён, что зол, что прощает мать, но хочет увидеть сына. Он обещал приехать, как только уладит дела.

Осень 1945 года. Мыс Надежды

Дмитрий не стал дожидаться официальной демобилизации. Он подал рапорт и, получив расчёт, двинулся в путь. Путь был долгим — через тайгу, через Владивосток, через переполненные людьми поезда. На одной из переправ через Амур случилась беда: паром, на котором плыл Дмитрий с группой демобилизованных солдат и гражданских, дал течь и начал тонуть на середине реки. Поднялась паника. Дмитрий, умевший плавать, бросился спасать женщину с ребёнком. Он вытолкнул их на обломок плота, но сам, обессиленный, начал тонуть в ледяной воде. Его вытащили рыбаки на лодке, но он был без сознания и сильно простудился.

Его выходили в маленькой сельской больничке на берегу Амура. Целый месяц он боролся с воспалением лёгких. Анна и Елена ничего не знали. Дмитрий лежал на больничной койке и смотрел в низкий потолок. Рядом не было никого. В эти долгие, бессонные ночи он много думал. О матери, о её страхе одиночества, который превратился в такую чудовищную силу. О Лене, которую предал собственной слабостью, поверив навету. О маленьком сыне Ване, который рос без него.

Он простил мать. Понял её, хотя и не мог оправдать. А вот себя простить не мог. Лёжа в забытьи, он слышал, как рядом стонет раненый боец, как плачет ребёнок в соседней палате, и чувствовал себя бесконечно усталым и опустошённым. Война забрала у него слишком много. Но война же и научила его ценить жизнь. Жизнь, которую он едва не потерял вторично, теперь уже в мирной воде.

Выписавшись из больницы, он не поехал домой. Вместо этого он отправил письма — матери и Лене. Короткие, сухие: «Жив. Задержался. Буду, когда смогу».

Он вернулся в деревню лишь глубокой осенью, когда жёлтые листья уже облетели с берёз. Шёл пешком от станции, и каждый шаг давался с трудом. В руке — небольшой вещмешок, за спиной — пустота и тяжесть на сердце.

Первой он увидел мать. Анна стояла у калитки, скрючившаяся, постаревшая на сто лет. Увидев его, она не побежала навстречу, а медленно осела на землю, закрыв лицо руками. Дмитрий подошёл, поднял её, прижал к себе.

— Мама, — только и сказал он.

Анна рыдала, вцепившись в его шинель, и шептала одно: «Прости… прости меня, сынок…».

— Я знаю всё, мама, — тихо ответил Дмитрий. — И про письма, и про ложь. И про внука.

Он перешагнул порог родного дома, который не видел четыре года. Всё было по-прежнему, но всё стало чужим. Он постоял посреди горницы, потом резко развернулся.

— Я пойду к Калининым, мама.

Анна только кивнула, вытирая слёзы.

Свидание

Лена не ждала его. Она вышла во двор покормить кур и замерла, увидев высокого, осунувшегося мужчину в старой шинели, стоящего у плетня. Сердце её пропустило удар.

— Здравствуй, Лена, — хрипло сказал Дмитрий.

— Здравствуй, — ответила она, и голос её не дрогнул.

Они стояли друг напротив друга, разделённые не только несколькими метрами, но и четырьмя годами лжи, боли и невысказанных слов.

— Я пришёл… повидать сына, — сказал Дмитрий. — Можно?

Лена молча кивнула и посторонилась. Ваня сидел на крыльце и строгал палочку. Дмитрий смотрел на него и не мог наглядеться. Его кровь. Его продолжение.

— Ваня, иди сюда, — позвала Лена. Мальчик подошёл, с любопытством глядя на незнакомого дядю.

— Это твой папа, Ваня, — тихо сказала Лена. — Он с войны вернулся.

Ваня серьёзно посмотрел на Дмитрия и вдруг спросил:

— А ты мне привёз что-нибудь?

Лена ахнула, а Дмитрий улыбнулся впервые за многие месяцы. Он присел на корточки, достал из кармана шинели большой, завёрнутый в тряпицу кусок сахара, который берёг ещё с госпиталя.

— Вот, сынок. Держи.

Ваня взял сахар, повертел в руках и спросил:

— А ты теперь с нами жить будешь?

Дмитрий поднял глаза на Лену. В них была мольба, надежда и страх.

— Если мама разрешит, — тихо ответил он за сына.

Лена молчала долго. В доме за спиной зашлась плачем маленькая девочка — это проснулась Машенька, дочь Лены и… Но Дмитрий этого ещё не знал.

— Лена, я всё понимаю, — начал он. — Ты имеешь право меня не простить. Я слабак, поверил наветам. Я потерял четыре года, я не видел, как растёт сын. Но я люблю тебя. Я всегда тебя любил. И если ты скажешь уйти — я уйду. Но я хочу остаться. Не ради себя даже — ради него, — он кивнул на Ваню.

Из дома вышел мужчина, высокий, с усталыми глазами. Алексей, тот самый, о котором говорила Анна. Он подошёл к Лене, обнял её за плечи.

— Это он? — спросил Алексей, глядя на Дмитрия.

— Он, — тихо ответила Лена.

Мужчины смотрели друг на друга. Взгляд Алексея не был враждебным, скорее изучающим. Дмитрий чувствовал себя лишним, чужим на этом празднике жизни, который шёл без него.

— Заходи в дом, — вдруг сказал Алексей. — Чего на пороге стоять? Война кончилась. Хватит смертей и разлук.

Год 1947-й. Общая земля

Так началась их странная, новая жизнь. Дмитрий не сразу вернулся в дом матери. Он поселился в маленькой времянке у Калининых, помогая по хозяйству. Алексей, оказавшийся вдовцом с маленькой дочкой, приютивший Лену с Ваней в трудный год, был человеком редкой души. Он понимал, что Лена и Дмитрий — одна судьба, разорванная войной и человеческой глупостью.

Однажды вечером, когда дети спали, Алексей сам завёл разговор.

— Лена, я не держу тебя, — сказал он. — Я всегда знал, что ты ждёшь его. Я был для тебя спасательным кругом, и я благодарен судьбе за эти годы. Но круг должен вернуть тонущего на берег. А берег твой — он. Я уйду.

Лена заплакала.

— Лёша, ты стал мне родным. Ты заменил отца Маше… Как я тебя отпущу?

— А ты и не отпускай, — раздался голос Дмитрия, который вошёл в горницу и слышал этот разговор. — Послушайте меня оба.

Он подошёл к столу, тяжело опираясь на палку — давали знать о себе последствия амурской простуды.

— Земля на Сахалине большая, — сказал Дмитрий. — Там людей не хватает. Там можно начать всё заново. Всем вместе.

— Всем вместе? — переспросил Алексей.

— А почему нет? — Дмитрий посмотрел на Лену, потом на Алексея. — Ты спас мою семью, Алексей. Ты не дал им пропасть. Я твой должник навеки. Мы построим один большой дом. Ты с Машей, я с Леной и Ваней. Хозяйство общее. Детям нашим — братья и сёстры. Война научила нас одному: жизнь коротка, чтобы тратить её на обиды и разделы.

Лена смотрела на него с изумлением. Алексей молчал, обдумывая.

— А мать? — спросила Лена. — Твоя мать?

Дмитрий вздохнул.

— Мама поедет с нами. Если ты позволишь. Ей одной здесь оставаться нельзя. Она старая и больная. Ей нужен уход. И ей нужен шанс искупить свою вину перед тобой и перед Ваней. Перед всеми нами.

Лена долго молчала. Потом встала и подошла к окну, за которым уже сгущались сумерки.

— Я подумаю, — сказала она.

Она думала три дня. А на четвёртый, когда Анна, сгорбившись, сидела на завалинке своего пустого дома, Лена подошла к ней. Анна вскинула голову, готовая к худшему.

— Собирайтесь, Анна Захаровна, — тихо сказала Лена. — Ваня спрашивает, почему у него две бабушки нету. Поедемте с нами. Место в поезде найдётся.

Анна заплакала. Впервые за много лет она плакала не от злобы и обиды, а от благодарности.

Эпилог. Сахалин. 1955 год

Посёлок на Сахалине, где поселилась их большая семья, стоял на берегу холодного, но прекрасного моря. Дома они строили сами — рубленые, крепкие, на совесть. Вырос целый хутор: дом Дмитрия и Лены, дом Алексея, который вскоре тоже женился на местной девушке, и маленькая, отдельная избушка для Анны Захаровны, где она проводила дни, глядя на море и вспоминая прошлое.

Ваня, которого все звали просто Ваней, носился по двору босиком. У него было два отца — родной Дмитрий и названый Алексей, и он не делал между ними разницы. У него было две матери — Лена и тётя Катя, жена Алексея. И у него была бабушка Анна, которая пекла самые вкусные пирожки с рыбой и никогда не повышала голоса. Прошлое стёрлось. Осталось только настоящее.

Cette fois-ci, je me suis retrouvé avec un homme et j’ai regardé la ligne d’arrivée, ce qui m’a permis d’en savoir plus sur moi. Je pensais qu’à ce moment-là, comme je pouvais le faire, je pensais que c’était vraiment le cas. Donc, dans un grand endroit, vous devez vous assurer que les gens, les gens, les gens. Eh bien, dans la vraie vie, j’ai fait une nouvelle chose.

La jeune fille de Lena a gagné un jour et s’est retrouvée en haut, avec une valeur de solde élevée.

— Анна Захаровна, — сказала она. — Alors, tu vas bientôt te prosterner. Et alors, tu es sur le point de devenir le premier de Sakhaline, avec l’aide de lui.

— Знаю, дочка, — тихо ответила Анна. — Я чувствую. Je t’en prie.

— Не за что, — Лена вздохнула. — Il s’agit justement d’une personne qui doit se rendre à son bureau. Il y a peu de gens qui veulent le traiter pour le non-conformiste.

Si vous avez des enfants, vous avez besoin d’un roi — Vania, Macha, la fille d’Alexis et son petit Nassente, alors Dimitria et Léna. Une fois à table, vous devrez vous occuper de votre téléphone.

— Babouche! Babuchka, смотри, что мы нашли! — кричали они наперебой.

Anna Zakharovna s’est retrouvée en train de faire des courses dans les magasins, avant cela, elle a décidé de se rendre à l’hôtel et a répondu : “Wot ono, настоящее счастье”. Ce n’est pas à ce moment-là que vous allez devoir vous occuper de votre peau. Alors, que pensez-vous de votre service, ainsi que du lubrifiant, et que vous l’utilisiez pour les femmes et les hommes.

Plus d’argent, des enfants ont été tués et ils l’ ont fait.