Золото её волос: жизнь, продолженная в детях, вопреки всему
Золото её волос
Звали её Таисия. Il n’y a rien de mal à ce que le statut soit négatif — donc, ce que vous avez à faire et ce que vous avez à dire, c’est votre чего-то запретного. Alors que tu es en train de jouer, tu es en pleine couronne, en fait, tu es en colère contre les gens, et les verres — sinie-sinie, как Tout le monde ne l’a pas fait, mais il s’agit de notre maison, et nous sommes doux dans notre vie, nous n’avons pas besoin de dormir. Les clés ne sont pas en contact avec l’eau. Les femmes ont des relations amoureuses, des filles dans des vêtements, des filles, en particulier pour les hommes et les femmes. À Taisiya — tonkaia, tikhaya, s ямочками на щеках, которые появлялись, даже когда она просто смотрела на одуванчик. Les musiciens de cet endroit ont été accueillis par Rechi, et puis, très probablement, ils sont en train de les stocker. Боялись. Je pense que c’est la seule chose que je n’ai pas fait, — c’est que je ne peux pas m’en occuper et je ne l’ai pas vérifié dans le cadre de mon projet. посёлка.
Le premier, Colka Sazonov, a appris que Taisii avait un peu de temps. Ils se sont retrouvés dans le club, mais ils sont allés au deuxième clavier. Colka — кудрявый, заводной, гармонист — покорил её не словами, а какой-то лихой, безудержной весёлостью, от которой внутри всё пело и хотелось смеяться без причины. Il s’est avéré qu’il y avait un colis dans notre maison.
— Поехали со мной в город, Тая! — кричал он, перекрывая музыку. — Надоела эта дыра! C’est vrai!
C’est vrai. Доверчивая, как котёнок. Si vous êtes des filles colkiniennes, dans la communauté, vous avez un voyage, vous avez du sport et vous avez des étoiles. Taisii travaillait dans le magasin de vêtements pour hommes, elle était en train de travailler, elle était sa femme et son mari, et elle était heureuse, elle était là. толкался маленький. Une personne s’est mise à la recherche d’un produit qui s’est avéré être un problème pour la maison, comme il se doit dans la maison.
— Alors, Tai? Qu’est-ce que tu as fait ? Quel est le revenu? C’est un noir! Я на стройке едва сто рублей получаю!
— А ты не бойся, Коленька. — Taisija погладила его по руке, и в её голосе не было ни упрёка, ни страха. — Вдвоём не пропадём.
Bien sûr. Nous sommes arrivés à la maison et nous ne l’avons pas vu. Cette fille-là, avec une femme âgée, a dit aux gars : « Je t’ai mis à l’école. C’est probable. Mon Dieu est que tu es mon ami.» La Taisii n’a toujours pas mis la main sur les choses, mais sur le café, il y a beaucoup de choses à faire, à la fois et à l’avance. Je l’ai utilisé et je l’ai utilisé dans les clés de loisirs.
Eh bien, Agрафена Тихоновна, встретила её на пороге. Ils ont parlé à leur jeune fille, qui leur a instinctivement pris le sang, et nous l’avons dit. Alors que le plateau est en place, je n’ai rien à voir avec vous.
— Горе-то какое… — прошептала она, глядя на потемневший образ Николая Чудотворца в углу. — Может, сходим к бабе Нюре, она травки знает, пока не поздно?
— Bien sûr, maman. — Il y a eu un aperçu de Taisiya, et dans ce tour d’horizon, il y a eu un grand magasin. — Он уже живёт. Чувствую. Сердце бьётся.
Аграфена Тихоновна перекрестилась широким, размашистым крестом, вздохнула тяжело, но спорить не стала. Отец, Степан Ильич, мужик немногословный, вечно пропадающий в мастерской, на новость только крякнул, погладил окладистую бороду и ушёл в сарай чинить старый велосипед. А через неделю принёс сколоченную из фанеры и обитую старым ватником колыбельку. Поставил у печки, буркнул: «Пригодится».
Таисия родила сына. Назвала Петром, в честь деда. Мальчик уродился светленький, глазастый, с тем же упрямым взглядом, что и у матери. Степан Ильич, увидев внука, расцвел. Доставал его из колыбельки, подкидывал к потолку, нашёптывал что-то про реку и удочки. И когда кто-то из соседей, жалеючи, обронил: «Безотцовщина растёт», дед Степан так зыркнул из-под кустистых бровей, что сплетница прикусила язык и больше не совалась.
Два года Таисия прожила у родителей, ни на шаг не отпуская от себя Петю. А потом собралась. Место почтальона в районном центре освободилось, и она решила: хватит сидеть на шее у отца с матерью.
— Мам, я Петю забираю. — объявила она за ужином.
Аграфена Тихоновна ложку выронила. Степан Ильич насупился, уткнулся в кружку.
— Погодила бы… — начала мать. — Куда ты с дитём? Кто ж тебя такую возьмёт? Ни один мужик на тебя и не глянет теперь.
— А мне чужой взгляд не указ. — Таисия поднялась из-за стола, поправила косынку. — Кто захочет со мной быть, тот и Петю примет. А кто не примет — тот и мне не нужен.
Аграфена Тихоновна переглянулась с мужем. Знала она эту нотку в голосе дочери. Это была не гордыня, а та самая глубинная правда, которую не переспоришь. Перекрестилась на икону, вздохнула.
В городе Таисия получила комнату в старом доме с протекающей крышей, носила письма и газеты, стёрла ноги в кровь, но не жаловалась. По вечерам, уложив Петю, читала ему книжки при свете керосиновой лампы (электричество часто отключали), водила пальчиком по буквам. И мечтала. Не о принце, нет. О том, чтобы крышу починили и Пете ботинки новые купить.
Когда Петру исполнилось шесть, в их жизни появился Григорий. Работал он на хлебозаводе грузчиком, мужик был видный, плечистый, с доброй, чуть застенчивой улыбкой. Приносил то свежий батон, то ватрушку с творогом. Сначала Таисия думала — просто по-соседски, но потом заметила, как его взгляд теплеет, когда он смотрит на неё. Как краснеет, когда она благодарит.
— А что, Тая, — как-то вечером, встретив её у калитки, выпалил он. — Сходим в кино? «Бриллиантовая рука» приехала. Говорят, смешной.
— Гриша, у меня сын. — Тихо ответила Таисия, испытующе глядя на него.
— А я что? Я ничего. — Он замялся, потоптался. — Так я и не против. Может, и ему чего надо? Гвоздей там забить или дров наколоть?
Петя Григория принял настороженно. Стоял в углу, сжимая в руках деревянную лошадку, вырезанную дедом. Но когда Григорий, смущаясь, протянул ему огромный, чуть ли не с него ростом, игрушечный самосвал, мальчишка дрогнул. А через месяц они уже втроём ходили на пруд ловить карасей.
Григорий перебрался к ним. Жили втроём в той же комнатёнке, но стало тесно, зато весело. Мать Григория, Клавдия Егоровна, сухая, поджарая старуха с вечно поджатыми губами, отнеслась к выбору сына с плохо скрываемым презрением. Приехав на смотрины, она оглядела убогое жильё, Петю, который вертелся под ногами, и процедила:
— Ну и выбрал себе ношу, Гриша. Нашёл с кем жизнь связать. С проходным двором.
— Мама, не начинай. — Григорий нахмурился.
— А что начинать? Плодить нищету? Своих нарожать надо, а не чужих поднимать. — бросила она и уехала, даже не попрощавшись с Таисией.
Таисия смолчала. Стерпела. Ради Гриши, который был к ней ласков, ради Пети, который к нему прикипел. А через год родила двойню — мальчиков, Якова и Илью. Счастью, казалось, не было предела. Григорий носился с младенцами, стирал пелёнки, вставал по ночам. Глядя на эту идиллию, Таисия поверила: вот оно, выстраданное счастье.
Но счастье рассыпалось в одночасье. Григорий, возвращаясь с ночной смены, попал под колёса пьяного водителя грузовика. Водитель скрылся, а Гришу нашли только под утро. Клавдия Егоровна, узнав о смерти сына, вцепилась в Таисию, как коршун. Обвинила во всём. В том, что это она, «роковая», «безмужница», сглазила его, что ей, видите ли, чужих детей поднимать не с руки. Подала в суд на выселение (комната принадлежала ей), написала такие жалобы на почту, что Таисию уволили.
Осталась Таисия одна. С тремя детьми на руках, без работы, без крыши над головой. Вернулась в Лесные Ключи. Аграфена Тихоновна охнула, всплеснула руками, но приняла всех. Степан Ильич к тому времени сильно сдал, сердце пошаливало. Посмотрел на внуков, на осунувшуюся дочь и только и смог вымолвить: «Ничего, Тая. Прорвёмся. Не впервой». Но через полгода его не стало.
Таисия устроилась на ферму, дояркой. Вставала затемно, шла через лес, полный волков, в любую погоду. Руки её, когда-то тонкие и нежные, огрубели, покрылись трещинами. Но дома её ждали трое сорванцов. Петька, которому шёл десятый, был за главного. Топил печь, таскал воду из колодца, нянчил братьев. Яшка и Илюшка, шустрые, как ртуть, вертелись под ногами, но слушались старшего беспрекословно.
Прошло три года. В посёлке объявился Егор, шофёр из соседнего совхоза. Мужик битый жизнью, угрюмый, с тяжёлым взглядом, но работящий. Присматривался к Таисии долго, молча. Потом стал помогать: то сена подбросит, то дров напилит.
— Пустишь пожить, Тая? — спросил прямо без предисловий. — Устал я один. А с тобой… спокойно как-то.
Таисия, глядя в окно на то, как он ловко управляется с топором, подумала: «А чем чёрт не шутит?». И пустила. Детям наказала строго: «Это Егор. Жить с нами будет. Уважать».
Егор поначалу и правда прижился. Тихий был, правда, но на детей не кричал. С Петром даже на рыбалку сходил пару раз. Таисия оттаяла сердцем, снова начала улыбаться. А через год родила ему сына, Тихона. Егор, получив известие о рождении сына, не обрадовался. Насупился, ушёл в сарай, вернулся поздно, от него пахло самогоном.
— Сын, говоришь? — он подошёл к колыбельке, долго смотрел на младенца. — Мой, значит.
С этого дня он словно с цепи сорвался. Пил каждый день. Работу бросил. Сидел на шее у Таисии. Таисия пыталась его урезонить:
— Егор, опомнись! Дети голодные! Тихон маленький! Когда ты работать начнёшь?
— А ты не указывай мне! — рявкал он в ответ, и глаза его наливались злобой. — Я мужик в доме! Что хочу, то и делаю!
Однажды, когда Таисия пришла с работы, он сидел за столом пьяный, разбил кружку. Яшка с Илюшкой жались в углу, Петя стоял перед ними, заслоняя собой.
— Чего уставились, щенки? — пьяно икнул Егор. — Идите проспитесь.
— Они не щенки. — Тихо, но твёрдо сказал Петя.
Егор медленно поднялся. Пошатываясь, двинулся на мальчишку.
— Ты мне перечить, молокосос?
Таисия кинулась между ними.
— Не тронь детей, Егор!
Он отшвырнул её с такой силой, что она ударилась спиной о печь и сползла на пол. В глазах потемнело. Петя вскрикнул, кинулся к ней. А Егор замахнулся на него ногой…
В этот миг в избе словно что-то переломилось. Тихон, до этого тихо спавший, зашёлся оглушительным, нечеловеческим криком. А в дверях выросла фигура Аграфены Тихоновны, вернувшейся от соседки. В руках она держала тяжёлый чугунный утюг.
— А ну, пшёл вон, ирод! — голос старухи, обычно тихий, прозвучал как гром. — Убью, как собаку!
Егор, увидев её глаза, полные такой лютой ненависти и решимости, отшатнулся. Попятился, споткнулся о порог и вывалился в сени. А через час собрал свои манатки и ушёл в ночь, даже не оглянувшись.
— Прости меня, доченька. — Аграфена Тихоновна, прижимая к себе плачущую Таисию, гладила её по голове. — Прости, что такого в дом пустила.
— Ты-то за что просишь, мама? — Таисия вытерла слёзы, поднялась, подошла к Тихону, который уже успокоился и сосал кулачок. — Сама дура. Всю жизнь себе и детям дура.
Смотрела она на четверых сыновей и понимала: вот оно, её богатство. Её крест. И её спасение.
Прошло ещё пять лет. Старший, Пётр, уехал в город, поступил в речное училище, хотел стать капитаном. Писал редко, но когда приезжал, привозил гостинцы и смотрел на мать с такой невысказанной благодарностью и болью, что у Таисии сердце разрывалось. Яков и Илья учились в школе, помогали по хозяйству, были неразлучны, как две капли воды, и такие же разные внутри: Яшка — мечтатель, книгочей, Илюшка — забияка, непоседа. Тихон рос тихим, задумчивым, с глазами отца, но без его злости. Он любил возиться с животными, мог часами сидеть с телёнком или гладить соседскую собаку.
Жили они бедно, но дружно. Аграфена Тихоновна совсем одряхлела, почти не вставала. Таисия по-прежнему работала на ферме. Вечерами, уставшая, пахнущая молоком и сеном, она садилась у окна, штопала одежду, и слушала, как мальчишки галдят за столом, делая уроки.
— Мам, а прочитай нам «Капитанскую дочку», а? — просил Яшка.
— Устала мать, дай посидеть молча. — шикал на него Илья.
— Пусть Яшка читает, а я послушаю. — улыбалась Таисия.
Она любила эти вечера. Это было её время. Время покоя и тихой радости.
В то лето, когда Тихону исполнилось семь, а Яков с Ильёй перешли в восьмой, на ферму пригнали студентов на практику. Были там и молдаване, и русские ребята из сельхозакадемии. Один из них, высокий, черноволосый, с печальными карими глазами и невероятно белыми зубами, которые так и вспыхивали на смуглом лице, когда он улыбался, выделялся среди всех. Звали его Раду. Он был тих, работал споро, но всё время напевал какую-то грустную мелодию без слов.
Таисия сначала не обращала на него внимания. Мало ли студентов проходит. Но однажды он подошёл к ней, когда она доила корову.
— Я помогу вам отнести бидоны. — сказал он с лёгким акцентом, и голос его прозвучал как бархат.
— Спасибо, управлюсь. — настороженно ответила Таисия.
— Вы сильная женщина. Я вижу. — не отставал он. — Я уважаю сильных женщин. Моя мама была такая. У неё тоже было много детей. И она тоже всё делала одна.
Таисия подняла на него глаза. В его взгляде не было похоти, обычной мужской оценивающей наглости. Там была печаль и какое-то древнее, глубокое понимание.
Так начались их разговоры. Раду приносил ей полевые цветы, неловко, пряча за спиной. Рассказывал о своём доме в Молдавии, о холмах, покрытых виноградниками, о том, как пахнет земля после дождя. Он говорил с ней, как с равной, как с человеком, который понимает цену жизни. Он видел в ней не просто одинокую доярку с кучей детей, а женщину с королевской осанкой и синими глазами, в которых отражалось небо.
Для Таисии это было как глоток свежего воздуха после долгого заточения в душном подвале. Она расцвела. Начала прятать седые волосы под косынку, купила у проезжей торговки дешёвую помаду и мазала губы, тайком, чтобы мальчишки не видели. Она снова чувствовала себя женщиной. Желанной. Красивой.
— Раду, у меня четверо сыновей. Ты знаешь. — сказала она ему однажды вечером, когда они сидели на скамейке у фермы и смотрели на закат.
— Знаю. — кивнул он.
— И я старше тебя. На много.
— Знаю. — он взял её руку, поцеловал шершавые пальцы. — Тая, у меня есть жена. Дома. И две дочки.
Таисия отдёрнула руку, будто обожглась. Встала. Холодная волна ударила в грудь, перехватила дыхание. Она-то думала… Глупая, старая дура. На что надеялась?
— Ты поэтому?.. — голос её дрогнул. — Жалеешь меня?
— Нет! — Раду тоже вскочил, заглянул ей в глаза. — Не жалею. Я говорю тебе правду, потому что уважаю тебя. Я не могу обманывать такую женщину, как ты. То, что между нами есть — это правда. Это здесь и сейчас. Но моя жизнь — там. И я не могу её бросить.
Таисия смотрела на него, и в её душе бушевала буря. Обида, горечь, но и… странное облегчение. Он не обещал золотых гор. Не врал про любовь до гроба. Он просто был. Рядом. На одно лето. И дал ей почувствовать себя живой.
Всё лето она прожила, как во сне. Знала, что Раду уедет, и гнала эту мысль прочь. А он дарил ей эти короткие часы счастья: поцелуи за стогом сена, шёпот на ухо, тёплые руки на её уставших плечах. Мальчишки смотрели на мать с недоумением, но молчали. Аграфена Тихоновна, видя перемены в дочери, только вздыхала и крестилась на образа.
Осенью Раду уехал. Уехал, даже не попрощавшись по-человечески — оставил в её каморке на ферме букет засохших полевых цветов и записку: «Спасибо тебе, моя королева. Прости меня». Таисия проплакала три дня. А через месяц поняла, что ждёт ребёнка.
— Ну вот, доченька. — Аграфена Тихоновна, узнав новость, перекрестилась на икону, и впервые за долгие годы в её глазах блеснули не слёзы печали, а слёзы странной, горькой радости. — Видать, судьба твоя такая. Рожать счастье. Одной. Но без детей ты бы давно уж зачахла. Они — твой свет.
В мае, когда зацвели яблони и весь посёлок утопал в бело-розовой кипени, Таисия родила девочку. Смуглую, чернобровую, с огромными синими глазами — её глазами. Назвали Майей, в честь месяца, подарившего ей эту позднюю, горько-сладкую радость.
Майя росла всеобщей любимицей. Братья души в ней не чаяли. Пётр, приезжая из училища, привозил ей ленты и куклы. Яков читал ей книжки, показывал картинки. Илья таскал на закорках, катал на санках. Тихон, самый серьёзный, следил, чтобы она не упала и не ударилась. Майя росла в мужской любви и заботе, как маленькая принцесса в крепости, охраняемой верными рыцарями.
Аграфена Тихоновна уже с трудом выходила на крыльцо. Сидела, укутанная в шаль, грела кости на солнышке и смотрела, как Майка, смешная, с торчащими из-под панамки косичками, бежит к матери на ферму, неся в узелке горячие пирожки.
Шли годы. Старшие сыновья Таисии выросли и разлетелись, как птенцы из гнезда, но гнездо не забывали. Пётр после училища ходил в плавание на сухогрузах, женился на девушке из Астрахани, привозил матери диковинные ткани и заморские сладости. Яков окончил педагогический, вернулся в родной посёлок учителем литературы, женился на скромной библиотекарше Настеньке. Илья, отслужив в армии, остался в городе, устроился на завод, женился на бойкой девушке — поварихе из заводской столовой. Тихон, самый тихий и основательный, выучился на ветеринара и работал в соседнем селе, лечил коров и лошадей. Каждый из них приезжал к матери, помогал с ремонтом, с огородом, привозил внуков. И каждый раз, глядя на то, как мать хлопочет у печи, как светится её лицо при виде детей и внуков, они понимали: она — тот самый стержень, на котором держится всё.
И только Майя, младшенькая, никуда не уехала. Окончила школу с золотой медалью, потом институт в областном центре — выучилась на архитектора. И вернулась. Работы в родном посёлке для архитектора не было, но Майю это не смущало. Она устроилась в сельскую администрацию, рисовала проекты небольших домиков, беседок, помогала людям оформлять участки. А по вечерам сидела с матерью на крыльце, и они разговаривали, разговаривали, будто пытаясь наговориться за все те долгие годы, когда Таисия была на ферме, а Майка бегала к ней с обедами.
— Мам, а ты никогда не жалела? — спросила как-то Майя, глядя на звезды. — Что ты одна всё это тянула?
Таисия долго молчала. Потом погладила дочь по голове, по её непослушным, вьющимся волосам, таким же, как у отца, которого Майя никогда не видела.
— Жалела, Майка. Конечно, жалела. Бывало, сяду в коровнике и реву в три ручья. Думаю, за что мне всё это? Но знаешь, что я поняла? — Она помолчала. — Мужики — они как попутчики. Кто-то идёт рядом час, кто-то день, а кто-то и вовсе сворачивает на первом перекрёстке. А дети — они не попутчики. Они — это я сама. Моя плоть. Моя кровь. Моё продолжение. Им я нужна была всегда. И они мне. Вот в чём счастье, Майя. Не в том, чтобы тебя кто-то вёл, а в том, чтобы было кого вести.
Свой шестидесятый день рождения Таисия встречала в большом, заново отстроенном доме. Сыновья скинулись и поставили ей новый дом взамен старой, разваливающейся избы. Просторный, светлый, с большими окнами, выходящими в сад, который она сама посадила много лет назад.
С утра дом гудел, как улей. Пётр приехал с женой и двумя сыновьями — погодками, шумными и непоседливыми. Яков с Настенькой и их двойняшками — девочками, копиями матери. Илья с женой и карапузом, который только учился ходить и цеплялся за всё подряд. Тихон приехал один, но с огромным букетом полевых цветов, собранных им на заливных лугах.
Майя накрывала на стол во дворе, под раскидистой яблоней. Командовала братьями, золовками, племянниками. И все её слушались, потому что в ней, при всей её мягкости, чувствовалась та же внутренняя сила, что и в матери.
Таисия стояла перед зеркалом в своей новой комнате. На ней было простое, но красивое шерстяное платье цвета тёмной вишни, которое Майя привезла ей из города. На груди — старая серебряная брошь, мамина. Волосы, совсем седые, она убрала в тяжёлый пучок на затылке. Лицо было покрыто сетью мелких морщин, но глаза остались всё теми же — синими-синими, ясными, как у девчонки.
— Мам, ты идёшь? — Майя заглянула в комнату. — Все уже за столом. Ждут только тебя.
— Иду, иду, дочка. — Таисия в последний раз поправила брошь, взглянула на икону Казанской Божьей Матери, висевшую в углу, и не перекрестилась, а просто кивнула ей, как старой знакомой. Сказала тихо: «Спасибо тебе».
C’est vrai que tu es là. C’est tout à fait le style. Пять её сыновей (а Пётр, Яков, Илья, Тихон et Раду, который жил в далёкой Молдавии и о котором она иногда вспоминала с тихой грустью, тоже был её сыном, хоть и не знал об этом), невестки, внуки — все они смотрели на неё. Il s’agit d’un nouveau statut de femme avec le corolevski осанкой.
— Eh bien, qu’est-ce que tu as fait ? — голос её чуть дрогнул. — Накрывать-то кто будет? Est-ce que tu veux que ton bébé soit ton même prince ?
Je t’ai dit, j’ai dit, j’ai dit. Ils ont utilisé un glaive pour un vol d’oiseau, mais ils sont restés à l’extérieur. Пётр налил всем по чуть-чуть. Поднялся.
— Maman. — начал он, и голос его дрогнул, как тогда в детстве, когда он заслонял братьев от пьяного Егора. — Maman, tu dois chercher ton spasibo. Je ne sais pas, en tant que médicament, que je te connais. Vous n’êtes pas un bateau, vous êtes un homme. Ты… ты просто есть. C’est vraiment génial.
J’ai dit que c’était une maison. Il y a tout ce qu’il y a à savoir, c’est :
— Да чего уж там, мать! C’est toi qui es la fille ! C’est pour ça que tu es là !
Все зашумели, зазвенели бокалами. Taisiya s’est mise à boire du vin. Смотрела на них: на Петра с его морщинками у глаз, на серьёзного Якова, на весёlogо Илью, на тихого, улыбающего Тихона, на красавицу Mais, comme je l’ai dit, à l’extérieur, ils ont tout compris, sous le toit, et dans leur chambre, ils ont trouvé le temps et l’ont dit, comme ils ne l’ont pas fait. было никогда.
J’ai pensé à Egor, qui s’est propagé sans vie, à Grigori, qui est et qui s’est rendu dans un nouvel endroit, à Kolke, qui est dans неизвестность, о Alors, ce que je viens de dire est Mai et toi. Pour tous les musiciens, avec leurs vêtements, c’est “pas tout”. Qu’est-ce que c’est ? Qu’est-ce que c’est que ça ? Comment êtes-vous prêt à le faire ? А её дети — вот они. Рядом. Живые. Любящие.
— Maman, que penses-tu ? — спросила Майя, садясь рядом и кладя голову ей на плечо.
— Да так, дочка. — Таисия погладила её по голове. — Je pense que ce n’est pas ce que je viens de dire. Je ne sais pas.
Солнце клонилось к закату, золотя верхушки деревьев. D’autres personnes de la liste des hommes et des femmes, pour les filles et les femmes, pour les recettes et les enfants, peuvent s’en prendre à la Moldavie, en plein air, поросшем Vinogradnikom, стоял человек с carimimi глазами и тоже смотрел на закат, думая о женщине с синими глазами, подарившей ему дочь, которую он никогда не увидит.
Et la Taisya s’est retrouvée dans son propre monde, comme si, et elle était très proche de l’entreprise. C’est la même chose qui s’est produite, qui s’est déroulée et s’est terminée. Ce n’est pas pour rien que cette date est telle que vous avez des achats en magasin, en vente, en vente, en magasin et en vente. Je suis là pour vous dire — c’est vrai, je produis chez mes enfants.
