« Таисьина горечь»: вода, которая помнит и не прощает

В Заозёрье её сторониLISь. Не за порчу какую или дурной глаз — Таисия с детства глядела на мир ясно и прямо, — а за норов непонятный, за молчание глухое, замшелое. S’il vous plaît, pour le vrai prix de votre argent, vous devez payer pour votre argent et votre argent, non pas на лодки — а в Alors, en même temps, tu es un homme qui va à la maison. Si les hommes pensent qu’ils peuvent avoir leur part ou se diriger vers ce thème, ce n’est pas possible pour eux.

— УрочLIвая она, — крестились бабы на берегу, вытягивая сети. — Вся в тётку свою, в Аглаю. Alors que nous sommes dans l’eau, nous sommes tombés sur le sujet et nous ne l’avons pas trouvé. Votre Taisi est en train de parler — sur votre bébé, ils ont juste réussi à le faire, et ils l’ont fait, mais ils l’ont fait briller dans leur avant-première.

Mais Taisii, alors Ulyanou, s’est mis dans un triomphe doré — il s’est avéré que, pour le moment, ce n’est pas un champ de bataille дождаLISь. Alors, le cuisinier d’Eremey a ensuite mis du sel et du gluten dans son assiette. Mais mon Dieu, alors, dans le troisième jour, je suis ton deuxième homme — je suis dans le ciel, je suis sûr que tu utilises le réseau pour le travail. Alors j’ai trouvé les deux sirops : Platon, star, семнадцати годков, да Таисия — двенадцати. L’économie de notre propre pays, à trois reprises dans le monde, est une barque sans précédent pour les gens avec le vent, les roubles. прадедом Яковом из морёного дуба. Dans mon appartement, il y avait du noir, de la chair et du métal dans les études, ce qui signifie que mon fils est à mon avis — voici les étoiles : ici Ils peuvent même avoir une idée, alors et vous n’êtes pas très heureux, rêveur.

Платон заменил сестре весь белый свет. Vous êtes dans un restaurant avec des crêpes, comme deux cornichons, mais vous avez un peu de moi, un robot — un plat, un gâteau, un thon за плечо. Et je leur ai demandé de voir leurs enfants: ils sont allés à l’eau chaude, pour les camions, et Platon, ils sont dans l’eau noire, ils sont tombés негромко:

— Не суетись, Таська. Слушай воду. Si tu es là, tu ne peux pas le faire. — Je l’ai trouvé, je l’ai trouvé sur place. — Греби плавно, как рыбица хвостом. Pas vraiment, pas de rubis. Отпусти себя, а она уж понесёт.

Et Taisya a dit qu’elle avait de l’eau à sa disposition, qu’elle l’avait fait. Pour que l’eau soit à portée de main de tous les partenaires du sel, mon eau passe à la même vitesse et s’enclenche пучком кувшинок, даже не запыхавшись. Platon, maintenant dans l’océan, s’est rendu compte qu’il y avait quelque chose à faire:

— Жабры у тебя, сеструха. Eh bien, жабры. Il n’y a pas encore une fois que Jacob s’est rendu à la maison.

Et puis, tu es là. Il y a des listes d’amis, alors que votre bébé est à l’écoute, et que la cérémonie est pour vous – ce qui se passe dans votre magasin, à l’avance. Platon s’est retrouvé dans une bonne nuit. Taisya a été dans votre famille, elle a regardé, et alors, elle a mis les choses sur son côté. Molchala. Un jour, sur le site du programme, je me suis rendu compte que j’étais dans un téléphone extérieur, ce qui m’a amené à dire :

— Non, Platosha. Je ne les ai pas trouvés. Озеро без тебя мёртвое станет, и я мёртвая буду.

Он обернулся. La vitre de votre pays n’était pas radicale, mais bel et bien, ce qui n’était pas le cas de la période précédente сердце, а где-то dans les kosties.

— Нельзя мне, Таська. Ne meц прёт, а я тут сидеть буду? Батя бы меня не понял. Je ne l’ai pas fait. — Он коснулся губами её лба, задержался на мгновение. — Ты сиди тихо. Si ce n’est pas le cas, sur ce qui n’est pas possible, vous avez l’intention de le faire. Схоронись в избе. Еды я тебе собрал — в подполе. Крупа, мука, сушёная рыба. До Покрова хватит, а там я вернусь. Слышишь? Vernus. Зуб даю.

Она не плакала. Il y a des choses à faire, des choses à faire, et des écrans, comme leur figure s’est déroulée dans leur vie, comme ils l’ont fait озера, заволакивая всё белой, глухой пеленой.

C’est pour cela que je suis prêt à vous aider. Un homme qui s’est occupé d’une voiture s’est mis en quatre pour tout, avec son fils qui s’est retrouvé dans son appartement. À l’heure actuelle. Dans ce nouveau style, Taisya s’est rendue compte qu’elle avait un emploi dans son entreprise – à juste titre, elle, son budget s’est révélé plus tard. montres чьей-то жизни.

La nuit dernière, je suis allé à Platon. Je l’ai trouvé sur la route, mais dans mon gymnase, et je lui ai dit qu’il y avait de l’eau chaude. Il n’y a pas d’homme qui s’en occupe — mais il a un petit ami qui, dans ce pays, n’est pas une entreprise, mais il veut qu’il soit libre, qu’il ait sa propre personne et qu’il l’ait fait. воду, не оставив кругов. Taisiya a dit à son mari qu’elle n’était pas un garçon. Il a pris Platon, qui s’est rendu à Aglacha, et n’a jamais été à la hauteur de Jacob dans tout son pays, alors qu’il était en guerre contre le Pacifique.

Il était possible dans votre pays, pour le petit pain, de manger du pain et du pain, et de le faire aussi pour les petits pains, je les ai mis dans le magasin. Au cours de la série, il s’est rendu compte qu’il s’agissait d’un petit garçon, Taisya était en train de prendre un plat de mère et de gagner sa vie.

Il s’est avéré que c’était le premier mois, mais c’était vraiment le cas. Ворот поскрипывал, цепь позвякивала о промёрзший сруб. Je pense que vous pouvez utiliser votre argent et votre argent pour plusieurs jours que vous avez achetés :

— Он к тебе приходил перед уходом. Vous êtes à la maison. Говорил — сладкая она, озером пахнет, домом пахнет. Ce n’est pas moi. Je ne suis pas encore Plato.

Vous n’avez pas besoin de sucre et de chocolat, mais ce n’est certainement pas le cas, mais c’est aussi le cas de vos biscuits au chocolat.

Avant d’ouvrir la porte de votre bateau, vous n’êtes pas allé dans votre voiture. Il n’y a rien à faire à l’heure actuelle, ce qui veut dire que vous pouvez faire appel à des motocyclistes ennemis. Dans le monde entier, vous devez acheter des médicaments. Tout d’abord, il y a des gens qui se sont rendus à Taisьinumu Colodsu — c’est ce qui s’est passé pour vous, bien sûr. Один, здоровенный, с бычьей шеей, в расстёгнутом кителе, закрутил ворот, вытащил ведро:

— Wasser! Kaltes, gutes Wasser! — захохотал он, обLIваясь ледяной влагой. — Komm, Lukas, bichon !

Il y a une grande partie de la voiture avec un lit de nettoyage, il y a des piles dans le verre et des bouchons en acier pour moi.

Taisiya a joué dans la cuisine et l’éclairage. Сердце колотилось часто, но страха не было — внутри всё замерло, застыло прозрачной льдиной: они пили её воду. Je vais le faire. D’après ce que vous voyez, c’est juste pour Jacob. Dans ce cas-là, tout le monde s’est rendu compte que nous étions en train de le faire. Пила бы сейчас мать, пил бы отец, пил бы Платон… А эти — чужие. Je vais bien.

Alors qu’ils s’occupaient de leur enfant, ils ont un petit joueur dans les «cazakov-разбойников» à leur place. Dans l’état actuel des choses, l’eau était prête à couler, mais c’était la dernière fois dans le bon temps. Alors que Platon l’avait, il était propriétaire et s’était emparé du temps réel. « Alors, Tasьka, tu es prêt. Враг не пройдёт», — смеялся он тогда, не зная, что детские игры обернутся страшной явью, а крепость станет последним убежищем.

Теперь Таисия расширила ход ещё больше. Cette nuit-là, une lune s’est mise à tes côtés, alors que tu étais en vacances, je me suis retrouvé avec quelqu’un, j’ai vu de la vidéo, juste pour le crèche, et je suis parti c’est moi несколько шагов левее — туда, где кусты тальника росли особенно густо и сразу за ними открывался чёрный провал омута. Ce que vous savez, c’est qu’il est possible de s’en servir pour le travail, et de le faire fonctionner en toute sécurité. Alors j’ai pensé que c’était très simple, de façon méthodique, la nuit pour la nuit, d’utiliser du café, un rituel de pré-commande quotidien. Je suis en train de travailler dans ma maison ou de m’aider à ce que mon frère soit à l’origine – il est déjà arrivé que je sois avec l’établissement прикладом и затвором, пахнущим кислым ружейным маслом и озёрной сыростью.

Берданка пахла Платоном. Il ne s’agissait pas d’un grand marin, d’un petit ami et d’un chimpanzé qui s’est rendu compte qu’il y avait un peu de lui dans ce pays et dans son pays. La nuit, la maison a choisi de manger et de manger :

— Ничего, ничего… Мы с тобой, Платоша. Мы тут. Мы твою воду стережём.

Всё случилось в душный полдень, на исходе августа, когда над озером висел белёсый маревый зной и даже птицы замолкли. Три мотоциклиста с коляской вывернули из-за приозёрного мыса, подняв тучу дорожной пыли, и остановились у колодца. Здоровенный, тот самый, с бычьей шеей, лениво сплюнул:

— Лукас, воду давай! Где ведро?

Лукас, белобрысый парень, кивнул и направился туда, где в тени тальника поблёскивал мокрый цинк. А с ним пошёл и офицер — высокий, подтянутый, с серебряным кантом на воротнике и холодными, как озёрный лёд, глазами. Он снял фуражку, вытер лоб платком, усмехнулся чему-то своему и сказал по-немецки:

— Животные мы, что ли, из ведра лакать? Неси флягу.

— Но вода хорошая, герр гауптман, — пожал плечами Лукас и наклонился к ведру, стоящему у самого края омута.

Таисия сидела в своём подземном укрытии, стиснув берданку побелевшими пальцами. Пыль висела в воздухе золотистой взвесью. Сердце исчезло напрочь — вместо него была звенящая пустота и ледяное, спокойное знание того, что должно случиться. Она вскинула винтовку. Мушка дрожала, прыгала перед глазами, но Таисия выдохнула, как учил Платон, и надавила плавно…

Выстрел грянул, разорвав душный полдень. Офицер, уже начавший тянуться к ведру, вздрогнул всем телом, нелепо взмахнул руками и, запнувшись о край, полетел в чёрную воду омута — туда, где его тотчас приняла бездонная глубина. Ведро опрокинулось, вода смешалась с кровью и пошла кругами, кругами, пока омут не сомкнулся над телом, не оставив следа. Лукас, испуганно вскрикнув, отшатнулся, схватился за автомат, но увидел лишь пустой берег и колышущийся тальник.

— Scharfschütze! — заорал он, падая на землю и открывая беспорядочный огонь. — Partisanen! Im Schilf! — Партизаны! В камышах!

Пули со свистом секли ветви над лазом, впивались в стволы ракит, вздымали фонтанчики песка. Но Таисия была уже глубоко, в самом чреве подземного хода, маленькая и вёрткая, как озёрная выдра. Она ползла на ощупь, обдирая локти и колени, и земля сыпалась с потолка, забивалась в рот, в глаза. А сзади гремели выстрелы, и немецкая ругань мешалась с криками ужаса.

Немцы прочесали берег, обшарили каждый куст, нашли лаз — но не смогли пролезть в него, узкий, уходящий глубоко под землю, в лабиринт корней и подмытых водой пустот. Тогда они пошли в село.

Сначала загорелся дом старого Мирона Кузьмича у околицы. Потом, через два двора — изба Савельевых. Солдаты выволакивали людей на улицу, били прикладами, ставили на колени прямо в дорожную пыль. Староста, дед Анисим, семидесятилетний, белый как лунь, с трясущейся головой, вышел к офицеру, прижимая к груди шапку:

— Господин немецкий начальник, не губи! Нет у нас партизан! Нет! Вот те крест святой, нет!

Седой офицер с перекошенным от ярости лицом — второй, приехавший с обозом, — брезгливо сморщился:

— Du lügst, alter Dummkopf! — Ты врёшь, старый дурак. — Снайпер стрелял от колодца. Кто он? Имя! — говорил он на ломаном, резком русском. — Или всё село сгорит дотла.

В толпе зашептались, задвигались. Кто-то всхлипнул, кто-то замотал головой. Анисим упал на колени, стукнувшись лбом о землю:

— Не знаю, ваше благородие! Не ведаю! Может, беглые из лесу… Пощади село!

— Сжечь, — холодно приказал офицер, поворачиваясь к солдатам.

И в этот самый миг, когда факел уже коснулся соломенной крыши сарая, толпа расступилась. От озера, шатаясь, брела Таисия. Платье на ней изорвалось в клочья, всё было в земле и тине, лицо перепачкано глиной, в спутанных космах — сухие травинки и обрывки водорослей. Глаза — чёрные, огромные, совершенно сухие — смотрели сквозь людей, сквозь огонь, сквозь строй ненавидящих чужих глаз.

Немцы вскинули винтовки. Офицер поднял руку — «отставить».

— Wer bist du? — спросил он резко. — Кто ты такая?

Таисия остановилась. Посмотрела на него. Потом на Анисима, который стоял на коленях и плакал, размазывая слёзы по морщинистым щекам. Потом на баб, прижимающих к себе детей, на мужиков, опустивших глаза в землю. И сказала — тихо, но так внятно, что услышали все от края до края села:

— Я это. Только я никого не убивала. Я озеро защищала. А вы сами к нам пришли. Вы чужие здесь.

В повисшей тишине слышно было, как потрескивают угли горящего сарая. Офицер смотрел на Таисию — тощую, угловатую, диковатую, — и по его лицу пробежала тень непонятного чувства. Может, вспомнилась собственная дочь в далёком Кёльне. Может, просто был у него приказ не задерживаться у озера. А может, понял он то, чего не понимали даже свои, заозёрские: эта странная девка действительно не считала себя убийцей. Она защищала озеро. Своё озеро. Воду своего рода. И в этом была какая-то древняя, первозданная правда, перед которой меркла вся военная логика.

— Взять, — приказал офицер, отворачиваясь.

Её схватили, заломили руки за спину. Таисия не сопротивлялась, лишь вздрогнула, когда хрустнуло в локте. Бабы в толпе заголосили было, но умолкли под окриком солдат. Дед Анисим, всё ещё стоя на коленях, смотрел, как уводят «урочливую», — и губы его беззвучно шевелились то ли в молитве, то ли в проклятии самому себе.

Когда Таисию уже сажали в кузов грузовика, какая-то женщина — то ли тётка Домна, то ли соседка Варвара — вдруг запричитала в голос:

— Таська! Таисия! Да куда ж тебя, девонька ты наша горькая! За что ж…

Таисия обернулась. Лицо её дрогнуло в подобии улыбки, первой улыбки за долгие годы.

— Ты, тётя, в колодце воду смени. Ведро зачерпни да вылей на землю. А то попортилась — чужая кровь в неё попала, — сказала она буднично, словно уезжала на ярмарку. — И ворот новым салом смажь, старый-то скрипит. Платон ещё обещал смазать, да не успел.

Грузовик взревел мотором, дёрнулся, и облако пыли скрыло его. Только и видели люди: торчит над бортом голова в спутанных космах, и два чёрных глаза смотрят не на людей — в озеро, в самую тёмную глубину, где омут дышит холодом.

Село немцы не сожгли. Ушли к вечеру — спешили к переправе. Жизнь понемногу наладилась: отстроили погорелые дворы, перезимовали, дождались ледохода, а там и наши пришли. Но с того дня вода в Таисьином колодце переменилась. Старики заметили первыми: отдаёт горечью вода-то, будто полынь в неё накрошили. Сперва грешили на торф — мол, пласты сдвинулись, новая жила открылась. Но Варвара, ходившая к тому колодцу чаще других, сказала твёрдо:

— Врёт торф. Это Таисия с водой прощается. Она ж, девонька наша, озеро от врага обороняла. А озеро — оно живое. Оно помнит.

С тех пор так и повелось — «Таисьина горечь». И когда в пятьдесят пятом приехали в село гидрологи, стали воду на анализ брать, толковать что-то про минерализацию и редкоземельные элементы, — старый Анисим, доживавший век у дочери, только хмыкнул в седую бороду:

— Вы, ребятки, колбочки свои спрячьте. Эту химию не прибором мерить надо. Она тута… — он постучал скрюченным пальцем по груди, где колотилось изношенное сердце. — Горькая вода от горя. От великой любви горькая. И сладкой ей уже не бывать.

Таисию везли долго, по тряским просёлочным дорогам, в крытом брезентом грузовике. В кузове, кроме неё, тряслись ещё четверо: двое мужиков, схваченных по облаве в соседней деревне, и старуха с мальчишкой-подростком, у которого всё лицо было в запёкшейся крови. Таисия сидела в углу, поджав босые ноги, и смотрела, как сквозь прореху в брезенте мелькают верхушки сосен, подсвеченные закатным солнцем. Грузовик подбрасывало на ухабах, и каждый толчок отдавался острой болью в вывернутых локтях — руки ей так и не развязали.

— Тётенька, ты чего? — прошептал мальчишка разбитыми губами, разглядывая её странное, отрешённое лицо. — Ты им чего сделала-то?

Таисия перевела на него взгляд — долгий, идущий словно из-под толщи воды, — и мальчишка поёжился, будто холодом потянуло.

— Я озеро защищала, — сказала она тихо, и больше не проронила ни слова до конца пути.

Её привезли в уездный городок, в бывшую усадьбу помещика Званцева. Теперь там размещалась комендатура — с флагом над фронтоном, с часовыми у дубовых дверей. Таисию втолкнули в подвал, тёмный и сырой, где пахло плесенью, карболкой и чем-то ещё, отчего першило в горле. На каменном полу сидели и лежали люди — человек пятнадцать. Кто молился, кто тихо стонал, кто просто молчал, уткнувшись лицом в колени. Таисия нашла свободный угол у ржавой трубы, села, обхватив колени руками, и закрыла глаза. Перед ней тотчас встало озеро — чёрное, спокойное, с серебряной лунной дорожкой, — и на душе стало легко, как давно не было.

Её допрашивали четырежды.

В первый раз — в тот же вечер. Молодой переводчик с воспалёнными, бегающими глазами и пожилой майор с обвисшими седыми усами, похожий на старого барсука. Майор сидел за дубовым столом, перебирая какие-то бумаги с печатями, и даже не смотрел на неё.

— Имя? Откуда? Кто сообщники? Связь с партизанским отрядом? — отрывисто бросал вопросы переводчик.

— Таисия я. Еремеева. Из Заозёрья. Нет у меня никого, и сообщников нет. Я озеро наше защищала.

— Что ты твердишь про озеро? — вспылил переводчик. — Ты офицера убила, дура набитая! Гауптмана Рикерта! Из снайперской винтовки, из засады! Это трибунал и расстрел, понимаешь ты?

Таисия молчала. Майор поднял голову, посмотрел на неё внимательно, словно видел впервые. Что-то промелькнуло в его выцветших глазах — не сочувствие, а скорее усталое любопытство.

— Warum? — спросил он глухо. — Почему?

— Они воду мою пили, — ответила Таисия, глядя ему прямо в лицо. — Колодец наш. Прадедами рубленный. Озеро наше. Они туда чужими пришли. Нельзя им.

Переводчик замолчал на секунду, подбирая слова. Потом перевёл, запинаясь. Майор долго смотрел на Таисию, потом тяжело вздохнул и махнул рукой:

— Verrückt. Naturkind. — Сумасшедшая. Дитя природы. — Уведите пока.

Второй допрос был куда страшнее. Приехал гестаповец — человек в чёрной шинели, с лицом, вырубленным из серого камня, и пустыми глазами, в которых не было ничего, кроме служебного рвения. Он говорил по-русски, с резким, лающим акцентом, и курил сигарету за сигаретой, стряхивая пепел прямо на каменный пол.

— Ты партизанка. Ты связная. Ты скажешь имена, и тогда мы тебя не расстреляем, а отправим в рабочий лагерь, где ты будешь жить, — он выпустил струйку дыма ей в лицо. — Ну? Имена?

— Нет имён, — ответила она ровно, не отводя глаз. — Брат был — убили. Мать и отец померли. Одна я. Некого называть.

Гестаповец сузил глаза. Он ударил её по лицу — хлёстко, наотмашь, тяжёлым перстнем рассёк скулу. Таисия мотнула головой, но не упала — выпрямилась и снова уставилась на каменную стену, где проступали пятна сырости, похожие на карту неведомых земель.

— Будешь говорить? — Голос его стал вкрадчивым.

Молчание.

Он ударил ещё раз, и ещё. Потом схватил за руку, вывернул так, что Таисия вскрикнула — впервые за всё время.

— Больно? — осклабился гестаповец. — Будет больнее. Говори.

— Я озеро защищала, — прошептала она разбитыми губами, и по подбородку потекла струйка крови. — Больше ничего не скажу. Хоть режьте.

Её били долго — вероятно, у гестаповца были свои, выверенные методы развязывать языки русским партизанкам. Но Таисия молчала. Не потому, что была несгибаемой — откуда взяться несгибаемости у девчонки, едва разменявшей девятнадцатый год? — а потому, что ей нечего было сказать. Не было у неё ни отряда, ни командира, ни связных. Был только колодец. И озеро. И брат, глядящий на неё с того берега. Была тишина внутри — та самая, глубинная, озёрная, за которую её в селе считали урочливой. И эту тишину не мог разбить ни гестаповский кулак, ни перстень с печаткой, царапавший кожу.

Третий допрос вёл сам комендант — пожилой полковник с усталым, обрюзгшим лицом. Он не кричал, не бил — сидел, курил трубку и задавал странные вопросы: про озеро, про рыбу, которая в нём водится, про глубину омутов. Таисия отвечала охотно — это была её стихия, тут ей нечего было скрывать.

— Ты понимаешь, что тебя расстреляют? — спросил он без выражения, выпуская клуб ароматного дыма.

— Понимаю, — ответила она спокойно. — Только озеро всё равно останется. И колодец останется. Вы уйдёте, а они будут. Так чего же бояться?

Полковник долго смотрел на неё сквозь дым, потом кивнул каким-то своим мыслям и велел увести.

Четвёртый допрос не случился. Наутро во двор комендатуры въехала легковушка с офицерами, прискакал вестовой с пакетом, и немцы вдруг засуетились. Фронт подходил всё ближе — наши части прорвали оборону где-то под Вязьмой, и гарнизон спешно готовился к отступлению. О заключённых на время забыли.

А потом настал день казни.

Их вывели на рассвете — восьмерых. Таисию, троих мужиков из облавы, двоих парней-окруженцев, ту самую старуху и мальчишку с разбитым лицом. Построили вдоль кирпичной ограды бывшей оранжереи — красивое здание со стрельчатыми арками, теперь облезлое, поруганное. Небо было бледно-жемчужное, сентябрьское, и в вышине уже тянулись на юг первые журавлиные косяки.

Перед строем встал офицер с деревянным лицом. Он зачитал приговор по-немецки, потом переводчик, запинаясь на каждом слове, выкрикнул по-русски:

— За вооружённое сопротивление германской армии… за убийство германского офицера… приговариваются к высшей мере наказания — расстрелу…

Мальчишка заплакал навзрыд, не стыдясь слёз. Старуха зашептала «Отче наш», истово крестясь связанными руками. Один из мужиков сделал шаг вперёд и закричал что-то хриплое, но выстрел в землю у его ног заставил его остановиться. Таисия стояла, расправив плечи. Ветер шевелил её спутанные волосы, играл подолом того самого рваного платья, в котором она вышла из своего лаза. Она смотрела не на немцев, не на карабины, нацеленные в грудь, — а в небо, туда, где журавли чертили свой вечный, тоскливый клин.

— Целься! — скомандовал офицер.

И тут Таисия заговорила. Тихо, но удивительно внятно — так что слышали все: и приговорённые, и палачи, и даже вороны, сидевшие на старой липе у ограды.

— Платоша, я к тебе плыву. Ты встреть меня там, у омута. Я озеро наше сберегла, как ты велел, — она улыбнулась странной, светлой улыбкой, какой не улыбаются перед расстрелом. — И колодец чистый. Вода наша. Живая вода.

Офицер, не понимавший по-русски, но что-то уловивший в интонации, нахмурился и резко опустил руку:

— Feuer! — Огонь!

Залп грянул нестройный, сбивчивый — кто-то из солдат замешкался, кто-то выстрелил поверх голов. Таисия упала на мокрую от росы землю, раскинув руки, словно хотела обнять весь мир, и вздохнула последний раз — тихо, облегчённо, будто наконец нырнула в долгожданную, целительную глубину.

В Заозёрье о Таисьиной судьбе узнали не скоро. Только в ноябре, когда наши части заняли уездный городок и открылись страшные подвалы комендатуры, кто-то из освобождённых пленных рассказал про девушку, которую расстреляли в сентябре за убийство немецкого офицера у Чёрного озера.

Дед Анисим, услышав весть, посерел лицом, будто из него разом вынули все краски, и ушёл в свою избу, ни слова не сказав. Три дня он не выходил, не ел и не пил, а на четвёртый — вышел, пошатываясь, и молча побрёл к Таисьиному колодцу, на самый край села.

Дом её уже стоял пустой, с провалившейся крышей. В огороде буйствовал бурьян выше человеческого роста, ракиты одичали и низко клонились к земле. А колодец — стоял. Ворот всё так же поскрипывал на ветру, цепь позвякивала о дубовый сруб. И вода была всё та же: чёрная, студёная, с едва уловимой горечью.

Анисим опустился на колени прямо в жухлую траву, зачерпнул дрожащей горстью, поднёс к губам. Выпил. И заплакал — по-стариковски скупо, одними глазами, без единого всхлипа.

— Прости, девонька, — прошептал он в чёрную глубину, и эхо, отразившись от воды, повторило его слова уже искажёнными, чужими. — Прости нас, неразумных. Не уберегли тебя. Каждому бы из нас так — не человека убить не побояться, а своё, родное защитить. А мы… Мы только боялись и гнули спины. И ждали, пока кто-нибудь другой за нас всё сделает.

С тех пор Анисим приходил к колодцу каждую субботу. Очищал сруб от наметённого снега, смазал ворот, сменил проржавевшую цепь — как Таисия наказывала. И всё шептал что-то, беседовал то ли с колодцем, то ли с той, чья тень, казалось, навсегда поселилась в зарослях тальника.

Село жило своей жизнью. Вернулись с фронта уцелевшие мужики — кто без руки, кто с костылём, кто с такой страшной пустотой в душе, что лучше бы и не возвращался вовсе. Бабы впряглись в работу — пахали на себе, сеяли, жали, растили детей. Война стала понемногу отступать в прошлое, затягиваясь рубцами, как затягивается тяжёлая рана. Но про Таисию не забывали.

— Святая она была, — говорила Варвара на посиделках, и никто не спорил. — Урочливая, значит, Богом отмеченная. Она ж за всех нас пошла. За село. За озеро. За воду нашу.

— Сказки, — возражал приезжий историк из области, молодой, в очках, институтский учёный. — Никакая не святая, а стихийная партизанка. Одиночка. А вы тут мифологию разводите.

Но ему не отвечали. Только переглядывались и замолкали. В Заозёрье своих не выдавали — ни живыми, ни мёртвыми.

Весной, когда сошёл лёд и озеро обнажило свою чёрную, пахнущую тиной воду, в село пришёл человек. Он был хромой, опирался на самодельный костыль из ольхового корня, через плечо — тощий вещмешок, на выгоревшей гимнастёрке — медаль «За отвагу» и орден Красной Звезды. Лицо пересекал глубокий шрам, глаза запали, но смотрели цепко, жадно вглядываясь в каждый дом, в каждое лицо.

— Платон Еремеев! — ахнула Варвара, выронив подойник у колодца, и молоко разлилось по утоптанной земле. — Платоша! Живой!

Это был он — Таисьин брат. Тот самый Платон, которого село давно оплакало и за упокой души которого ставило свечи в крохотной сельской церквушке.

Выяснилось вот что. В том бою, эхо которого слышала Таисия, их отряд попал в окружение. Платона тяжело ранило — пуля прошла навылет через грудь, едва не задев сердце. Его, истекающего кровью, без сознания, подобрали лесники из глухого скита за болотами. Выходили, спрятали от карателей, выхаживали полгода — отпаивали травяными отварами, молились над ним. Он долго был между жизнью и смертью, а когда встал — фронт уже ушёл далеко на запад. Не в силах догнать свою часть, Платон прибился к другому отряду, потом к регулярной армии, воевал под Сталинградом, потом на Курской дуге, потом гнал немцев через Украину и Польшу, где его снова ранило — уже в бедро, осколком шального снаряда. После госпиталя комиссовали по инвалидности — и вот он, хромая, добрался до родного Заозёрья.

— А Таська где? — спросил он с порога, обводя взглядом лица встречающих. — Таисия моя? Где сестра?

Толпа замолчала. Опустили глаза бабы, мужики стали смотреть в сторону. Старый Анисим, кряхтя, выступил вперёд, положил сухую, лёгкую как птичья лапа руку на плечо Платону:

— Пойдём, сынок. Пойдём к колодцу. Там всё и узнаешь.

Они стояли у колодца вдвоём — Платон и Анисим. Солнце клонилось к закату, окрашивая озеро в багровые, тревожные тона. Староста говорил долго, сбивчиво, то и дело замолкая и вытирая глаза заскорузлым рукавом. Он рассказал всё: как Таисия осталась одна-одинёшенька, как ночами переставляла ведро к омуту, как стреляла из его, Платоновой, старой берданки, как вышла к немцам сама — добровольно, в обмен на жизнь села.

— Сказала: «Я озеро защищала», — повторил Анисим в который раз. — И ни слова больше. Даже перед расстрелом — только имя твоё прошептала. «Платоша, я к тебе плыву».

Платон слушал молча. Лицо его, пересечённое шрамом, превратилось в каменную маску. Только желваки ходили под кожей да побелели костяшки пальцев, вцепившихся в костыль так, что дерево жалобно заскрипело.

Когда Анисим закончил, наступила такая тишина, какой Платон не слышал даже в самые глухие ночи перед атакой. Он стоял, глядя в чёрную воду колодца, и молчал. Потом вдруг отшвырнул костыль, рухнул на колени в мокрую траву и завыл — страшно, утробно, как зверь, у которого отняли самку. Он выл, уткнувшись лицом в землю, и плечи его тряслись, и этот вой разносился над притихшим Заозёрьем, заставляя баб в избах креститься, а мужиков — отворачиваться и до крови кусать губы.

Он проплакал, наверное, час. А когда поднялся — глаза были сухие и такие страшные, что Анисим невольно отшатнулся.

— Где берданка моя? — спросил Платон глухим, чужим голосом.

Берданку нашли. Она так и лежала в подземном ходе у старого причала, завёрнутая в промасленную тряпицу, — Таисия перед тем, как выйти к немцам, спрятала её там. Сберегла. Платон взял винтовку в руки, погладил истёртый приклад, вдохнул знакомый запах ружейного масла, смешанный с сыростью и глиной. И заплакал снова — тихо, беззвучно, одними глазами.

Он остался в Заозёрье. Отстроил их дом — тот самый, на краю села, под тремя ракитами. Подновил сруб колодца, вырезал на дубовой балке ножом: «Сестра. Праведница. Хранительница воды». И жил — один, молчаливый, угрюмый, но каждому, кто приходил к колодцу за водой, выносил берестяной ковш.

— Пей, — говорил он негромко. — Это вода хорошая. Это Таська моя.

Шли годы. Заозёрье понемногу разрасталось, появился колхоз, провели электричество, потом радио, потом телевизор. Умер старый Анисим — тихо, во сне, на девяносто третьем году. Состарилась и умерла Варвара. А Платон всё жил у колодца, и всё так же выносил путникам берестяной ковш, и всё так же повторял:

— Пей. Это вода хорошая. Это сестра моя.

В середине пятидесятых в Заозёрье приехала экспедиция — гидрогеологи из Ленинграда. Что-то они вынюхивали, брали пробы воды, сверяли с таблицами, качали насосами. И вдруг — открытие. Оказалось, вода в Таисьином колодце имеет уникальный химический состав: редкое сочетание минеральных солей, повышенное содержание серебра и ещё каких-то микроэлементов, названия которых никто в селе выговорить не мог. Целебная вода. Помогает при болезнях желудка, при кожных хворях, при женских недугах. Учёные были взволнованы — таких источников в области ещё не находили.

— Это же курорт можно открывать! — горячился начальник экспедиции, молодой профессор с бородкой клинышком. — Санаторий союзного значения! Вода уникальная, целебная! Надо только название придумать… «Заозёрская минеральная», например. Или «Чёрноозёрская».

Платон, слушавший этот разговор с крыльца своего дома, вдруг поднялся во весь рост — высокий, седой как лунь, с лицом, изрезанным морщинами и шрамами.

— «Таисия», — сказал он тихо, но так веско, что все обернулись. — Источник «Таисия». По-другому не дам.

Гидрогеологи переглянулись. Профессор открыл было рот возразить — мол, не по номенклатуре, имя человека нельзя присваивать источнику, — но глянул в глаза старого солдата и осёкся.

— Хорошо, — сказал он, пряча глаза и протирая очки. — Пусть будет «Таисия». Вкус у воды и правда… с лёгкой горчинкой. Очень… поэтично.

Так и записали во всех документах и реестрах: источник «Таисия», Заозёрское месторождение минеральных вод. Название прижилось. Приезжие на воды удивлялись, переспрашивали, а местные только загадочно улыбались и рассказывали легенду — каждый по-своему, но всегда о девушке, которая не убивала, а защищала. Об урочливой, которая вышла к врагам босая и сказала: «Я озеро защищала». О колодце, который помнит всё и до сих пор плачет горькой водой.

А ещё говорят — но это уже из области преданий, не для учёных протоколов, — что в тихие летние ночи, накануне Яблочного Спаса, можно увидеть у колодца тонкую девичью фигуру. Стоит она, босая, в развевающемся платье, смотрит в чёрную воду. И губы её шевелятся, словно разговаривает она с тем, кого давно нет среди живых. И если очень тихо подойти, очень тихо, затаив дыхание, — можно расслышать:

— Ты не бойся, Платоша. Я тут. Я озеро наше сторожу. Вода чистая. Пей.

L’eau dans cette chambre était normalement prête à l’emploi, elle était bien étudiée et elle était généralement prête pour vous — vous êtes dans votre peau et vous vous occupez de votre temps. Noirs, sans verre, ce qui est visible dans le logement n’est pas pour les enfants, mais dans le même temps, ils ont un logement et un logement.