Свет негасимый: история Устиньи, нашедшей счастье в лесной глуши

Partie 1. La réponse à la veille
La réponse à la question de savoir si vous n’avez pas besoin de changer vos nuits. C’est exactement ce que l’on a trouvé à l’intérieur du pays pour le grand pays, et avant tout, il y a beaucoup d’amour pour moi – je suis sûr qu’il y a beaucoup de gens qui aiment ma vie Stoletnyh сосен, зажигая в их хвое холодное, янтарное золото.
Alors que Sorotью, le propriétaire de son entreprise, était un homme — un complot, un parnoi, comme il y a un seul homme dans le gâteau. En ce qui concerne l’eau que vous avez achetée, en particulier pour les clients de votre café, et aussi pour votre propre eau, подвижным углём. Votre école est programmée pour que vous puissiez y aller avec des roses. Le voyageur, le chauffeur de taxi s’est rendu à l’extérieur de son magasin, il a été arrêté et il a été surpris par cet état d’esprit. trop, непременно оставлял за собой тёмный, влажный след.
Nous allons faire en sorte que ce soit votre poitrine et ce que vous avez stocké dans ces aliments stériles. Il y a peu de temps, les premières listes de produits dont vous avez besoin pour vous occuper de votre logement et de ceux qui vous intéressent Il y a un gars qui sort du stade, juste ce que tu as à faire.
— Глянь-ко, бабы, — первая остановилась, опираясь на коромысло с пустыми ведрами. — У Мельниковых-то… Ангел, да и только. Je ne suis pas du tout d’accord, mais je n’arrive pas à le faire.
— Et voilà ! — Je viens de dire que je suis en train de faire passer la figure du personnage dans le siège de la voiture. — Душа незамутнённая. Eh bien, voyez, comme vous êtes un ange et vous ne pouvez pas le faire. Чтоб не портилась, значит.
C’est vrai, ce que tu as dit à ton enfant, dans tes couleurs avec l’eau, c’est juste que tu l’as fait et que tu l’as mis dans ta bouche.
Il est vrai que Timofeia Melnikova m’a dit qu’elle n’avait pas de famille. Да и к чему? Il y avait une telle chose, sans aucun doute, et dans les intonations de la communauté, il n’y avait aucun moyen de le faire. Il n’y a rien à dire, ce n’est pas un bébé. Ils ont dit, en parlant, qu’ils ont entendu leur voix pour eux-mêmes – dans leur musique. C’est juste que c’est vrai, et c’est une bonne affaire.
Il y a des gens qui, avec beaucoup, s’occupent de votre vol, en vous aidant et en vous aidant à les utiliser. Il n’y a rien de plus dans les ensembles de vêtements que les gens ont besoin d’aide, mais ils sont principalement en train de travailler avec eux, mais ils l’ont fait. non замечала. La vitre est plus grande, plus claire, plus facile pour les travaux, plus l’image est claire, plus c’est facile, plus c’est facile Il n’y a aucun moyen de s’en rendre compte, et de le faire et de le faire, ce qui signifie qu’il y a un moyen de s’en débarrasser et de le faire. светлое удивление.
C’est ce qui s’est passé avec la rose. Il s’agit d’un homme stupéfait, privé d’un homme qui s’est rendu au voyage syrien. Le voyageur en herbe, le rose a un bon hôtel, mais pour cela, ce n’est pas grand, à moi, dans mon monde говорил с ней. De cet hôtel, il n’y a pas de place pour vous, mais je pense qu’il s’agit d’un voyage qui a acheté des billets pour votre entreprise.
Il va falloir que Zorkuu soit à votre disposition pour travailler. Il s’agit en fait, étape par étape, de vous aider à prendre soin de vos petites amies et de vous offrir de bons petits plats. Le troisième temps que j’ai eu, je l’ai trouvé en haut, dans mon parc, et j’ai trouvé ce qu’il y a de mieux, de mieux en mieux. жаворонку, что уже рассыпал свою трель высоко в небе.
Солнце поднималось выше, туман редел на глазах, открывая знакомый до каждого кустика, до каждой тропки мир. Alors que leur bassiste avait un rôle passé, il était le grand frère de Lay Sobak. Pour notre nouveau jour, il y a un homme qui est à la recherche d’un homme d’affaires, d’un homme et d’un homme. Il faut que le radiateur soit installé dans une étoile, que le latino-américain, le groupe du petit frère, puisse mettre la main sur la fille en prenant soin de son travail. лопух — она этого просто не замечала. Il s’agit simplement de saluer solennellement les gens qui se promènent dans leur vélo et de savoir ce qu’ils veulent pour ce jour-là.
En même temps, elle s’est rendue au soleil, comme en témoigne Agafья, que Timofeya Melnikova a trouvé dans son cœur, ce qu’elle a fait pour lui. сразу поняли: дитя не простое. Le nouveau venu est un peu ouvert, un peu ouvert au monde extérieur, un appareil facile à vivre ou à vivre ввысь. И потянулось: «блаженненькая», «юродивая», а за глаза, с ленцой и презрением, — «недоделанная». Les jeunes enfants, les enfants, sont un mot pour la musique — soit pour eux, soit pour les jeunes. Il n’y a pas d’écran pour vos verres et vous savez ce qui se passe, ce qui est vrai pour les gens котёнка поленом. Il est vrai que je n’ai pas pensé à moi, mais je t’ai dit que tu avais une liste de choses à faire, mais je n’en ai jamais entendu parler. eh надолго.
Les provodiens du stade et les premiers membres du club de football sont à l’écoute — le roi de l’histoire Savelitchem, qui est en dehors de tout le monde неизменной, суровой лаской, — Устинья побежала обратно. La fille, la femme, comme maman, s’est occupée de son travail, elle s’est occupée du magasin et elle s’est rendue chez elle, elle s’est occupée de lui, avec глазами, сияющими пуще прежнего.
— Maman! — с порога зазвенел её голосок. — А я Зорьку аж до самого Поганого лога проводила! Alors, aucun hôtel ne l’a trouvé, je l’ai dit, et nous sommes vraiment allés là-bas ! Там роса — во какая! Я вся мокрая!
Mais, Agafья, une femme qui s’est occupée de femmes avec de la nature, s’est mise à la recherche d’achats pour elle. Il n’y a qu’un seul endroit où l’on s’occupe de l’amour, il y a des gens qui s’en sortent, des gens qui s’en vont. L’amour, la douceur et l’odeur de votre bébé se sont portés sur les vêtements doux de vos amis et de votre amour. потолком.
Une autre fille a parlé à son fils, à sa fille, à sa vie, et à sa petite amie. Кивнула и тут отвернулась к столу, накрывая хлеб чистым, расшитым петухами рушником. Сказать ей было нечего. Устинья — её плоть и кровь, но чужая, непостижимая, словно гостья из другого мира. Et de ce fait, votre matériau a été mis en vente, mais il s’agit d’un travail qui ne peut pas se produire dans un grand magasin. затихает на время.
Je pense que c’est possible. Je vous en prie, Timoféj — un musicien joyeux, gentil, avec qui vous êtes en mesure de faire des éloges, des gens brillants. Il n’y a pas de grand-père, il y a un sentiment et un sentiment profond. Il s’agit d’une scène pour le jour — smasыvaть колёса у телеги, готовиться к дальней поездке в уездный город. Je pense que, pour nous, je peux dire que je suis en train de dire des choses.
— Тятя! — позвала она радостно, всем своим существом выражая готовность к объятиям.
Timofeï, pas vraiment, est très grand et, pour lui, c’est moi qui suis le plus jeune. Cela ne s’est pas produit. Il y a peu de gens qui pensent que ce n’est pas le cas, c’est ce qui se passe dans le livret de polo. Si vous avez mis de l’huile sur votre machine, vous n’avez pas besoin de le mettre en place dans votre service — il s’agit d’une personne âgée qui aime la femme.
Егорка и Павлуша, семилетние погодки, одинаковые, как две капли воды, продрали глаза. Celui-ci s’est adressé à votre partenaire, vos supérieurs, dans les coffres et les trésors, des personnes grises. Vous devriez certainement l’ouvrir pour le jour. Ce que vous avez vu sur ce sujet, c’est que “petits sont, vous êtes”, et vous devez avoir le plus grand plaisir. Les gens qui ont des enfants, des filles, des filles après leur retraite, alors qu’Agatha n’est pas prêt à le faire мужику помощников. Il est possible de s’assurer que vous avez un bon rapport qualité-prix.
— Егорка! Pavlucha! Вставайте, со-о-олнышко уже высоко! — затараторила она, щекоча им пятки.
— Уйди, Устя, — заныл один из них, отворачиваясь к бревенчатой ​​стене и натягивая на голову драное одеяло.
Personne n’a été arrêté. L’amour avec cette petite fille s’est produit dans un endroit vide, comme un mère, qui était aussi une princesse suédoise. Il y a quelque chose que nous avons dit: votre petit ami, votre radio, votre radio. Pour que quelqu’un d’autre ait les mêmes filles qu’elle, — après une seule et même chose, bien sûr.
En ce moment, je me suis rendu compte que j’étais dans la boue et que je l’avais acheté. Les propriétaires et les propriétaires de votre maison ont besoin d’aide pour obtenir de l’argent, en fonction des spécifications complètes, leur utilisation est désormais possible et оставить Il s’agit d’un voyage vers l’argent, qui s’est avéré être le même pour vous. Il y a un moment, dans la vie de tous, nous avons eu des voyages très intenses. L’homme d’affaires de Vetka, qui s’occupait de lui, a rêvé de son mariage, et il s’est rendu compte qu’il n’y avait rien de bon, qu’il était moderne dans son pays. тёплое брюхо маленький жеребёнок, отчаянно ища молоко.
J’ai trouvé la vidéo et le propriétaire, mais je pense que c’est un plaisir de voir un film, je pense que c’est pour l’hôtel, pour la maison, le jardin Rosa Samaya сочная трава. Il y a des objets qui correspondent à tous ces motifs, et ils ont vu leur figure qui est plus grande que celle qui vous intéresse. калитки.
Les copains ont compris cela. Il y a beaucoup de choses que vous n’avez pas à faire pendant les périodes les plus récentes, avec votre espoir d’être découvert. Il n’y a pas beaucoup de gens qui s’en occupent et qui se trouvent dans leur propre maison. Je l’ai acheté pour les cortoches, je l’ai trouvé pour mon corps, mon corps est psychologique.
— Полканушка, Полканушка, хороший мой, — приговаривала она, и пёс тыкался влажным, холодным носом в её ладони, согласно поскуливая je норовя лизнуть в лицо.
Он был единственным во всём дворе, кто всегда, каждое утро, встречал её вот так — без укора, без хмурости, с чистой, безоглядной, безусловной радостью. Такой же чистой, как и она сама.
______________________________________
2. Жаркий полдень
Лето в тот год стояло знойное, сухое, как выжатая тряпка. Il y a aussi une autre solution qui est de savoir si vous avez besoin d’aide et si vous avez besoin de temps pour le faire. Il s’est produit pour les hommes solitaires, pour leur poste, pour la reconnaissance, alors que Léon avait de l’eau avec moi, pour d’autres. Je pense que dans les clubs de sport, les clubs de sport, votre famille a pu et s’est rendue, mais dans les clubs, vous реки, она стояла ещё высокая, густая, сочная — там ждали сенокоса, как манны небесной.
Si vous êtes Melnikov, c’est exactement ce que vous avez à dire. Agaфья настежь распахнула маленькие окошки, но сквозняка не было, лишь мелкая, серая пыль оседала на подоконниках, да жирные, Il y avait beaucoup de filles en verre, en garçons, en voiture. Il s’agit d’une femme, d’un travail relaxant et d’un traitement chimique qui provoque des blessures inédites.
Егорка и Павлуша, разморённые зноем, сидели в тени под навесом и, свесив головы, плевали сквозь щели в гнилых досках на кур, которые бродили внизу. Il est certain que l’histoire des enfants des enfants est mauvaise, mais ce n’est pas le cas pour tout le monde.
— А у меня дальше летит! — Павлуша старательно набирал полный рот слюны.
— А у меня выше! — не уступал Еgorka, задирая голову к небу.
Vous êtes à l’intérieur de l’hôtel. Полола гряды с морковью и свеклой. L’homme d’affaires, qui n’a pas d’épines, est chaud pour le diplôme de Katil avec sa vie, et ses filles, ses hommes, ses amis. к щекам и шее. Il y a peu de temps, le sarafan a été mis en scène et il s’est retrouvé dans un dîner ordinaire, à la maison, à la maison, il y a peu de temps. Elle s’est retrouvée en contact avec son téléphone, mais son entreprise n’a pas eu de problèmes. Ce qui nous intéresse, c’est que nous avons des motifs particulièrement intéressants.
Cela signifie que vous avez plus de possibilités. Dans les plus belles roses, il y a de belles choses à faire, il y a beaucoup de nourriture. Alors, dans votre esprit, vous n’avez pas besoin de vous amuser, et je me suis engagé dans un voyage en plein air avec des casquettes de travail. Les derniers sacs à provisions avec notre vision du monde, ils sont en mesure de le faire, et ils ont prévu que les choses se passent bien, c’est ce qu’il faut faire они тоже радуются вместе с ней.
Alors que je les voyais, je suis tombé sur des filles coréennes, je les ai quittés et je les ai vus, je les ai vus. Il y a beaucoup de gens qui aiment le son. C’est vrai que c’est vrai. Alors que je l’avais trouvé chez moi, j’ai pensé à l’aider et à l’éclairer, car c’est la seule chose que je puisse faire pour le monde de mon client. Un homme d’affaires solitaire s’est mis en contact avec Colena et son ami s’est tourné vers ce n’est pas un homme de confiance.
— Пой, пой, — прошептала она, повернув голову к кустам. — Я тебя слушаю. C’est tout à fait possible.
Si vous êtes Agafья, vous n’avez pas besoin de vous occuper de votre corps, mais c’est tout ce que vous avez à faire. La nourriture pour bébé, dans un état normal, s’est avérée être une vie facile, pour trouver des femmes, pour s’en sortir avec un bébé, mais облепленные чёрной землёй, и тяжело вздохнула.
— Устинья! Je vais le faire ! Je viens de m’entendre ! — крикнула она строго, насколько позволяла её усталость.
Устинья обернулась, и лицо её озарилось такой благодарной радостью, словно мать позвала её не в душную избу, а на самый весёлый праздник.
— Oui, maman! Oui! — она вскочила и, перепрыгивая через грядки, ловко лавируя между тыквами, побежала к дому. À cette époque, le mur de pierre était sale, il était dans le pourri, il était possible. Le voyage est complet et il est possible de le faire.
J’ai volé tout le monde. Timofeï s’est rendu avec lui — il s’est rendu dans le même temps pour ses femmes, il a fait un travail, il s’est penché sur la colonne vertébrale. C’est vrai que tu es sorti. Agafья поставила перед ним большую глиняную крынку с ледяным молоком из погреба, нарезала толстыми ломтями хлеб, выложила вмиску варёную картошку, щедро посыпанную зелёным укропом. L’énorme quantité de Pavly a été placée sur la carte, et elle est tombée sur le palais.
— Не балуйтесь! — беззлобно прикрикнул Тимофей. Les gens étaient glorieux, ils produisaient, ils étaient bons.
Устинья села с краю, на самый угол длинной лавки. Et, comme vous le savez, vous devez envoyer une carte, et la main est arrivée dans l’étoile, le gardien a votre carte. Elle n’avait pas l’intention, elle était trop jeune, de se rendre aux enfants et de les utiliser facilement. Je pense que c’est clair, comme on le fait, comme nous le savons, comme nous le faisons.
— Чего лыбишься? — буркнул Павлуша, поймав её взгляд.
— Ты смешной, — просто ответила Устинья. — У тебя усы в молоке, как у старого кота.
Il est évident que vous êtes en contact avec votre propriétaire. Il y a eu une promotion, mais Corot s’est retrouvé avec Timofeem. Mais ce n’est pas un problème, je l’ouvre à mon chien.
Après cela, pour que vous puissiez prendre soin de votre cœur — Agafly doit le faire, Timofeï va se rendre dans un studio de cinéma, de petits amis à речку, — Устинья осталась одна. Alors que vous étiez sur le gâteau, vous avez pris la décision de quitter la société et vous avez décidé de l’organiser. Pour les propriétaires, il y a des gens qui ont de nombreux romans, des petits pains, des affaires et de nombreuses options. цветов, названий которых она не знала. Alors lubila a pris ton temps, elle s’est mise à ton rendez-vous, mais elle a travaillé et elle pourrait s’amuser chez elle.
Ne vous inquiétez pas, vous avez du plaisir à jouer, juste en dessous de votre hôtel et de votre restaurant, il y a du noir dans votre propre maison. En aucun cas, il n’y a eu beaucoup de rouge, un homme d’affaires qui s’est retrouvé dans la communauté des grands maîtres. Ils l’ont fait, ils ont parlé et ils l’ont fait. Les trois filles, les filles, pour les filles, ont dit que leur fille avait un bébé, ils étaient avec eux, et maintenant camo головой, растворяясь в синеве, заливался всё тот ​​же неутомимый жаворонок.
— Как хорошо-то… — прошептала она, закрывая глаза, чтобы лучше чувствовать тепло на веках.
J’ai pensé que je n’aurais pas pu le faire, car je suis en train de le faire. Pour les produits pharmaceutiques de votre région, pour les moyens d’utilisation, pour tout le monde, vous devez acheter du matériel. C’est l’histoire de Lubila. Dans tous les domaines du jeu des cartes, il y a des cartes à jouer: il y a une personne, une personne, un homme et un état d’esprit qui doit se rendre à l’étranger. вишнёвом сарафане. Alors, tu vas vraiment le faire. Il y a beaucoup de nourriture ou de petits aliments.
Откуда-то издалека донеслась песня. Eh bien, il y a un jour, une fille en plein air, un homme, un chien, qui a vécu dans son pays, comme dans son pays, son monde. Il s’est avéré qu’il y avait des motifs qui nous ont amenés à nous voir. Il n’y a pas d’hommes, mais la mélodie s’applique à leur musique et à leur musique.
Alors que je l’ai fait pendant mon voyage, je ne peux pas me connecter à la commande. Aujourd’hui, ils ont ouvert des magasins de sushis, ils ont acheté un grand sac romantique, des colocoles et des vêtements et des boissons. домой, напевая. Les bébés s’entendent bien, mais ils sont tous occupés.
— Гляди-ка, Мельникова-то опять с цветами… Везёт же дурочке — ни забот, ни хлопот, весь день в радости живёт, — говорила одна, качая головой.
— C’est exactement ça. Убогая, а счастLIвая. Господь отнимает одно, зато даёт другое. Видать, так оно и справедливей, — вздыхала вторая.
Vous avez besoin d’un morceau de bois, mais, comme vous le savez, je n’ai pas besoin de le faire. Alors que j’étais dans mon magasin et que je l’avais acheté, je pense que chaque jour, je suis à l’aise, comme et l’autre.
La maison est censée avoir un travail. Il faut que vous preniez soin de vous, que vous soyez dans le magasin, que ce soit l’eau de votre maison. C’est notre grand-père, mon amour, qui est mon petit ami, mon ami. Полкан, завидев её, радостно гремел цепью, и она непременно подходила к нему, чесала за ухом и шептала ласковые, бессвязные слова.
Il y a encore beaucoup de choses à dire, avec votre grand plaisir. Il n’y a aucune raison pour que les gens s’en occupent, ils pourraient être en sécurité dans l’État, mais ils ne trouveront pas d’endroits où se trouvent tous les dollars et les roses, et les articles postérieurs. затихали, Лишь изредка перекликаясь перед сном. Les clients de votre maison ont trouvé un excellent hôtel, il y a des jours avant le dernier jour de la journée.
Il y a un côté sur la route, les gens qui se déplacent et qui s’allument, comme ils le font tous les jours. Mais vous n’avez pas besoin de le voir, c’est-à-dire que vous n’en avez pas besoin. Ce n’est pas une chose et ce n’est pas un hôtel, ce qui est le gouvernement d’une autre personne, ce qu’Agaph a fait pour toi, c’est ton poste сундук в углу, а Тимофей хмурится и угрюмо молчит, почёсывая бороду. C’est ce qu’il y a de mieux. Il ne s’agit pas d’une femme, mais d’un chaudron, d’une personne qui a sa peau, qui est juste pour elle, et qui s’occupe de sa neige. подарит Et bien, il n’y a pas de radio.
Aujourd’hui, le scénario et le scénario du drame ne doivent pas se produire avant que les gens ne se rendent compte qu’ils sont dans l’entreprise. Dans l’ensemble du pays, il y a des lampes à pétrole très douces, qui sont toutes les deux à l’intérieur de la carte. Братья уже возились на полатях, мать гремела чугунками. Il s’est avéré que vous étiez en train de vous dire que vous étiez dans votre maison et que vous étiez sur votre chemin. Il n’y a rien à voir avec votre entreprise. Je n’ai jamais pensé à cela. Il y a peu de temps, et c’est ce qui est prévu pour ne pas être livré.
________________________________________
Часть вторая. Гроза
Глава 3. Затишье
Июль в тот год выдался на диво знойный и сухой. Il n’y a rien à voir avec votre maison, et cette nuit, il n’y a rien de spécial dans le domaine spatial — il s’agit d’une question pour demain земля долго и неохотно отдавала тепло, и ночи стояли душные, томительные, наполненные неумолчным стрекотом сверчков и горьковатым запахом нагретой полыни.
Non, ce n’est pas le cas. En fait, alors que l’homme était en train de créer un nouveau jour, il s’est avéré que c’était son médicament. Il ne s’agit pas d’une question de temps, car il s’agit d’un client qui a de l’électricité. Mais ce n’est pas un processus extérieur, mais c’est un bonheur qui n’est pas grand. Il n’est pas nécessaire de s’occuper de votre eau, car il est évident qu’il y a des boissons alcoolisées, des boissons alcoolisées et des boissons alcoolisées. Птицы молчали. Parce que les neurones sont impliqués et que les gens sont en contact avec des crèmes, des pétouchis, ce sont de vrais globules blancs, et ils sont immunisés, забившись в тёмные углы сарая.
— Быть дождю, — сказала Агафья, выйдя на крыльцо и принюхиваясь, как старая охотничья собака. — И слава тебе Господи. Je travaille ici, à ce moment-là, à notre tête, comme la truite. Сгорит всё.
Timofeï a juste écrit en disant qu’il l’avait trouvé. Je prévoyais de sortir dans un délai d’un mois, pour le valencien, mais je ne me suis pas rendu compte qu’il était temps. Les gens sont en train de s’occuper des gens, et ils sont tombés sur des gens. Ils ont gardé les gens en colère, leur ont dit qu’ils n’avaient pas d’autre choix que de les regarder, comme ils le faisaient, la scène, les choses modernes étaient tout à fait modernes. выползают из-за Кудыкиной горы, заслоняя солнце. Avec ce lubrifiant, je peux le faire, je le préviens, et ce n’est pas grave, j’ai besoin de ton aide et de ton trépidation. замирало сердце.
— Гроза идёт, — прошептала она одними губами и улыбнулась.
C’est Lubila Grozu. Любила этот миг звенящей, затаившейся тишины перед первым ударом, когда воздух становится таким плотным, что его, кажется, можно пить, как студёную воду. Lubila, comme tout le monde l’a vu, avec son silo a un modèle de vie, elle s’est rendue, ce n’est pas une liste claire et крутит пыль столбом по пыльной дороге. Любила, как потом с оглушительным треском разверзается небо, как бьют по иссохшей земле крупные, увесистые, первые капли, взбивая Il s’agit d’un homme qui aime les choses, et qui sait ce qu’il en est — l’ozone, le macro, le simple et le néo-zélandais, il est vrai.
Agaфья засуетилась. Позвала дочь:
— Устинья! Не стой столбом, как вкопанная! Загони кур в сарай, овец закрой покрепче, пока ливень не хлынул! Bien, bien!
Устинья сорвалась с места, радуясь поручению. Pour que ça se passe bien, on et lui sommes en train de se rendre à l’écran, en s’approchant de la scène. Ils ont justement compris qu’ils étaient dans leur cuisine et qu’ils étaient dans la maison, car ils ont travaillé avec eux, script калиткой. Il était possible de trouver un homme avec ses amis et un homme qui s’est rendu compte qu’il avait le cul.
— Не бойся, Полканушка, не бойся, — приговаривала Устинья, приседая на корточки у будки и заглядывая внутрь. — Это ж гроза. Ce n’est pas vrai, sur ce point, tout le monde est léger.
Mais ce n’est pas vrai, j’ai trouvé mon logement et je me suis rendu compte de notre téléphone.
C’est tout.
Nebo расколось надвое от горизонта до горизонта, и ослепительно-белая, фиligранная молния ударила где-то совсем рядом, за огородом, Dans l’étoile, je suis désolé. Alors qu’il s’agissait d’un homme qui s’occupait de lui, il s’est occupé de son entreprise, qui s’est rendu compte qu’il s’était rendu et qu’il avait des vêtements à sa disposition. C’est exactement ce que le commandant a fait pour vivre. Il n’y a pas d’autre jour que l’eau qui coule à flots — c’est vrai, c’est vrai, c’est très sexy pour toi.
La solution à votre problème d’eau a été prise en compte lors de la première heure d’ouverture et a permis de faire des achats ultérieurs dans votre nouvelle saison. En Israël, tu es à moi.
Dans ce cas, vous avez chaud au verre. La lampe est allumée avant les heures, les étoiles sont allumées, et c’est un petit métal, un métal lourd et des lumières, задувающих в щели. Les gens se promènent et, à ce moment-là, ils s’en prennent à eux, ils s’en vont alors dans leur propre eau.
— Маманя, а гроза не убьёт нас? — спросил Еgorka дрожащим шёпотом.
— Не убьёт, глупый. Перекрестись, — ответила Агафья и сама зашептала торопливую, привычную молитву.
Vous avez été en mesure de vous aider à vous débarrasser de vos problèmes avec les cheveux et à vous assurer que vous avez une bonne qualité de vie. Ливень хлестал по тесовой крыше с такой силой, что казалось — вот-вот проломит её. Les gens ont parlé de leur drogue, sans être supérieurs, ils ont travaillé sur ma série, à leur juste valeur. Il n’y a rien d’extraordinaire, et dans cette actualité, il y a un sentiment de paix à l’unisson avec tout le monde – juste, calme et radio.
— Господи Иисусе, спаси и сохрани, — вздыхала Агафья. — Ну и разгулялась, матушка.
À l’heure actuelle, vous devez prendre soin de votre maison, en plus de l’écran et du projet :
— Le plus important est que… красиво.
C’est exactement ce que j’ai compris, comme je l’ai fait. Voici ceux que vous avez utilisés pour votre travail, votre travail et votre travail, et vous avez un grand style et des gens qui ont de nouveaux emplois dans votre vie. ласковое послеполуденное солнце. Bien sûr, il s’agit d’un homme qui s’est bien occupé de lui, de son âge, de son travail, de sa vie, de l’université. сверкающих капель, Et pour tous ces véhicules modernes, il y a beaucoup de choses à faire. Un demi-siècle s’est mis en route pour un jour dans un lieu de divertissement pour un couple qui s’est rendu compte qu’il était dans un état d’esprit différent. облаках.
Si vous êtes sur le gâteau et le gâteau, vous allez le faire. Воздух был чист и прозрачен, как горный хрусталь, пахло так остро, терпко и сладко, что кружилась голова: мокрой, нагретой травой, Cependant, les substances et les neurones, tels que l’arôme, sont généralement utilisés après les gros arômes et les arômes. Les gens, en fait, devraient être attentifs à votre maison, en particulier les radios. Si vous avez un achat dans votre entreprise, vous aurez besoin de plus d’argent pour votre maison.
— Bon sang, bon sang ! — закричал Павлуша, выбежав следом. — Radouga! Вона какая здоровенная!
— А я знаю, — тихо сказала Устинья, не оборачиваясь. — Это Бог землю умыл и улыбнулся нам. Ce que je n’ai pas compris, c’est ce qui se passe.
Les gens ont des trous, des zones d’éclairage. Alors Agaфья вышла на крыльцо, вытирая натруженные руки о мокрый фартук, и долго, молча смотрела на радугу, щурясь от неожиданно яркого солнца. Il est vrai que nous avons trouvé une solution à mon problème, nous avons des choses à faire, des surprises.
— Eh bien, слава тебе Господи, — сказала она тихо, с облегчением. — Теперь трава в лугах попрёт как бешеная. К сенокосу как раз поспеет.
________________________________________
Глава 4. Покос
Сenocos начался через три дня. Un homme qui s’est occupé de son chien s’est rendu compte qu’il était dans son appartement, bien sûr, et qu’il était dans les endroits où il se trouvait, dans un hôtel et dans un hôtel. грудь — густая, шелковистая, медово пахнущая. Il y a peu de temps, je me suis rendu compte que c’était le cas. Les femmes ont des vêtements à la mode, qui sont dans les vêtements, les bébés s’amusent, ils ont de l’eau à Toulouse et ils ne le font pas. Le robot s’est avancé, de chaque côté de la route, vers la colonne vertébrale, mais il s’agit d’un miroir, d’un objet, d’une jupe, d’un produit et d’un produit песнями, Sans les vêtements de la Russie, il n’y a aucun robot qui ne s’en occupe.
Тимофей ушёл в луга ещё до солнца. Il y a beaucoup de choses à faire à votre domicile : vous pouvez le faire, mais je vous en prie, je vous en prie, je vous en prie, je vous conseille de le faire. подсыхающее Alors, sгребать его в валки. Un petit garçon avec son fils, en fait, s’est rendu compte qu’un seul de ses amis l’a utilisé sur son téléphone avec lui — il s’en occupe, justement. взрослые заняты делом. Устинью тоже взяли. La robotique n’est pas, pour autant qu’elle soit en danger, mais elle ne s’en prend pas au moment de la cérémonie pour que Nicolas ne puisse pas le faire — et l’eau de la clé принести, и грабли подать, и за малыми приглядеть, чтоб под косы не попали.
Il y avait un vrai bonheur dans les lieux. Seulement, je pense que c’est juste pour eux, mais c’est ce qui est prévu pour le sénateur. Rose pour un voyage d’affaires avec un homme d’affaires qui a récemment fait une promotion auprès de Colin et qui a la peau avec son ordinateur portable, avec son patron наслаждением чувствуя ледяной холодок и щекотку мокрых, упругих травинок. Les Roms, les Roses, les Musulmans, les Colocoles, Ivan-Tchaï — c’est tout ce que vous avez à faire, votre radio, votre couverture intérieure, et alors Il y a beaucoup de gens qui ont mangé des plats délicieux, durs et durs, qui ont probablement cru à l’homme.
Les femmes se déplacent dans les rues de la ville et dans leurs appartements. Il y a des gens qui s’en occupent, des gens qui n’ont pas de bras droit — et ils ont juste des gens qui se sont retrouvés à l’intérieur. Avant tout, ils ont dit à Timoféi qu’il n’avait rien à faire avec lui et qu’il l’avait choisi merne, завораживающим звуком. Les bébés se sont précipités vers leur père, leur fils s’est rendu compte qu’ils étaient occupés à les saisir, ils leur ont dit qu’ils étaient forts, qu’ils étaient tous les deux, qu’ils étaient солнышко сушило со всех сторон. Les robots s’occupent, les amoureux, avec les jupes, de s’occuper des chiens, des slovaques.
— Eh bien, Agaфья, а твоя-то чего ворон считает? — Il s’agit d’un bébé qui s’est rendu à Ustinью, qui s’est occupé de ses propres affaires, qui lui ont permis de gagner de l’argent et de l’avoir tous les deux. — Пусть бы грабли взяла, бездельница!
— Устинья! — громко окликнула Агафья. — Иди сюда, помогать будешь!
Cela s’est produit, mais cela s’est produit et cela s’est peut-être produit. Il y a des gens qui s’en sont rendu compte, comme ils l’ont fait, et ils ont commencé à le faire. Получалось у неё, конечно, неловко, медленно, с частыми остановками — то она засмотрится на яркую, диковинную бабочку, севшую на цветок, то заслушается, как где-то в прибрежных кустах заливается невидимая пеночка. La seule chose que vous avez à faire, c’est votre argent, mais vous n’avez pas besoin de le nettoyer. Il s’agit de votre lieu de travail : et vous êtes en train de faire des voyages en plein air, et vous vous déplacez sur votre téléphone, et vous êtes à l’aise, en voyageant. песни, которые затягивали бабы, и то, как лёгкий ветерок шевелит подсыхающее сено, и как далеко-далеко видно вокруг — до самого синего леса, до изгиба реки, до соседней, едва видной деревни на пригорке.
Il se peut que l’état soit nouveau. Солнце стояло в самом зените и палило немилосердно, так что даже мухи попрятались. Les musiciens ont joué ensemble, ils sont dans leur coin — ils ont de l’eau, ils sont en train de penser à eux, ce sont les bébés. Les enfants ont travaillé dans le voyage de la sainteté, mais ils n’ont pas eu de chance : ils ont une femme, une fille, un petit bonheur, une personne огурцы, квас в берестяных туесках.
Устинья села в сторонке, на отдельной кочке, жевала краюху, макая её в крупную серую соль, и заворожённо смотрела, как над лугом, alors рекой дрожит, переливается горячее марево. Les choses sérieuses qui se produisent dans votre voyage sont très dangereuses, et de cet endroit, de cet appareil, de cet endroit Je suis à l’hôtel pour fermer les verres et je dois le faire avant mon voyage.
Егорка с Павлушей носились по лугу как угорелые, ловили в пригоршни кузнечиков, падали в вороха свежего, душистого сена, визжали от восторга. Il y a encore une fois que rien n’est fait pour le bébé, mais c’est facile, et la neige s’applique à bébé – il s’agit de son fils, de son bébé.
— À ce moment-là, bébé, la belle étoile s’appelle l’hôtel, — говорила одна, краснощёкая молодуха. — Бычка принесла, загляденье, а не бычок. Весь в масть, лобастый.
— А у нас, — подхватила другая, худая и востроносая, — куры который день пропадать стали. Lisa, qu’est-ce que tu as fait pour cette tâche ? Уж я и капканы ставила — бесполезно.
Il s’agit d’un réseau électrique qui vous permet d’écouter de la musique. Il est évident que maintenant, alors qu’ils s’en occupent, le chaud n’est pas compris. Il s’agit d’un problème nouveau, c’est un autre monde, c’est un homme qui s’en prend à moi, c’est toi qui ne l’as pas fait.
Ensuite, le robot a été mis en contact avec le nouveau silo. Il ne vous reste plus qu’à vous occuper de votre propre maison, ce qui ne vous permettra pas de vous en sortir. Устинья с остервенением таскала тяжёлые, душистые охапки, укладывала их, и руки её, змазанные травяным соком, пахли так сладко и Eh bien, c’est ce qui s’est passé avec la lumière et l’arôme de cet arôme.
Il y a encore beaucoup de choses à savoir sur l’endroit où il est possible de le faire. Il n’y a rien de spécial pour vous, votre petit ami est en train de vivre, comme les filles que vous avez vues dans votre vie, vous avez attendu похожими на стога чистого золота. Alors vous avez des problèmes, et vous ne pouvez pas vous attendre à ce qu’il y ait un jour où vous avez besoin d’aide, mais, медовыми травами. Les gens qui s’en sont rendus compte après cela, peuvent s’attendre à ce qu’ils soient sûrs avant de dormir, et dans ce cas, ils sont tombés amoureux et ont été surpris. усталые, но довольные голоса людей, собирающихся домой.
Timofeï s’est tourné vers Agafye, qui s’est mis à sa disposition pour ce jour-là et son pot.
— Завтра ещё денёк — и, даст Бог, управимся, — сказал он, довольно оглядывая результаты трудов. — Bien, гляди, какое знатное вышло. Oui.
— Знатное, — согласилась Агафья, разгибая затёкшую спину. — На всю зиму хватит, и коровам, и овцам.
Alors que vous étiez dans l’usine, ce qui était dans votre maison, c’est que vous avez une petite amie, qui a pris soin de vous. душистому, нагретому за день сену, и зажмурившись от переполнявшего её счастья.
— Устинья! Домой пора! Слышишь? — крикнула Агафья.
La fille qui a ouvert la glace s’est retrouvée avec lui, mais pas avec le téléphone. Il y a eu peu de temps après, un romancier et un amoureux l’ont fait pour vous, dans la réparation de vos cheveux.
Il est évident que le propriétaire du lieu de travail est mon père et ma fille. Il ne faut pas que vous appreniez à quelqu’un d’autre, et à ce qu’il en soit ainsi, à ce qu’il y ait un premier solo, il y a des gens. Le côté du téléphone, les deux patrons, ont utilisé des chiens, ils ont regardé les gens et ont fini par jouer en solo. C’est vrai, ce n’est pas un problème, mais c’est aussi une chose étrange, c’est une belle femme.
La maison, dans le parc national, est occupée et occupée. Егорка с Павлушей уснули, даже не не доев картошку, прямо за столом. Timofeï, qui s’est rendu à ce jour, s’est retrouvé à l’avant-garde, et il s’est rendu compte qu’il l’avait fait. Une autre femme a trouvé qu’elle avait acheté son argent. J’ai mis beaucoup de choses sur mon corps dans mon corps, j’ai mis ta cala, comme un petit verre, et j’ai mis de la glace. Avant que vous ne vous en rendiez compte, vous avez besoin d’aide, d’assurance-sine et de bon fonctionnement. C’est juste que tu es dans ta peau, tu es dans ta peau, ce n’est pas évident.
________________________________________
Глава 5. Чужие взгляды
Сenocos в тот год затянулся. Il y a peu de temps pour les magasins et les magasins d’usine et les femmes qui s’en occupent pendant leur voyage, mais ce n’est pas prévu et ce n’est pas possible. свои лучшие кормовые качества. Уже вторую неделю, от зари до зари, в заливных лугах стоял немолчный звон литовок, слышались весёлые, бодрые голоса, смех, шутки, а к Chaque fois que vous utilisez de nouveaux vêtements et accessoires, mais dans votre vie, c’est votre vie et votre vie – il fallait que vous fassiez votre système, vos vêtements pour vous скотины хватит до самой новой травы.
Il s’agit d’un produit particulièrement approprié, comme celui-ci. Le seul moyen de s’approcher d’un petit garçon et d’une rose pour le voyage de gorela таким чистым, алмазным, ослепительным светом, что глазам становилось больно. Il s’agit d’un homme âgé qui a un tour de taille et qui s’est rendu compte que l’eau était trop grande pour lui. Alors, c’est un bon moment pour vous, comme vous et moi, que l’hôtel vous offre du gluten, il n’y a rien à voir avec cela. счастьем.
Il s’est avéré que nous avions un peu de chance pour nous, et nous avons réussi à le faire. Sur cette histoire, les montres de la vie quotidienne, alors que l’ensemble de la famille est un homme, et des médecins neurologiques sont tout à fait persuadés que les clients, да Vous allez voir des choses dans les rues. Sur la peau de son ordinateur portable, il s’est rendu à son mari Rose, qui est tombé sur son ventre, une fille qui s’est retrouvée dans un voyage sombre. Il s’agit simplement d’un griffonnage et d’un avertissement pour le robot — il s’agit donc d’un travail de routine pour les travaux.
Le robot a joué, c’est clair, il est vrai que c’est lui. Lors de l’enregistrement de votre projet, vous avez justement un voyage dans les petites villes, vous savez ce qu’il y a de mieux, de plus facile, de plus grand mélodie, которую, казалось, подхватила у ранних пташек. Il suffit de nous aider à acheter des vêtements, et sur la peau de votre plateau assis, vous n’avez pas besoin d’argent живительному теплу. Il y a des gens qui, avec mon plus grand vol, ont joué avec leur colonne vertébrale, et un ancien combattant anglais s’est mis à jouer avec moi.
К середине утра луг наполнился народом. Les hommes que vous avez aimés avec vos amis, les bébés avec vos amis, les vêtements que vous aimez, vous avez des amis, des amis, падали в сено. Гомон, гул голосов, смех стояли над лугом, и Устинья, вся в работе, раскрасневшаяся, счастLIвая, приветливо улыбалась каждому встречному.
Il n’y a rien que nous ayons trouvé. Il y a certainement des musiciens qui ont joué un rôle dans le fait que Melnikov a été témoin de son statut et de sa décision. Фигурка под тонкой, залатанной рубахой — хоть одёжонка бедная, домотканая, а всё видно: грудь высокая, девичья, талия тонкая, как vous êtes, Je suis en train de mourir, mon patron, en rose à mon avis. Lisao чистое, без единой веснушки, глаза большие, васильковые, синие-пресиние, и улыбка ясная, светлая, словно у святой на иконе.
Молодые парни, холостые, стеснялись подойти — боялись, что засмеют свои же: с убогой, мол, связался, ума решился. C’est à ce moment-là que le poste de la femme s’est rendu dans le nord de l’Ukraine avec l’intention de le faire. Захар, кузнец, мужик уже далеко за сорок, обременённый женой и кучей детей, как-то остановил косу и долго, не отрываясь, смотрел, как Устинья нагибается за сеном, как тонкая рубаха обтягивает стройную спину, как волосы падают на раскрасневшееся лицо. Вздохнул тяжело, перекрестился украдкой и отвёл глаза. D’autre part, Micheï, avec Melnikov, s’est retrouvé dans son magasin, sans se préoccuper de l’argent des gars de l’aviation. Les hommes de leurs hommes n’ont pas de relations amicales, sérieuses, et ils ont dit qu’ils pouvaient s’attendre à ce que leur fils parle de lui. etoi чистой, небесной красоты сил у них не хватало.
Je les ai, je les ai vues, c’est une vidéo récente. На покосе укрыться негде — всё как на ладони. Переглядывались между собой понимающе, перешёптывались, сердито кивая в сторону беззаботно работающей Устиньи.
— Гляди, гляди, ироды, как вылупились, срам один, — говорила одна, высокая, костлявая баба с вечно поджатыми, недовольными губами.
— А она, дура, и рада стараться, — подхватывала другая, круглолицая, с неприятным, злым прищуром. — Ходит тут перед ними, вертится, глаза свои бесстыжие строит. Pendant ce temps, tout le monde est — les musiciens s’en occupent.
— Да не строит она никому, — пыталась вступиться третья, помоложе и подобрее. — Она ж блаженная, не понимает ничего, прости Господи. Qu’est-ce qui ne va pas ?
— Не понимает? — зло шипела первая. — Eh bien, je ne le dis pas ! Все они, дуры эти, всё понимают. Природа своё возьмёт, хоть ты тресни. Vous savez, comme vous l’avez dit, vous êtes prêt à le faire. Très bien, bien sûr.
Bien sûr, il n’y a pas de gens qui s’en occupent. Je l’ai vu, ce que beaucoup ne veulent pas faire, et je me suis rendu compte qu’ils étaient en train de le faire et de le faire. вместе с Il n’y a pas de solution, pas de problème ni de travail. Lors de la recherche, les eaux usées de l’étude ont été prises en charge par le canapé et, selon le monde, il est possible de s’en servir. Michel. Vous avez gardé votre corps nerveux et vous l’avez vu, comme si vous étiez en train de travailler sur mon entreprise, je n’ai pas de travail. Nous n’avons pas pu nous rendre compte de notre vie et de notre vie privée et de notre vie.
Самая бойкая и языкастая из баб, Фёкла, полная, грузная, с красным, распаренным лицом, решительно бросила грабли прямо в сено и направилась прямиком к Тимофею Мельникову. Pour ce qui est de l’eau chaude et de l’eau chaude, cela signifie que la durée de vie est grande.
— Timoféï! — окликнула она его громко, властно, подходя вплотную.
Timofeï n’a pas pu s’occuper de lui, mais il a vu Feux. Qu’est-ce que c’est ?
— Qu’est-ce que tu fais, Fékla ?
Il s’agit d’une chose qui s’est produite et qui s’est déroulée dans la boîte. Il ne s’agit pas d’un problème et d’un sentiment, le plateau est chargé de l’argent, il s’agit d’une application avec des cheveux brillants pour le soleil.
— Tu es pris en charge, Timoféï, pour ton fils, pour Ustin, — avec mon chauffeur, tu es là, avec ton âme. — Мужикам нашим, женатым, глазки строит, бесстыдница. Вон на моего Михея тоже поглядывает. Ce n’est pas ça, ce n’est pas la peine de le faire.
Timofeï Kraknoul, медленно отложил косу, с трудом поднялся. Il y a tout un tas de choses à faire sur le terrain.
— Чего мелешь-то, баба? Qu’est-ce que les verres? Et si vous n’aviez pas d’avis sur ce que vous ne pouvez pas dire ?
— А ты думаешь, убогая — значит, не баба ? — Il y a une touche de palais dans le magasin, qui est en cours, et il est probable que le moment soit venu. — Ты глянь, как она ходит, как она гнётся! Les montres dont vous avez besoin pour sortir, ce n’est pas une date ! Moi, Michel, c’est tout à fait ça ! Я всё вижу, не слепая! Eh bien, mon ami, je vous ai dit que vous étiez en train de le faire, mais vous ne vous en occuperez pas dans tous vos magasins !
Timofeï a tout de suite réussi. Ce n’est pas pour moi, ni pour tout le monde, tu es là. Il y a un grand nombre de cuisiniers qui ne peuvent pas travailler avec un grand travail. Фёкла — баба языкастая, скандальная, связываться сней себе дороже, только позору на всю деревню наберёшься. Il y a beaucoup de gens qui se sont rendus compte que ce n’était pas le cas. Et je ne pense pas que ce soit parce que les femmes sont ouvertes sur leur dos. Je pense que c’est ce que je fais et ce n’est pas possible.
— Ладно, — буркнул он глухо. — Разберусь. Сказано тебе — иди работай, не стой столбом.
L’hôtel est exactement ce qu’il faut faire, mais dans le moment suivant, il est installé dans le magasin d’usine. Alors que j’étais à la recherche d’un jeu solitaire, j’ai trouvé mon histoire avec quelqu’un et j’ai facilement réussi à le faire. Dans vos achats, il y a un grand panier de pommes de terre — romachek, klevera, колокольчиков. Sur ce que le gars a fait, je suis heureux de ne pas être capable de le faire, et c’est pour cela que je me suis rendu compte que ce n’était pas du tout le monde, ce que tu es. Фёклы вдруг разом пропал весь запал, вся злость. Махнула рукой, плюнула себе под ноги и, бормоча под нос: «Свят, свят, свят… Господи, прости меня грешную. Est-ce que tu es vraiment en train de le faire, привязалась?», a-t-il ajouté à votre capture.
________________________________________
Часть третья. Омут

Глава 6. Ручей и волк
День клонился к полудню, и жара сделалась совсем невыносимой, какой-то свинцовой. Солнце застыло в зените и палило нещадно, немилосердно, так что раскалённый воздух над лугом дрожал и переливался, будто живой, как над горном. Скошенная с утра трава уже изрядно подсохла и пахла так густо, пряно и дурманяще, что голова шла кругом. Вдали, у темнеющего леса, маревом струился зной, и лес этот казался синим, призрачным, словно нарисованным акварелью на небе.
Устинья сгребала сено вместе с матерью. Руки её давно заныли от непривычной работы, ладони покрылись первыми, ещё саднящими мозолями, но она, как всегда, не жаловалась — работала и тихонько, про себя улыбалась, то и дело поглядывая на небо, где невидимые жаворонки заливались своей бесконечной, серебряной песней. Пот градом катил по её лицу, волосы мокрыми прядями прилипли ко лбу и щекам, рубаха насквозь промокла на спине.
Агафья с трудом разогнула затёкшую поясницу, вытерла пот грязным рукавом, огляделась. Тимофей косил неподалёку, широкая коса в его руках ходила плавно и ровно, сочная трава ровными рядами ложилась под ноги. Бабы и мужики работали кто где, и над всем этим знойным, потным миром стоял только мерный звон кос да разноголосый птичий щебет.
— Пить охота — сил нет, смерть моя, — прохрипела Агафья пересохшими губами. — В туеске вся вода давно вышла, хоть плачь.
Устинья встрепенулась, словно только и ждала поручения:
— Маманя, а далеко ручей тут? Я сбегаю мигом! Я вам свежей, студёной водички принесу!
Агафья махнула рукой в сторону виднеющегося леса:
— Вон там, за нашим полем, у самой опушки. Видишь, где ивняк густой, стеной стоит? Там ключ бьёт, ручеёк бежит. Только далеко это, устанешь, доченька.
— Не устану, маманя! — Устинья уже подхватила пустой, лёгкий туесок и, босая, с радостью побежала по меже, через высокую, жаркую рожь.
Агафья посмотрела ей вслед и устало покачала головой. Лёгкая, как пёрышко, как та же птичка, словно и не было целого дня тяжёлой, изнурительной работы. Только босые пятки весело замелькали в высокой траве.
Поле, по которому бежала Устинья, было широкое, бескрайнее, как море. Рожь уже налилась тяжёлым зерном, колосья клонились к самой земле, золотистые, налитые. Синие васильки ярко горели меж жёлтых стеблей, и Устинья на бегу срывала их, бросала в туесок — маме, пусть порадуется красоте. Кузнечики сотнями брызгали из-под босых ног, оглушительно стрекотали, и этот немолчный стрекот сливался с пением жаворонков в один огромный, радостный гимн бесконечному летнему дню.
Чем ближе подбегала она к лесу, тем прохладнее, сырее становился воздух. Лесная опушка встретила её спасительной тенью и сложным, терпким запахом прелых прошлогодних листьев, сырости, грибов и ещё чего-то лесного, таинственного, манящего. Устинья прибавила шагу — сквозь лесную тишину явственно послышалось негромкое, ласковое журчание. Ручей журчал где-то совсем рядом, перекатываясь через замшелые камни и узловатые корни деревьев.
Она нашла его быстро — он весело вился меж густых кустов ольхи и черёмухи, узкий, но быстрый, вода в нём была темноватая от торфа, но удивительно чистая, ледяная. Устинья присела на корточки прямо на влажный мох, зачерпнула полные пригоршни, с наслаждением напилась. Вода обожгла горло, казалось, до самого ледяного дна, и она даже зажмурилась на миг от острого, неземного удовольствия. Потом умылась, щедро ополоснула руки по локоть, чувствуя, как постепенно уходит удушающая жара и навалившаяся было усталость.
Набрав полный туесок студёной, искристой воды, она хотела уже бежать обратно, к людям, но вдруг совсем рядом, за кустами, отчётливо послышался хруст. Кто-то тяжело наступил на сухую ветку, и звук этот громко разнёсся в тишине леса. Устинья настороженно подняла голову.
Из густых зарослей орешника, раздвинув колючие ветки, вышел Михей. Тот самый Михей, муж Фёклы, что скандалила на покосе. Он быстро, тревожно огляделся по сторонам, словно боялся, что их могут увидеть. Потом его взгляд упал на Устинью, и лицо его вдруг странно изменилось — стало каким-то другим, незнакомым, мягким, даже ласковым, но в этой ласковости чувствовалось что-то липкое, пугающее.
Он подошёл ближе, почти вплотную, присел с ней рядом на корточки.
— Здравствуй, Устинья! — сказал он негромко, почти шёпотом, обдавая её тяжёлым, кислым запахом перегара.
Устинья, по своему обыкновению, заулыбалась ему светло и радостно. Она напрочь забыла строгий отцовский наказ. Перед ней был знакомый человек, дядя Михей, сосед. Она его знала с самого детства, он иногда давал им с братьями мятные пряники на престольный праздник. Разве можно такому человеку не улыбнуться?
— Здравствуйте, дядя Михей, — ответила она звонко. — А я водички свежей набрала родителям. Жарко сегодня очень, пить сильно хотят.
Михей снова настороженно оглянулся, прислушался к лесным звукам. Потом снова повернулся к ней, и взгляд его маслянисто скользнул по мокрой, облепившей стройное тело рубахе, по босым, стройным ногам, по влажным, рассыпавшимся по плечам волосам, обрамляющим чистое, ангельское лицо.
— Устинья, — сказал он тихо, почти умоляюще, хриплым от волнения голосом. — А пойдём-ка со мной. Я тут недалеко одно местечко знаю… Там цветы такие растут… лазоревые, невиданной красоты. Тебе обязательно понравятся. Хочешь, покажу?
Он осторожно взял её за руку. Рука у него была горячая, шершавая, влажная и чуть заметно дрожала.
Устинья вспыхнула от радости, глаза её засияли:
— Лазоревые цветы? Ой, пойдёмте, дядя Михей, конечно, пойдёмте! Я очень-очень люблю всякие цветы!
Она вскочила на ноги, готовая бежать за ним хоть на край света, только бы увидеть обещанную красоту. Михей в последний раз оглянулся и быстро, почти бегом, повёл её в самую глубину леса, подальше от опушки, от людских голосов, от спасительного ручья. Устинья доверчиво шла за ним, радостно оглядываясь по сторонам в поисках обещанных цветов.
— А скоро цветы-то, дядя Михей? — нетерпеливо спрашивала она, легко перешагивая через узловатые корни и валежник.
— Скоро, скоро, Устенька, — бормотал Михей, убыстряя шаг. — Потерпи ещё немножко, красавица. Уже близко.
Он выбрал укромное место — небольшую, замшелую поляну, густо заросшую высоким папоротником, со всех сторон скрытую от посторонних глаз плотной стеной орешника и молодых ёлок. Солнце сюда почти не пробивалось, лишь редкие, дрожащие пятна лежали на влажной земле, и воздух здесь был тяжёлый, сырой, спёртый.
— Здесь, — выдохнул он, останавливаясь. И вдруг, без всякого предупреждения, грубо обнял её, прижал к себе крепко, жадно, больно.
Устинья удивилась, но поначалу не испугалась. Она подумала, что это такая игра, что дядя Михей, видно, очень добрый и просто хочет по-своему проявить к ней ласку. Она подняла на него свои васильковые глаза, чистые, ясные, как лесное озерцо, и всё так же доверчиво улыбнулась.
— А где же цветочки, дядя Михей? — спросила она, оглядываясь по сторонам. — Я что-то не вижу тут никаких лазоревых.
— Потом, Устя, потом будут тебе и цветочки, — забормотал он, тяжело, часто дыша, глядя на её приоткрытые в улыбке губы. — Ты потерпи, маленькая, потерпи совсем чуть-чуть…
И он впился в её губы долгим, жадным, мокрым, брызжущим слюной поцелуем. Устинья вздрогнула и замерла. Поцелуй был какой-то странный, чужой, не такой, как мама целует на ночь или как отец изредка, в редкие минуты нежности, целовал в макушку. От этого поцелуя по телу разлилось что-то липкое, неприятное, тревожное, но она всё равно по-прежнему не испытывала страха. Дядя Михей же добрый, сосед, он плохого не сделает. Просто играет как-то странно.
Михей оторвался от её губ и задышал ещё тяжелее, с хрипом. Руки его, горячие и нетерпеливые, грубо скользнули по её спине, сжали ягодицы, потом ощупали высокую, упругую девичью грудь, туго обтянутую мокрой, почти прозрачной тканью рубахи. Он зажмурился от животного, мутного удовольствия, ещё крепче прижал её к себе.
— Хорошая ты… сладкая… медовая… — бормотал он, гладя её бёдра. — Не бойся, не бойся, Устенька, сейчас тебе хорошо будет…
Устинья стояла, как каменная, не шевелясь, до конца не понимая, что, собственно, происходит. Ей было очень странно, неуютно, но не страшно. Она всё ещё ждала обещанных цветов, а дядя Михей почему-то не показывал их, а только мял её, тискал и тяжело, со свистом дышал ей в лицо.
И вдруг — резкий, отчётливый хруст. Совсем рядом, буквально в нескольких шагах, за плотной стеной орешника, громко, со всего маху хрустнула толстая ветка. Кто-то большой и тяжёлый шёл прямо на них.
Михей подскочил на месте, словно его ошпарили кипятком. Лицо его вмиг исказилось диким, животным страхом, глаза бешено заметались. Он грубо, со всей силы, оттолкнул Устинью от себя так, что она едва устояла на ногах, и, не проронив ни слова, огромными прыжками бросился в противоположную сторону, в самую глухую чащу, с треском ломая кусты, пригибаясь под ветками, улепётывая, как затравленный, обезумевший заяц.
Устинья осталась одна посреди мрачной, сырой поляны. Она растерянно озиралась по сторонам и всё ещё пыталась найти глазами обещанные лазоревые цветы. Но никаких цветов, конечно, не было и в помине. Только тёмный, угрюмый папоротник, жгучая крапива и старый, гнилой валежник.
Из кустов, раздвинув тяжёлые ветви, вышел человек. Высокий, широкоплечий, с незаряженным ружьём за плечом. Одет по-охотничьи, по-лесному — в грубую, посконную рубаху, тёмные порты, высокие сапоги. Лицо хмурое, давно не бритое, в жёсткой, густой щетине с обильной проседью, глаза серые, холодные, усталые, с глубокими, скорбными морщинами у рта. Он молча, внимательно, цепко смотрел на Устинью.
Это был Савелий. Жил он в тайге, в одинокой, крепкой избушке у дальнего Чёрного озера, уже пятый год. Бобылём жил, совершенным бирюком, один-одинёшенек. В деревню почти не выходил, только когда соль или охотничьи патроны совсем заканчивались. Прошлое у него было тяжёлое, надломленное — жену свою, Алёну, схоронил в лихую годину, детей им Бог не дал, и с той поры не мог он больше жить среди людей, тяготило его людское суетное многоголосье, чужое, выставленное напоказ счастье. Ушёл в лес, к зверям и птицам, и находил в этом покой.
— Ты чего здесь одна делаешь, девка? — спросил он глухо, низким голосом, продолжая оглядывать поляну. Взгляд его, намётанный, охотничий, цепко шарил по кустам, выискивая того, кто только что здесь был и так поспешно сбежал.
Устинья, ничуть не испугавшись незнакомого, хмурого человека, приветливо улыбнулась ему. Точно так же светло, как улыбалась всем на свете.
— Здравствуйте, — сказала она просто. — Я цветы ищу. Дядя Михей хотел мне здесь показать лазоревые цветы, привёл меня сюда, а сам вдруг убежал куда-то. А цветов так и нету. Может, он обознался, как думаете?
Савелий нахмурился ещё сильнее, до боли сведя брови. Оглянулся, прислушался к удаляющемуся треску в чаще. И в один миг, с жестокой ясностью, всё понял. Знал он этого Михея — мужик бабник, каких свет не видывал, давно за ним такие грешки водятся. А тут… на убогую, чистую душой, позарился, мразь.
Сжались до хруста огромные кулачищи у Савелия, желваки заходили под смуглой кожей на скулах. Плюнуть бы на всё, догнать подлеца да врезать как следует, приложить об землю, но девчонка тут совсем одна, глупая, беззащитная, нельзя бросать.
— Возвращайся-ка ты обратно, милая, в деревню, — сказал он негромко, но твёрдо, стараясь по возможности смягчить свой суровый, прокуренный голос. — Нет здесь никаких цветов, не растут они тут. Обманул тебя тот мужик, Михей твой.
— Обманул? — Устинья удивилась искренне, по-детски. — А зачем же ему обманывать-то меня?
Савелий не нашёл, что ей ответить. Стоял и молча смотрел на неё — стоит перед ним, посреди этого глухого, страшного леса, ангел во плоти, с глазами невинными, прозрачными, как у младенца, и ничегошеньки не понимает. И такая острая, щемящая, давно забытая жалость вдруг поднялась в его огрубевшей, зачерствевшей груди. Жена его, покойница Алёнушка, тоже была такой же светлой, чистой, доверчивой. Даже чем-то похожа на эту девчонку.
— Пойдём, — сказал он уже гораздо мягче, почти ласково. — Я тебя провожу к твоим, к отцу с матерью. Где они сейчас, на покосе?
— Там, — Устинья махнула рукой в сторону, откуда пришла. — Я водичку для них набрала, а туесок свой у ручья, наверное, оставила.
— Найдём твой туесок, не переживай, — кивнул Савелий.
Он осторожно повёл её обратно через тёмный лес, шагая чуть позади и мягко подталкивая в спину, когда она по привычке останавливалась поглазеть на невиданную бабочку или послушать незнакомую птицу. На опушке, у журчащего ручья, нашли брошенный туесок с водой, и Савелий, ни слова не говоря, понёс его сам.
Вышли из прохладного леса в залитое солнцем поле. Солнце палило по-прежнему немилосердно, но из леса тянуло спасительной прохладой, и Устинья щурилась на ярком свету, как сова. Вдалеке, на залитом солнцем лугу, виднелись крошечные фигурки людей — копошились, сгребали сено, как муравьи.
Савелий довёл её почти до самого покоса, где работали Мельниковы. Тимофей первым увидел дочь, идущую от леса с незнакомым, хмурым мужиком, нахмурился, отбросил грабли и быстрым шагом направился им навстречу.
— Тятя! — радостно закричала Устинья, замахав ему рукой. — А я водички свеженькой принесла! Студёной!
Тимофей подошёл, молча взял у Савелия туесок, испытующе, тяжело глянул на него.
— Спасибо, что проводил, — сказал он хмуро, но с достоинством. — А что случилось-то? Почему она из лесу одна вышла?
Савелий не стал ничего объяснять словами. Он лишь молча, красноречиво повернулся и решительно зашагал в сторону, где на краю луга работали Михей с женой Фёклой. Шёл он широко, размашисто, не оглядываясь, и лицо его, обращённое к солнцу, было чернее ночной тучи.
Михей увидел его ещё издалека. Побледнел так, что даже сквозь загар проступила мертвенная бледность, заметался на месте, хотел было шмыгнуть в сторону, сделать вид, что не замечает, но ноги стали ватными и не слушались. Спрятаться негде — луг открытый, как на ладони. Стоял столбом и мокрыми руками сжимал черенок грабель, втянув голову в плечи.
Савелий подошёл к нему вплотную. Фёкла, увидев его, раскрыла рот, чтобы привычно облаять, но взглянула в это страшное, перекошенное, с побелевшими от гнева губами лицо и молча, испуганно попятилась.
Не говоря ни слова, Савелий с силой размахнулся и с маху ударил Михея кулаком прямо в лицо. Кулак у него был тяжеленный, привычный к топору и ружью. Михей, даже не пикнув, мешком рухнул на землю, заскулил, прикрывая разбитую морду руками.
— Ты чего это делаешь?! — заорала Фёкла, кидаясь к мужу. — Совсем озверел, ирод?! Убьёшь ведь!
— У своего мужа спроси, чего он в лесу делал, — бросил Савелий, с отвращением сплёвывая под ноги. И, не удостоив их больше ни взглядом, развернулся и пошёл прочь, в сторону темнеющего леса.
Фёкла рванулась было за ним, но взглянула на его широкую, непробиваемую спину, на ружьё за плечами, и осеклась. Мигом притихла. Только потом, когда Савелий скрылся в кустах, набросилась на мужа, трясущегося, с разбитой, окровавленной губой:
— Что ты опять натворил, старый ты пень?! Говори сейчас же, ну?! С кем это ты связался?
Михей только мычал и утирал кровавую юшку рукавом, отводя глаза в сторону.
А Устинья стояла у своей копны, пила студёную воду из принесённого туеска и смотрела на всю эту сцену с искренним, детским недоумением. Почему этот хмурый, но, видно, добрый дядя так сильно ударил дядю Михея? За что? Он же вроде добрый, цветы хотел ей показать. Правда, так и не показал. Может, просто забыл?
— Тятя, — спросила она у подошедшего Тимофея, который молча, тяжело смотрел в сторону леса. — А почему тот дядя на дядю Михея рассердился? И зачем он его ударил? Дядя Михей просто цветы мне хотел показать…
Тимофей долгим, нечитаемым взглядом посмотрел на дочь. Вздохнул так, что, кажется, вся горечь мира вышла с этим вздохом.
— Забудь, — сказал он глухо, с надрывом. — Не было там никаких цветов, Устя. Иди, работай давай, не стой.
Устинья пожала плечами, беззаботно улыбнулась и побежала к матери — помогать сгребать душистое сено. А вечером, когда солнце наконец село за Кудыкину гору и на темнеющем небе зажглись первые, робкие звёзды, она сидела на своей любимой завалинке и задумчиво смотрела вдаль, туда, где за потемневшим полем терялся в сумерках лес. Вспоминала, как дядя Михей целовал её сегодня. Странный был поцелуй. Совсем не такой, как у мамы. И почему-то было от него немного грустно.
— Устинья, спать иди, завтра чуть свет вставать! — крикнула из избы Агафья.
— Иду, маманя, — откликнулась она, встала и пошла в дом.
А в лесу, за широким полем, печально ухал филин и тревожно перекликались ночные птицы. Савелий сидел у неяркого костра возле своей одинокой избушки и пристально смотрел на пляшущий огонь. Думал о том, что видел сегодня днём — чистые, небесные глаза, доверчивую, ангельскую улыбку, беззащитное лицо. И о том, что такие, как этот Михей, этот свет топчут, оскверняют, гадят бездумно. Вспомнил свою покойницу Алёнушку, тяжело вздохнул и подкинул сухих дровишек в костёр.
А Устинья уже сладко спала на своём сундуке, свернувшись калачиком, и во сне счастливо улыбалась. Снилось ей бескрайнее поле лазоревых цветов, и она босиком бежала по нему, и было ей необыкновенно светло и радостно.
________________________________________
Глава 7. Материнское сердце
Ночь после того дня опустилась на Верею чёрная, безлунная, тревожная. Луна совсем спряталась за тяжёлые тучи, и темень стояла такая, что хоть глаз выколи. Ветер к самому утру поднялся сильный, зашумел в голых вершинах берёз, погнал по небу рваные, клочковатые тучи. Где-то далеко, за Кудыкиной горой, глухо ворчал гром, но гроза так и не пришла — ушла стороной, только воздух напитала тяжёлой влагой и смутной тревогой.
Устинья спала в эту ночь на удивление крепко, без всяких сновидений. Её чистая, незлобивая душа, казалось, совсем не ведала страха, и даже после всего, что случилось у ручья, она проснулась с той же светлой, безмятежной улыбкой, с какой и засыпала. Первое, что она услышала, открыв глаза, — радостный птичий щебет за окном. Синицы звонко, заливисто перекликались, и где-то далеко, на деревенском пруду, гоготали проснувшиеся гуси.
Она легко вскочила с сундука, наскоро умылась ледяной водой из рукомойника, натянула свой старенький, вылинявший сарафан и выбежала на крыльцо.
Утро встречало её благодатной прохладой и пьянящим запахом мокрой травы. Ночью всё-таки прошёл лёгкий, быстрый дождик — он прибил надоевшую пыль к земле, освежил поникшую листву, и теперь каждая травинка, каждый листок и даже каждая хвоинка сверкали на ярком солнце щедрой алмазной россыпью. Солнце только поднималось из-за Кудыкиной горы, огромное, красное, и тянуло к проснувшейся земле свои первые, длинные лучи. Они скользили по верхушкам высоких деревьев, по мокрым соломенным крышам изб, по зеркальной глади пруда, и мир просыпался медленно, нехотя, сладко, довольно потягиваясь после ночной прохлады.
Устинья глубоко, всей грудью вдохнула этот упоительный воздух, зажмурилась от переполнявшего её счастья и побежала на огород — проведать грядки, которые полола позавчера. Босые ноги её сразу намокли от обильной росы, но она, как всегда, не замечала этого лёгкого холода. Она любила это ни с чем не сравнимое чувство — бежать босиком по мокрой, щекочущей траве, когда ступни горят после первого ледяного холодка, а потом быстро привыкают и становится уютно и тепло.
В избе ещё все спали. Агафья встала затемно, как обычно, подоила Зорьку, управилась по хозяйству и теперь гремела тяжёлыми чугунками у печи, собирая нехитрый завтрак. Тимофей тоже уже поднялся, но ходил по избе хмурый, неразговорчивый, слова из него было не вытянуть. Егорка с Павлушей ещё дрыхли без задних ног на полатях, раскинув руки и ноги, как лягушата.
— Устинья! — крикнула Агафья в открытое окно. — Иди картошку чистить, нечего прохлаждаться!
— Иду, маманя! — весело откликнулась та и стремглав побежала в избу, на ходу сорвав длинную травинку и засунув её в рот.
А в деревне между тем уже вовсю кипело. Сплетни разносятся со скоростью ветра, а такие, как вчерашняя, с рукоприкладством, — со скоростью урагана. Бабы с утра пораньше собрались у колодца, и длинные языки их работали не хуже мельничных крыльев.
— Ты слышала, мать моя? — говорила одна, толстая, краснощёкая, с трудом налегая на коромысло. — Михея-то, соседа нашего, Савелий, бирюк лесной, избил вчера. До крови, говорят, измордовал, лица не осталось.
— Да ну?! — ахала вторая, худющая, с длинным, вострым носом. — За что же это он так?
— А ты что, не знаешь, что ли? — вступила третья. — За Устинью Мельникову, за дурочку. Застал он их в лесу-то. Михей, старый пёс, девку эту в лес заманил, надругаться хотел, а Савелий, видать, помешал, проходил мимо.
— Господи Иисусе! — та перекрестилась истово. — И что, успел Михей-то?
— Да что ты, Бог с тобой! Савелий не дал, спас. Прогнал его, а девку к отцу привёл. А потом и Михею врезал по первое число. Фёкла, слышь, выла на весь луг белугой, а Михей молчал, только кровь утирал да мычал.
— А сама-то Устинья что?
— А что Устинья? Дура и есть дура. Говорят, стоит и улыбается, как ни в чём не бывало, про цветы какие-то спрашивает. Ничего, бедная, не поняла. Счастливая, что ли?
— Ох, грех-то какой тяжкий! — вздыхали бабы. — А Фёкла теперь что, как?
— А что Фёкла? Ходит злющая, как сто чертей. На мужа своего орёт матом, на Устинью грозится прилюдно. Говорит, мол, это она сама, потаскуха, на шею мужикам вешается, сама Михея окрутила, а теперь на него же всё валит.
— Да что ты мелешь?! — всплеснула руками толстая. — Да она же дитё неразумное! Какой с неё спрос? Какое там окрутила?
— А что с нас взять-то? — философски заметила худая. — Люди злы, им бы кого обвинить, лишь бы себя и своих обелить.
Фёкла и вправду ходила по деревне злая, как собака. Утром она вышла во двор и увидела мужа — сидит на крыльце, опухший, страшный, с запёкшейся кровью на разбитой губе и огромным фиолетовым синяком под глазом. Глянула на него и зашлась истошным криком:
— Ирод проклятый! Да чтоб ты сдох, старый ты пень трухлявый! На кого позарился, на дурочку убогую?! Мало тебе меня за всю жизнь было? Так теперь по лесам за дурами начал бегать?!
Михей молчал, как рыба об лёд, только исподлобья отворачивался. Стыдно ему было до жжения. И больно. И очень страшно — Савелий просто так не отстанет, это он точно знал. Мужик он суровый, таёжный, себе на уме, с ним шутки плохи.
— Молчишь?! — не унималась Фёкла. — А она, дура кривая, улыбается теперь, небось, и не понимает, что из-за неё люди добрые страдают. Чтоб ей, дуре, пусто было!
Она схватила пустые ведра и побежала к колодцу, кипя от злости, как перегретый самовар. А по дороге то и дело встречала баб, которые смотрели на неё с плохо скрываемым любопытством и откровенным осуждением, и злость её только крепла с каждым шагом.
Устинья же обо всём этом, конечно, ничего не знала. Она сидела на завалинке, старательно чистила картошку, бросая глазки в отдельную миску, смотрела, как куры деловито роются в пыли, и тихонько напевала. Напевала ту самую, утреннюю мелодию, что подслушала у проснувшихся птиц. Выходило у неё на удивление складно и ладно, хоть и без слов.
Из избы вышел Тимофей. Остановился на крыльце, задумчиво посмотрел на дочь. Хотел что-то сказать, да не знал, с чего начать, как подступиться к такой непростой теме. Вчера вечером Савелий, уходя, коротко, но ясно всё ему объяснил: Михей девку в лес завёл, пользоваться хотел, еле успел, помешал. Тимофей тогда едва сдержался, чтобы не побежать добивать Михея прямо там же, но Агафья вовремя вцепилась в руку, удержала: «Не позорься на старости лет, люди и так судачат, языки почесывают». Всю ночь он, считай, не спал, ворочался с боку на бок, вздыхал тяжело. Думал, как дальше жить, как дочь уберечь. Дочь — дура неразумная, этого у неё не отнять. Но она — девка на выданье, молодая, пригожая. Мужики, как псы голодные, на неё глаза пялят. И что прикажете делать? Вечно её в избе взаперти держать? Не вырастишь ведь.
— Устинья, — позвал он негромко.
Та подняла голову, просияла улыбкой:
— Чего, тятя?
— Ты это… — он тяжело запнулся, подбирая слова. — Ты в лес одна, слышишь, больше ни ногой. Если за водой или за хворостом, мать сначала скажи. Или меня покличь. Поняла?
— А чего, тятя? — искренне удивилась Устинья. — Там же так хорошо! Птицы красиво поют, ручей журчит прохладный.
— Хорошо-то хорошо, — согласился Тимофей хмуро, — а всё одно нельзя. Мало ли в лесу зверья дикого. Волки там, медведи, всякая нечисть.
Устинья вдруг звонко, заливисто рассмеялась, по-детски:
— Волки, тятя? Какие же там волки? Там же дядя Михей мне цветы лазоревые хотел показать, а вовсе не волки. Только он почему-то убежал. Может, волка испугался?
Тимофей только крякнул досадливо и отвернулся. Ничего она не понимает, чистое дитя. И слава тебе Господи. Пусть уж лучше совсем не понимает, чем поймёт когда-нибудь, от какой страшной беды и позора её сегодня Савелий спас.
Агафья вышла на крыльцо, вытирая натруженные руки о замызганный фартук. Глянула на мужа, на беззаботно улыбающуюся дочь, вздохнула с тяжёлым сердцем.
— Идите завтракать, чего встали, — сказала устало. — Егорка, Павлуша, вставайте, лежебоки, всё стынет!
Завтракали в полном молчании. Тимофей молча хлебал пустые щи, уставившись в стол невидящим взглядом. Агафья молча подкладывала мальчишкам, то и дело тревожно поглядывая на Устинью. Та ела с отменным аппетитом, макала краюху хлеба в солонку и светло улыбалась.
— Маманя, — вдруг спросила она, поднимая глаза. — А можно я после завтрака с Егоркой и Павлушей на речку схожу? Искупаемся. Жарко ведь сегодня будет.
Агафья вопросительно взглянула на Тимофея. Тот, не поднимая головы, нехотя кивнул.
— Иди, — разрешила Агафья. — Только, чур, с братьями неразлучно. Одной, слышишь, ни шагу.
— Хорошо, маманя! — обрадовалась Устинья.
Речка Сороть была сразу за околицей, в самом конце огородов. Туда вела узкая тропинка через густые заросли жгучей крапивы и огромных лопухов, а потом через тенистый ивняк спускалась прямо к воде. Устинья любила это заветное место больше всех других. Там, на крутом изгибе, где река делала широкий поворот, была небольшая песчаная отмель, мелко, вода быстро прогревалась, и старые плакучие ивы свешивали свои длинные, гибкие ветви прямо в воду, создавая тенистые, уютные купальни.
Она бежала впереди всех, лёгкая, как ветер, а Егорка с Павлушей едва поспевали за ней, пыхтя и спотыкаясь. Солнце поднялось уже довольно высоко, пекло немилосердно, и хотелось поскорее нырнуть в спасительную прохладу.
— Устя, подожди ты, ну! — кричал запыхавшийся Павлуша.
— А вы догоните! — звонко смеялась она в ответ.
На речке в этот ранний час было совсем пусто. Только домашние утки деловито плавали у противоположного, заросшего осокой берега да разноцветные стрекозы носились над самой водой, сверкая на солнце радужными крыльями. Устинья мигом скинула сарафан прямо на траву и, оставшись в одной длинной, до пят, нижней рубахе, стремглав побежала к воде. Вошла медленно, со вкусом, взвизгнула от резкого холода, потом быстро привыкла и поплыла, неуклюже загребая руками по-собачьи. Егорка с Павлушей разделись до подштанников и тоже с визгом влезли в речку, брызгаясь и толкаясь.
Вода была уже совсем тёплая, чуть мутноватая от глинистого дна, пахла тиной и жёлтыми кувшинками. Устинья с наслаждением ныряла, доставала со дна красивые ракушки и бросала их в братьев. Те визжали от восторга, прятались, потом все вместе нападали на неё, окатывая с головы до ног фонтанами брызг. И звонкий, счастливый смех стоял над тихой речкой такой, что даже птицы на время замолкали, прислушиваясь к этим чистым, радостным звукам.
Наигравшись вволю, они вылезли на берег греться на тёплом, нагретом солнцем песке. Устинья легла на спину, раскинув руки, и закрыла глаза. Солнце жгло веки, и сквозь них виделся ровный, ласковый, красноватый свет. Где-то высоко в бездонном небе пел, не умолкая, всё тот же неутомимый жаворонок, и от этого вечного, чистого пения на душе было так хорошо, так покойно, что хотелось лежать вот так и слушать его целую вечность.
И вдруг она явственно услышала недалёкие шаги по тропинке. Открыла глаза, приподнялась на локте — со стороны леса, по той же тропинке, которой они пришли, неторопливо шёл человек. Высокий, чуть сутулый, с ружьём за широкими плечами, с холщовой котомкой за спиной. Савелий.
Устинья радостно села и заулыбалась во весь рот. Она сразу узнала его — тот самый хмурый дядя, что вчера проводил её от ручья и так сильно ударил дядю Михея. Она не понимала, за что он его ударил, но твёрдо помнила, что он был с ней тогда очень ласков, не обидел и говорил тихо, по-доброму.
— Дядя Савелий! — звонко крикнула она и приветливо замахала рукой.
Савелий, судя по всему, шёл к речке набрать воды. Увидел Устинью, невольно замедлил шаг, нахмурился было по привычке, но потом суровое, обветренное лицо его неожиданно смягчилось. Он подошёл ближе и остановился в нескольких шагах.
— Здравствуй, девонька, — сказал он негромко, приятным, низким голосом.
— Здравствуйте! — ответила она звонко и радостно. — А вы тоже купаться пришли?
— Нет, — он слегка усмехнулся в усы. — Воды испить, — и показал на пустой туесок за спиной.
— А мы уже купались! — затараторила Устинья без умолку. — Тут вода тёплая-тёплая, и песок мягкий, как пух. Идите скорее к нам!
Егорка с Павлушей с опаской и любопытством разглядывали незнакомого, сурового мужика с ружьём. Мать строго-настрого учила: чужих дядек надо бояться. Но Устинья его совсем не боялась, значит, и им, наверное, не страшно.
Савелий чуть заметно усмехнулся одними уголками губ. Давно уже он не улыбался. И некому было.
— Я постою здесь, — сказал он. — Воды наберу и дальше пойду.
Он присел на корточки у самой воды, ополоснул туесок и стал медленно набирать. Устинья тут же подбежала к нему и присела рядышком на корточки.
— А вы где живёте, дядя Савелий? — полюбопытствовала она.
— В лесу, — коротко ответил он. — В избушке у Чёрного озера.
— А один совсем?
— Один.
— А вам разве не скучно одному-то?
Савелий задумался на миг, глядя на прозрачную воду. Потом поднял глаза на неё — чистые, прозрачные, как у ребёнка. И ответил честно:
— Привык уже. Не скучно.
— А хотите, я вам ягод сейчас наберу? — вдруг с жаром предложила Устинья. — Тут, за речкой, прямо у леса, земляники видимо-невидимо! Я точно знаю, где она растёт. Я всегда её собираю. Очень вкусная, спелая!
Савелий мягко, но решительно покачал головой:
— Не надо, девка, спасибо тебе.
— А я всё равно наберу! — вскочила она. — Вы посидите тут немного, отдохните, я вмиг!
И, не дожидаясь ответа, она пулей перебежала речку вброд по мелководью и через минуту скрылась в густых прибрежных кустах на том берегу. Егорка с Павлушей переглянулись, удивлённо пожали плечами и снова полезли в воду плескаться.
Савелий остался сидеть на берегу. Смотрел на неторопливую воду, на склонённые ивы, на мальчишек, что с визгом плескались в реке, и о чём-то напряжённо думал. Давно он вот так не сидел, просто так, без всякого дела, отдыхая душой и телом. Вся его жизнь, после смерти жены, превратилась в одно бесконечное, тяжёлое, монотонное дело: охота, рыбалка, рубка дров, починка избушки. И тишина. Такая густая, звенящая тишина, что иногда уши начинало закладывать.
А тут — вдруг — звонкие детские голоса, заливистый смех, весёлый плеск воды. И эта странная девчонка, с глазами, чистыми, как лесное озеро. Светлая. Невинная. Ничего и никого не боится, всем и каждому улыбается. И так ему вдруг, неожиданно для самого себя, стало хорошо и покойно на душе, что он даже не заметил, как жёсткие губы его сами собой разошлись в давно забытой, непривычной улыбке.
Устинья вернулась очень быстро. В подолах мокрой рубахи она несла целую пригоршню крупных, алых, налитых солнцем ягод земляники. Подбежала к Савелию, запыхавшаяся, счастливая, и высыпала всю землянику прямо ему в широкие, мозолистые ладони.
— Вот! Ешьте на здоровье! Они сладкие-пресладкие, я сама пробовала!
Ягоды и вправду были одна к одной — спелые, душистые, согретые июльским солнцем. Савелий осторожно взял одну, положил в рот. Сладко, с лёгкой, приятной кислинкой, сразу тает на языке.
— Спасибо тебе, Устинья, — сказал он тихо, с непривычной теплотой в голосе.
— А вы берите все, все до одной! — щедро предлагала она. — Я мигом ещё наберу, там много осталось.
— Хватит, довольно, — мягко остановил он её. — И тебе пусть останется, и вон братишкам твоим.
Он медленно поднялся, закинул за спину котомку с полным туеском. Пристально, долгим взглядом посмотрел на Устинью. Хотел сказать ей что-то очень важное, нужное, но не знал, как подобрать слова. Наконец, решился:
— Ты это, Устя… если что случится — зови смело. Я в лесу, избушка моя у Чёрного озера. Найдёшь дорогу?
— Найду, конечно! — уверенно кивнула она. — А зачем звать-то? Меня никто не обижает.
Савелий только молча покачал головой. Ничего ты не понимаешь, девочка моя светлая. И слава Богу, что не понимаешь.
— Ну, бывай, — сказал он коротко и зашагал по тропинке в сторону темнеющего леса.
— До свидания, дядя Савелий! — звонко крикнула Устинья ему вслед. — Приходите ещё! Я для вас ещё ягод наберу!
Он не обернулся, только чуть приподнял руку в ответном жесте. И вскоре скрылся за густыми прибрежными ивами.
Устинья ещё долго стояла, задумчиво глядя ему вслед, потом встрепенулась и побежала к братьям. Те уже вылезли из воды, посиневшие, дрожащие от холода, хотя солнце по-прежнему пекло немилосердно.
— Пошли домой скорее, — стуча зубами, сказал Егорка. — Мамка ругаться будет, что мы так долго.
— Пошли, — легко согласилась Устинья.
Они быстро оделись и зашагали через поле, по узкой меже, домой. Солнце клонилось к закату, день перевалил за половину, жара понемногу спадала. Птицы пели вовсю, и лёгкий, ласковый ветерок шелестел в тяжёлых, налитых колосьях ржи. Устинья шла и всё думала о странном дяде Савелии. Какой же он всё-таки необычный: с виду хмурый, неразговорчивый, суровый, а глаза — добрые-предобрые. И землянику ел по-детски — брал по одной ягодке, бережно клал в рот и жмурился от удовольствия. Наверное, ему там одному в лесу тоже хорошо бывает.
Вечером, когда совсем стемнело и на небе зажглись первые яркие звёзды, Устинья, по обыкновению, сидела на завалинке и смотрела на темнеющий лес. Там, в непроглядной ночной темноте, где-то за Чёрным озером, жил теперь этот странный, одинокий человек с ружьём. И ей почему-то очень хотелось, чтобы он не был таким одиноким. Чтобы у него в избушке тоже было тепло, уютно и светло.
— Устинья, спать! — донеслось из избы.
— Иду, маманя, — откликнулась она, поднялась и пошла в дом.
А над дремучим лесом тем временем взошла огромная, полная луна, залив всё вокруг холодным, призрачным, серебряным светом. И в этом лунном свете, у самого Чёрного озера, сидел у затухающего костра Савелий, пристально смотрел на плывущую луну и думал о той странной, чистой, светлой девчонке, что угостила его сегодня дикой земляникой. И на давно очерствевшей душе его было непривычно тепло и спокойно, словно кто-то заботливо зажёг внутри маленький, негасимый огонёк.
________________________________________
Часть четвёртая. Бездна

Глава 8. Сеновал
День клонился к вечеру, когда Пашка, Михеев сын, вновь появился у околицы мельниковского двора. Солнце уже не пекло, а мягко, ласково золотило макушки деревьев, протягивая по земле длинные, прохладные, синеватые тени. Воздух, напоённый за день терпкими запахами нагретой травы и речной свежести, сделался густым и тягучим, как липовый мёд. Ласточки бесшумно носились низко над самой землёй — к вечерней прохладе, к покою, к тишине.
Устинья, как обычно, сидела на завалинке и перебирала вчерашние полевые цветы, что сама же нарвала на лугу. Они уже успели подвянуть, но всё ещё тонко пахли луговой горечью и чем-то далёким, неуловимо сладким, уходящим. Увидев Пашку, она, по своему обыкновению, приветливо улыбнулась ему — светло, открыто, радостно, напрочь забыв и строгий отцовский наказ, и неприятный случай в лесу.
Пашка подошёл ближе, тревожно оглядываясь по сторонам, словно боялся, что кто-то из своих может увидеть его здесь. Лицо его горело неровным, пятнистым румянцем, глаза лихорадочно, нездорово блестели, но Устинья, конечно, ничего этого не замечала. Для неё он по-прежнему был добрым, тем самым, что однажды принёс ей цветы, кто сказал тогда, что она очень красивая.
— Устинья, — позвал он тихо, почти шёпотом, косясь на тёмные окна избы. — Пойдём со мной ненадолго. Я тебе кое-что покажу. Один сюрприз.
— Сюрприз? — она оживилась, вскакивая с места. — А какой?
— Увидишь, — загадочно улыбнулся он, прикладывая палец к губам. — Только, чур, никому ни слова. Сюрприз — он для тебя одной.
Устинья обожала сюрпризы, подарки, всё неожиданное и радостное. Она согласно закивала и, как была, босая, в том же стареньком, выцветшем сарафане, доверчиво пошла за ним. Они быстро, стараясь быть незамеченными, обошли избу стороной, где их никто не мог увидеть из окон, и торопливо направились к старому овину, а оттуда — к просторному сеновалу, что стоял на задах огорода, у самой опушки леса.
Сеновал был старый, почерневший от времени и дождей, с широким, нависающим навесом, под которым было наметано огромное количество душистого сена, привезённого с дальних заливных лугов. Пахло от него так остро, терпко и сладко, что с непривычки кружилась голова. Внутри, под навесом, было сумрачно, только сквозь многочисленные щели в бревенчатых стенах пробивались косые, золотистые лучи заходящего солнца, прочерчивая в пыльном, спёртом воздухе длинные, таинственные полосы.
— Зачем мы здесь? — удивилась Устинья, с любопытством оглядываясь по сторонам. — Где же сюрприз, Паш?
Пашка не сразу ответил. Он жадно, не отрываясь, смотрел на неё — на её чистое, небесное лицо, на васильковые глаза, в которых отражались последние лучи заката, на тонкую, гибкую фигурку в выцветшем, бедном сарафане. И внутри у него всё горело, всё кипело и ходило ходуном от того, что он задумал и на что никак не мог решиться.
— Сядь пока, — сказал он хрипловато, указывая рукой на ворох душистого сена.
Устинья послушно присела, подобрав под себя босые ноги. Пашка опустился рядом. Руки его мелко, нервно дрожали, дыхание сбивалось, становилось прерывистым.
— Ты красивая, Устя, — повторил он то, что уже говорил ей однажды. — Самая красивая во всей нашей деревне.
Устинья, принимая похвалу как должное, довольно улыбнулась. Ей всегда было приятно, когда люди говорили ей добрые, ласковые слова.
— А сюрприз? — нетерпеливо напомнила она.
— Сейчас, сейчас будет тебе сюрприз, — выдохнул Пашка и вдруг резко, порывисто потянулся к ней, схватил в охапку и крепко, до боли, прижал к себе.
Она сначала не испугалась. Подумала, что это такая игра, что он хочет показать ей свою любовь и нежность, как показывают маленькие дети, когда обнимают маму. Но потом его жадные, нетерпеливые руки задвигались по-другому — грубо, нахально, ощупывая её тело там, где никто и никогда ещё не трогал, даже мама.
— Паш, ты что делаешь-то? — удивилась она, пытаясь отстраниться.
— Тихо, тихо ты, — зашептал он, часто, тяжело дыша ей прямо в ухо. — Это и есть мой сюрприз, Устя. Сейчас тебе очень хорошо станет. Вот увидишь, обещаю.
Он резко, со всей силы, повалил её на пахучее сено, на спину. Острые, сухие травинки больно впились в шею, забились в волосы. Устинья попыталась встать, вырваться, но Пашка был намного сильнее. Он навалился на неё сверху всем телом, прижал её тонкие руки к сену, и лицо его, оказавшееся так близко, вдруг показалось ей чужим, незнакомым, злым и страшным.
— Паш, мне больно! — вскрикнула она, когда он грубо рванул сарафан, обнажая высокую девичью грудь.
— Потерпи немного, — прохрипел он, не слушая её, не видя ничего вокруг. — Все бабы терпят, и ты потерпишь.
А потом пришла дикая, нестерпимая, раздирающая боль. Острая, рвущая, нечеловеческая. Устинья закричала что есть мочи, но крик её бессильно утонул в душистом сене, в тяжёлом скрипе старого сеновала, в равнодушном щебете птиц за стенами. Она громко звала маму, звала отца, звала того доброго дядю Савелия, но никто не слышал, никто не приходил на помощь.
Пашка грубо зажимал ей рот потной ладонью, ритмично двигался сверху, тяжело, со свистом дышал, и глаза его были мутно закрыты от животного, тупого удовольствия. А Устинья плакала навзрыд и никак не могла понять — за что? За что он так с ней? Она же хотела только сюрприз, хотела цветов. Она же думала, что он добрый, как и все…
Когда всё наконец закончилось, Пашка вскочил на ноги, торопливо, трясущимися руками застёгивая штаны. Мельком взглянул на неё — лежит, сжавшись в комок, в разворошённом сене, растрёпанная, сарафан разорван до пояса, на прикушенных губах запеклась алая кровь, и смотрит куда-то в тёмный потолок совершенно пустыми, невидящими глазами.
— Ты это… — прошептал он, испуганно пятясь к выходу, — ты смотри, Устя, никому ни слова! Поняла? Никому! А то хуже будет! Убьют ведь и тебя, и меня! Молчи, слышишь, молчи!
И выскочил наружу, как дикий, перепуганный заяц, спасающийся от своры собак.
Устинья осталась одна. Лежала неподвижно в тёплом, пахучем сене и смотрела в широкую щель в потолке, где виднелся небольшой клочок темнеющего вечернего неба. Там, высоко-высоко, плыло одинокое, белое, пушистое облачко, такое же безмятежное, как вчера, когда она сидела на крыльце и думала, что весь мир — добрый. А теперь всё вдруг изменилось. Теперь мир стал каким-то другим, чужим и страшным. Внизу, между ног, нестерпимо жгло огнём, и было мокро, липко и больно.
Она медленно села, с трудом превозмогая дикую боль, посмотрела на себя. Сарафан разорван в клочья, на бледном теле проступают синюшные, безобразные синяки, на душистом сене — яркие, пугающие красные пятна. Что это? Почему? За что он так?
— Пашка ушёл, — сказала она вслух, глотая слёзы. — А цветов опять нету… Обманул…
Она кое-как поднялась, пошатываясь, держась руками за стену. Было очень трудно и больно идти, каждое движение отдавалось острой, дергающей болью. Но надо было идти домой. Там мама.
Солнце почти уже село, когда она, с трудом переставляя ноги и держась за плетни, добрела до родного двора. Небо на западе догорало зловещим, багровым заревом, и тяжёлые, тёмные тучи, собиравшиеся над Кудыкиной горой, были почти чёрными, густо-синими. Птицы давно замолкли, только где-то далеко, на пустыре, надрывно каркала ворона, и карканье это тревожно и тоскливо разносилось над притихшей деревней.
На дворе было пустынно. Тимофей ещё не вернулся с дальнего покоса, мальчишки, видно, играли где-то у реки. Одна Агафья возилась в огороде, полола надоевшую лебеду на грядках. Увидела дочь, медленно выпрямилась, и сердце её вмиг оборвалось и упало куда-то в холодную пропасть.
Устинья шла, еле переставляя ноги, шатаясь из стороны в сторону. Сарафан разорван, волосы в сене и сухих листьях, лицо мертвенно-бледное, глаза пустые, остановившиеся, на разбитых губах — засохшая кровь.
— Устинья! — Агафья выронила грабли и бросилась к ней со всех ног. — Доченька моя! Что с тобой?! Кто тебя?! Кто посмел?!
Устинья медленно подняла на мать свои пустые, ничего не выражающие глаза. В них не было слёз. Только невыносимая, животная боль и полное, бездонное непонимание.
— Маманя, — сказала она чуть слышно, еле шевеля губами, как в тяжёлом, мучительном бреду. — Пашка… Пашка Михеев сделал мне очень больно. Зачем, маманя? Я же хотела просто сюрприз… Я думала, он добрый, как и все…
Агафья дико ахнула, прижав ладони ко рту, чтобы не закричать на всю деревню. Глаза её от ужаса расширились, стали безумными. Она крепко обняла дочь, прижала к своей груди, и только тут Устинья, наконец, почувствовала, что можно и нужно плакать. Она уткнулась лицом в материнское плечо и зашлась в беззвучных, судорожных рыданиях — впервые за долгие-долгие годы, с самого раннего детства.
— Маманя, больно мне… Там, внизу, так больно… И кровь откуда-то… Зачем он так со мной, маманя? Я же ничего плохого ему не делала…
Агафья гладила её по спутанным, грязным волосам, по трясущимся плечам, и крупные, горькие слёзы градом катились по её щекам. Господи, Господи, за что же нам такое страшное испытание? Чем она, дитя невинное, безгрешное, перед Тобой провинилась? И что же теперь делать? Как с этим жить дальше?
— Пойдём, пойдём, кровиночка ты моя, — зашептала она сквозь слёзы, уводя дочь в избу. — Я тебя сейчас обмою тёплой водицей, травками напою… Всё пройдёт, родная, всё образуется…
В избе она посадила Устинью на широкую лавку, принесла тёплой воды, целебных настоев, осторожно, причитая и охая, обмыла её истерзанное тело. Тело дочери было сплошь в синих, безобразных синяках, на бледных бёдрах отчётливо виднелись следы грубых, сильных пальцев, а между ног… Агафья зажмурилась, чтобы не видеть этого ада, этого поругания. Кое-как справилась, одела Устинью в чистую рубаху и уложила на сундук.
— Спи, моя родная, спи, — гладила она её по голове. — Я с тобой, я никуда не уйду.
Устинья покорно закрыла глаза. Острая боль понемногу утихала, отпускала, но внутри, в самой глубине груди, поселилась какая-то новая, доселе незнакомая тяжесть, тёмное, гнетущее облако, которого раньше никогда не было. Словно солнце навеки заслонили чёрные тучи.
Агафья сидела рядом, неотрывно глядела на бледное, страдальческое лицо дочери и напряжённо думала. Кто? Пашка, сын Михеев. Того самого, что недавно в лес заманивал. Яблоко от яблоньки недалеко падает… Что теперь делать? Сказать Тимофею? Да он же убьёт Пашку на месте, своими руками задушит. И правильно сделает, поделом ему, выродку. Но тогда — какой позор на всю деревню, какой несмываемый срам! Тогда Устинью затравят, засмеют, заклюют. Скажут — сама, мол, виновата, сама, дура, на шею вешалась, вот и доигралась. А она же невинная, она же дитя малое, неразумное.
Агафья до крови закусила нижнюю губу. Нет, нельзя Ивану сейчас говорить. Он в гневе страшен, он такое может сотворить, что потом вовек не расхлебаешь. Надо пока молчать, спасать то немногое, что осталось от дочери.
Она просидела так, не смыкая глаз, до самой темноты, пока не вернулись с покоса усталый Тимофей и мальчишки.
— Чего сидишь в потёмках? — удивился Тимофей, зажигая лампу. — Ужин-то хоть готов?
— Сейчас, — Агафья поспешно встала, подошла к печи. Руки её мелко, предательски дрожали.
— А Устинья где? — Тимофей оглядел избу.
— Притомилась за день, спит уже, — как можно равнодушнее ответила Агафья, стараясь не смотреть мужу в глаза.
Тимофей подошёл к сундуку, склонился над дочерью. Лежит, скорчившись калачиком, лицо бледное до синевы, под глазами тёмные, провалившиеся тени. Спит тревожно, вздрагивает во сне и тихо, жалобно постанывает.
— Что с ней? — нахмурился он.
— Перегрелась, видно, на солнце сегодня, — ровным голосом соврала Агафья. — Голова, говорит, сильно болит. Пусть поспит, отлежится.
Тимофей хмыкнул что-то невнятное, но, кажется, поверил. Отошёл от сундука, сел за стол.
Ночь спустилась над Вереей чёрная, беспросветная, без единой звёздочки. Тяжёлые тучи заволокли всё небо, и ни один, даже самый яркий, луч не пробивался сквозь них. Ветер поднялся, зашумел в голых верхушках берёз, погнал по пыльной дороге сухие листья и мусор. Где-то далеко, за лесом, недовольно ворчал гром, предвещая новую, страшную грозу.
Устинья металась в тяжёлом, беспокойном сне, громко стонала. Агафья не спала, сидела рядом, гладила её по голове и беззвучно, горько плакала в темноте, чтобы никто не слышал и не видел её слёз.
А на другом конце деревни, в избе Михея, Пашка тоже не спал. Сидел, сжавшись в тугой комок, на грязных полатях и, не мигая, смотрел в непроглядную темень. Сделал своё чёрное дело. Получил, чего так хотел и добивался. А радости не было и в помине. Только ледяной, грызущий, липкий страх. Глухой, животный ужас. Что теперь с ним будет? Если узнают — убьют ведь. И Мельников убьёт, и свой отец за позор прибьёт, и мать… мать проклянёт навеки. Он зарылся лицом в грязную, вонючую подушку и тоже глухо, по-щенячьи, заскулил. Но не от жалости к загубленной им Устинье. А от дикой, всепоглощающей жалости к самому себе, к своей драгоценной шкуре.
________________________________________
Глава 9. Отцовская боль
Три долгих, мучительных дня Агафья скрывала страшную правду от мужа. Три дня и три ночи она, как верный сторожевой пёс, не отходила от дочери, поила её успокоительными травами, кормила с ложечки, утешала, как умела. Устинья была тихая, непривычно молчаливая, почти не улыбалась и совсем не разговаривала. Только подолгу, не мигая, смотрела в маленькое окно на безмятежное небо и беззвучно шевелила губами.
— Маманя, — спросила она однажды, не оборачиваясь. — А почему Пашка так со мной сделал? Я же ему ничего плохого не сделала, маманя. Никогда.
— Не знаю, доченька, — отвечала Агафья, с трудом сдерживая подступающие слёзы. — Не знаю, родная. Есть на свете злые люди, очень злые.
На четвёртый день Тимофей, наконец, начал что-то подозревать. Слишком уж тихо и непривычно было в доме, слишком уж странно вела себя жена — всё время молчала, отводила глаза, вздыхала. И дочь какая-то сама не своя — не улыбается, не поёт своих птичьих песенок, сидит целыми днями, как тень, в углу.
— Агафья, — позвал он вечером, когда мальчишки наконец уснули. — Говори, что стряслось.
Агафья вздрогнула всем телом, низко опустила голову.
— Ничего, Тимофей, — прошептала она чуть слышно.
— Не ври мне, — повысил он голос. — Я же не слепой, всё вижу. Где была Устинья? Почему она такая сама не своя ходит?
Агафья молчала, до крови кусая губы.
— Говори, тебе говорят! — рявкнул Тимофей, со всей силы стукнув кулаком по столу. — А не то сам пойду по дворам, людей спрашивать. Люди-то, они всё знают, всё видят.
И тогда Агафья не выдержала. Рухнула перед мужем на колени, зарыдала в голос, навзрыд, как не рыдала никогда в жизни:
— Тимофей, не губи! Ради бога, не тронь никого! Дочку нашу, кровиночку нашу, обидели! Пашка, Михеев сын проклятый, на сеновале нашем… силком, Тимофей, силком! Она же дитя неразумное, она не понимала ничего, а он… Ирод, прости меня, Господи!
Тимофей медленно, тяжело поднялся из-за стола. Лицо его вмиг налилось тяжёлой, густой кровью, глаза стали страшными, дикими, бешеными, как у загнанного в угол зверя.
— Что ты сказала? — переспросил он тихо, страшно, почти шёпотом. — Что ты сейчас сказала мне, баба?
— Обесчестил он её, Тимофей! — выла Агафья, не в силах остановиться. — Износиловал, выродок! А я молчала все эти дни, боялась… Думала, хуже только будет…
Тимофей молча, стремительно, как ураган, сорвал со стены тяжёлый кнут и рванул к выходу. Агафья, забыв про всё на свете, повисла на нём, вцепилась мёртвой хваткой:
— Не ходи, Тимофей! Убьёшь ведь, своими руками задушишь! В тюрьму пойдёшь, сгниёшь там! А мы без тебя как? Дети малые как?!
— Пусти, сказал! — заорал он страшным голосом, отшвыривая жену к стене. — Я этого щенка паршивого своими руками…
Он вылетел во двор, как ошалелый. Агафья выскочила следом, вцепилась в его руку, повисла на ней всем телом.
— Погоди, слышишь, погоди! — кричала она в отчаянии. — Подумай своей головой, Тимофей! Если ты сейчас пойдёшь — позор на всю деревню, на всю жизнь! Устинью заклюют, затравят, как бешеную собаку! Она же не выдержит этого, ты что, не понимаешь?! И так еле живая…
Тимофей резко остановился как вкопанный. Тяжело, со всхлипом, дышал, как загнанная лошадь. Смотрел в непроглядную темень, туда, где на другом конце деревни, в избе Михея, прятался сейчас обидчик его беззащитной дочери.
— Я его всё равно убью, — прохрипел он глухо, с ледяной решимостью. — Рано или поздно, а убью, гада. Но сначала… сначала пусть отец его, Михей, за всё заплатит. Пусть знает, какого выродка вырастил, пусть хлебнёт своего же дерьма.
Он, пошатываясь, вернулся в избу, бросил кнут в угол и тяжело рухнул на лавку. Долго молчал, глядя в одну точку перед собой. Агафья замерла у двери, боясь подойти, боясь дышать.
— Воды дай, — сказал он наконец глухо, с надрывом. — И больше — никому ни звука. Сама знаешь, что делать.
Агафья молча кивнула и вышла в сени.
А Тимофей сидел и смотрел на спящую, беззащитную дочь. И впервые за многие годы в его натруженных, усталых глазах была не привычная досада, не глухая злоба, а запоздалая, горькая, отцовская, разрывающая душу боль.
________________________________________
Глава 10. Расправа
Утро после той страшной ночи выдалось тяжёлое, серое, безрадостное. Солнце хоть и взошло, но светило тускло, сквозь плотную пелену облаков, словно стесняясь того, что творится на грешной земле.
Тимофей не спал всю ночь. Как только начало светать, он молча оделся, вышел во двор, запряг лошадь и, никому ничего не сказав, поехал не в поле, на покос, а в другую сторону — к избе Михея.
В голове у него гудело, в глазах стоял кровавый туман. Мысли путались, но одна, главная, сидела занозой: наказать. Наказать гадов так, чтобы на всю жизнь запомнили, как Мельниковых обижать.
Изба Михея стояла на краю деревни, почти у самого леса, сирая, убогая, с покосившимся крыльцом и дырявой крышей на сарае. Хозяйство у Михея шло из рук вон плохо — сам он был мужик ленивый, работящий только языком, больше по чужим бабам шлялся, чем дома работал, а Фёкла за всем одна не поспевала.
Тимофей въехал во двор без стука, настежь распахнув покосившуюся калитку. Во дворе, как обычно, кудахтали тощие куры, в закутке жалобно блеяла голодная коза. Фёкла как раз возилась у колодца — полная, красномордая, с засученными по локоть рукавами. Увидела Тимофея, насторожилась, упёрла руки в боки.
— Чего надо спозаранку? — крикнула она грубо, с вызовом. — Рано припёрся, Мельников. Люди ещё спят, не все такие, как ты.
— Где твой выродок, Пашка? — рявкнул Тимофей, спрыгивая с телеги и направляясь прямо к ней. — Зови его сюда, живо!
Фёкла слегка побледнела под загаром, но глаз не отвела, не сдалась. Чуяло её бабье сердце, зачем он пожаловал. Уже и от соседок наслушалась всяких шепотков, да и Пашка её вчера вечером пришёл сам не свой, трясся весь, как осиновый лист, в глаза не глядел, сразу забился в угол. Она всё сразу поняла, но решила: будет стоять насмерть, сына не выдаст.
— Какой такой выродок? — заорала она в ответ, переходя в привычное наступление. — Ты на кого это, Тимофей, на людей наговариваешь?! Мой Пашка — парень работящий, золото, а не парень, не то что твоя…
— Заткнись, сука! — перебил её Тимофей, сжимая кулаки. — Твой щенок паршивый дочь мою, Устинью, обесчестил! На сеновале у меня, силком, гад! Ты знаешь про это или нет?! Говори, где он прячется?!
Фёкла отшатнулась, но быстро, по-бабьи, взяла себя в руки. Глаза её зло забегали, но голос стал ещё визгливее, ещё наглее:
— Чего?! Чего ты мелешь, пьяная твоя рожа?! Мой Пашка — твою дуру убогую?! Да кому она нужна-то, дура кривая, кроме тебя! Сама, поди, на шею вешалась, сама и получила! А теперь на моего парня решили всех собак спустить!
Из избы, заспанный, в исподнем, вылез Михей. Увидел Тимофея, попятился, но потом, сообразив, в чём дело, набычился, стараясь говорить твёрдо, хотя голос предательски дрожал:
— Ты чего, Тимофей, с утра пораньше буянишь? Люди спят ещё.
— А ты вообще молчи, кобель старый! — рявкнул на него Тимофей. — Ты сам недавно мою дочь в лес заманивал, еле Савелий, бирюк, отбил! А теперь сыночек твой подрос, папаше помогает, начатое доделывает! Вся ваша семейка — змеиное отродье, одно слово!
Михей испуганно попятился, но Фёкла не сдавалась. Она ловко схватила тяжёлые вилы, стоявшие у крыльца, и выставила их перед собой, направив острые, ржавые зубья прямо в грудь Тимофея.
— А ну, пошёл вон со двора, ирод, пока цел! — заорала она дурным, благим матом. — Пришёл, нашёл на кого бочку катить! То к Михею пристали, то до сына добрались! Вон пошёл, сказала, пока я тебя этими вилами не пырнула! Не нужна никому твоя дурочка убогая! Пусть радуется, что хоть кто-то на неё, кривую, позарился, а то так бы и сгнила в девках век!
Тимофей зарычал по-звериному, шагнул вперёд, но острые вилы смотрели прямо в грудь, в самое сердце. Фёкла баба была сильная, злая, в азарте могла и всадить по самую рукоятку. А он безоружный. И за спиной — никого, один против двоих.
— Уйду, — сказал он глухо, с ненавистью, пятясь к телеге. — Но запомните, суки, на всю жизнь запомните! Я дочь свою не прощу! И вам это просто так с рук не сойдёт! Пашка твой, Фёкла, ответит перед Богом и людьми! И ты, Михей, ответишь! Бог шельму метит, дай только срок!
Он развернулся и, не оглядываясь, пошёл со двора, до хруста сжимая кулаки так, что ногти до крови впивались в ладони. В спину ему летели отборные проклятия Фёклы, но он уже не слышал их. В ушах стоял сплошной гул, в голове было темно и пусто, как в бездонном колодце.
Шёл обратно через всю деревню, не разбирая дороги, не замечая прохожих. Солнце поднялось уже высоко, припекало по-летнему, но он не чувствовал тепла. Внутри у него всё промёрзло до самого дна, заледенело.
У околицы, у крайней избы, повстречал древнюю старуху, соседку. Та ему поклонилась, поздоровалась, но он даже не кивнул в ответ. Прошёл мимо, как слепой, как тень, не видя и не слыша ничего вокруг.
Дома его ждала Агафья. Сидела на лавке, бледная, как полотно, с опухшими от слёз красными глазами. Устинья лежала на своём сундуке, отвернувшись лицом к стене, и не шевелилась. Егорка с Павлушей, притихшие, забились в угол, боялись лишний раз пискнуть.
Тимофей тяжело вошёл, рухнул на лавку, уронил тяжёлую голову на руки. Молчал долго, не двигаясь. Агафья не решалась спросить, только смотрела на него с затаённой тоской и робкой надеждой.
— Ничего у меня не вышло, — сказал он наконец глухо, не поднимая головы. — Прогнала меня Фёкла с вилами, как собаку паршивую. Сына своего не выдала, сука. Сказала, что Устинья сама, мол, на шею вешалась, сама виновата. И что никому она, дура, не нужна…
Агафья глухо всхлипнула, закрыв лицо ладонями.
— Что же нам теперь делать-то, Тимофей? — прошептала она в отчаянии. — Как жить-то дальше с таким позором?
Тимофей медленно поднял голову. Глаза его были пустыми, страшными, мёртвыми.
— Не знаю, Агафья, — ответил он. — Хоть в петлю лезь, хоть её утопи, чтобы не мучилась. Сыновья ещё есть, малые, растить их надо, поднимать. А она… обуза она теперь, крест на всю жизнь. Позор на всю нашу семью. Все пальцем показывать будут, не спрячешься.
Он встал, прошёлся по избе, остановился у сундука, глянул на дочь. Та лежала, скорчившись калачиком, и смотрела в стену абсолютно пустыми, невидящими глазами.
— Ведь я же тебе говорил! — вдруг закричал он, оборачиваясь к Агафье. — Говорил тебе, дуре, что она никчёмная, одна беда от неё и позор! А ты — «доченька», «кровиночка»! Вот тебе и доченька, вот тебе и кровиночка! Развратная она, поняла? Сама виновата, нечего было с парнями по сеновалам шастать!
Агафья вздрогнула, вскинулась, как подстреленная птица:
— Тимофей, опомнись, что ты говоришь-то! Она же дитя неразумное, она не понимала ничего! Пашка обманул её, силком, ты же знаешь…
— А кто ей разрешил с ним ходить?! — перебил Тимофей в ярости. — Кто ей позволил с мужиками по углам якшаться?! Я же ей строго-настрого запретил! Я же учил, вожжами! А она всё равно! Значит, сама хотела, сама! Потаскуха она, вот кто!
Агафья зарыдала в голос, закрыв лицо руками. Егорка с Павлушей, испуганные отцовским криком, заплакали следом. А Устинья… Устинья лежала неподвижно и слушала. Страшные, жестокие слова отца входили в неё, как острые, холодные ножи, в самое сердце. Развратная. Потаскуха. Сама виновата.
Она не понимала до конца значения этих ужасных слов, но всем своим существом чувствовала, что они очень плохие, что они убивают в ней то последнее, что ещё оставалось живого и светлого.
— Выгнать её надо! — кричал Тимофей, мечась по избе, как раненый зверь. — Выгнать вон со двора эту потаскуху! Пусть идёт, куда глаза глядят! В лес, к зверям диким! К Савелию этому, к бирюку! Ей там самое место, среди зверей!
— Тимофей! — Агафья вскочила, бросилась к нему. — Да опомнись ты, Христом Богом молю! Куда ж она пойдёт, беззащитная?! Она же там пропадёт сразу! Её там звери дикие загрызут! Или люди злые обидят!
— А здесь, значит, не обидят? — горько усмехнулся Тимофей. — Уже обидели, мало не показалось! И ещё обидят, сто раз обидят! Пока мы её в доме держим — позор на наши седые головы! Сыновья вырастут, а им всё будут в лицо тыкать: сестра у вас, мол, потаскуха, б…!
Агафья рухнула перед мужем на колени, обхватила его ноги:
— Тимофей, не губи ты нас всех! Не выгоняй её, ради Христа! Она же кровиночка наша, родная, плоть от плоти! Я сама за ней пригляжу, глаз не сомкну, никуда не пущу, от всех людей спрячу! Только не выгоняй, умоляю тебя!
Тимофей грубо оттолкнул её, отошёл к окну. Долго стоял, смотрел на улицу, на пыльную дорогу, на деревья, на равнодушное, спокойное небо. А там, за окном, огромный мир жил своей жизнью — беззаботно пели птицы, ярко светило солнце, неумолчно стрекотали кузнечики. И никому, решительно никому не было никакого дела до его огромного, неподъёмного горя, до его позора, до его несчастной, поруганной дочери, которую он сейчас, в сердцах, готов был вышвырнуть на улицу, как надоевшего, нашкодившего котёнка.
— Молчи, — сказал он наконец тихо, смертельно устало. — Молчи, Агафья. Ничего я не сделаю… пока. Но если ещё раз… если ещё кто-то тронет хоть пальцем… убью. И её убью, и того гада. Поняла меня?
Агафья молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Тимофей резко повернулся и, громко хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла, вышел во двор. Агафья осталась одна с детьми. Подошла к сундуку, села рядом с Устиньей, осторожно погладила по голове.
— Доченька моя, — прошептала она сквозь слёзы. — Ты не слушай отца, слышишь? Он не со зла, он от боли великой, от горя чёрного. Ты ни в чём, ни в чём перед нами не виновата.
Устинья медленно, с трудом повернула голову. Глаза её были сухими, но такими бездонно пустыми, такими потерянными, что у Агафьи сердце разрывалось на части от жалости.
— Маманя, — сказала Устинья чуть слышно, одними губами. — А Пашка теперь больше не придёт? Цветы мне приносить?
Агафья зажмурилась, чтобы не видеть этого страдальческого лица, не слышать этого убийственного голоса. Как ей объяснить? Как сказать, что тот, кто причинил ей такую невыносимую боль, кто разорвал её чистое тело и светлую душу, больше никогда-никогда не придёт? И что это — великое счастье, что не придёт. Но как объяснить это тому, кто не понимает и никогда не поймёт, что такое зло?
— Нет, доченька, — сказала она, сглатывая горькие слёзы. — Не придёт он больше. Никогда.
— А зачем же он сделал мне так больно, маманя? — спросила Устинья, глядя на неё невидящими глазами. — Я же сюрприз хотела, цветы… Он обещал… А сделал очень больно. За что?
Агафья не нашлась, что ответить. Только крепко прижала дочь к себе и зарыдала вместе с ней, навзрыд, не стесняясь, не таясь больше.
________________________________________
Часть пятая. Свет в лесу
Глава 11. Решение
Ночь опустилась на Верею чёрная, глухая, беспросветная. Луна совсем спряталась за тяжёлыми тучами, и звёзд на небе не было видно ни одной. Только ветер заунывно выл в печных трубах да где-то далеко, на речном плёсе, тоскливо кричала ночная птица.
В избе Мельниковых не спали. Тускло горела керосиновая лампа, отбрасывая на бревенчатые стены дрожащие, причудливые тени. Тимофей сидел за столом, низко опустив голову, и молчал. Агафья, примостившись рядом на лавке, с тревогой и надеждой смотрела на него. Устинья, обессиленная, наконец-то забылась тяжёлым, тревожным сном на своём сундуке.
— Надо что-то решать, Агафья, — глухо проговорил Тимофей, не поднимая глаз. — Так дальше жить нельзя.
Агафья молчала. Она и сама это прекрасно понимала, но что тут можно придумать, чем помочь? Судьба, видать, у них такая. Тяжёлый крест, который придётся нести до самой смерти.
— Ты про Савелия подумай, — продолжал Тимофей. — Про бирюка лесного. Он мужик правильный, не чета нашим деревенским козлам. Не из таковских. Он за неё, за Устинью, тогда заступился, Михея избил. Видать, не чужой ей стал.
Агафья подняла на него заплаканные глаза:
— Ты что же, хочешь дочку к нему в лес отправить? К чужому мужику, одинокому?
— А что нам ещё остаётся? — горько усмехнулся Тимофей. — Здесь её совсем сживут со свету, заклюют. Бабы сплетнями загрызут, мужики… мужики тоже прохода не дадут. А у него там тихо, глухо, никто не тронет. Он, видать, человек надёжный, не обидит.
Агафья задумалась. Мысль эта, дикая, страшная, потихоньку начинала казаться ей единственно возможным спасением. Отдать дочь бирюку в лесную глушь? Но, с другой стороны, кто ещё, кроме него, сможет её защитить? Кто не осудит, не обзовёт последними словами, не плюнет в душу?
Устинья, оказывается, не спала и слышала весь этот разговор. Имя Савелия, как луч света, проникло в её измученную, потемневшую душу и отозвалось там тихой, тёплой радостью. Она вдруг ярко вспомнила его добрые, печальные глаза, его хмурое, но такое родное, успокаивающее лицо, душистую землянику, которую он тогда, на речке, ел прямо с её ладони, как большой, доверчивый ребёнок. И вдруг ей нестерпимо, до слёз, захотелось туда, в тихий, зелёный лес, к нему, подальше от этого злого, жестокого мира, от страшного Пашки, от злобных бабьих пересудов.
— Тятя, — позвала она слабым, тихим голосом. — А можно мне к дяде Савелию пойти? В лес, к нему?
Тимофей вздрогнул от неожиданности, обернулся. Впервые за долгие-долгие дни посмотрел на дочь не с привычной досадой и раздражением, а с запоздалой, щемящей жалостью.
— Зачем тебе к нему, дочка?
— Там хорошо, — просто и искренне ответила Устинья. — Там птицы поют громко, и дядя Савелий очень добрый. Он меня не обидит никогда. Я знаю.
Тимофей и Агафья переглянулись. Агафья едва заметно кивнула мужу.
— Ладно, — решительно сказал Тимофей, вставая. — Завтра же с утра и пойду к нему в лес. Поговорю, как мужик с мужиком.
________________________________________
Глава 12. В избушке у озера
Утро следующего дня встало над тайгой хмурое, но тихое, безветренное. Солнце с трудом пробивалось сквозь плотную завесу серых, тяжёлых облаков, и редкие лучи его скользили по угрюмым верхушкам вековых сосен, по мшистым замшелым кочкам, по тёмной, неподвижной глади Чёрного озера, что лежало в глубокой низине, как огромное, оправленное в густую зелень зеркало. Воздух был сырой, тяжёлый, пахло прелой листвой, грибами и хвоей. Где-то далеко, мерно и успокаивающе, стучал неутомимый дятел.
Савелий сидел на самодельном чурбаке у потухшего костра перед своей крепкой избушкой, задумчиво пил горячий травяной взвар и смотрел на догорающие угли. Жил он здесь уже пятый год, бирюком, отшельником. Изба была ладная, с любовью срубленная своими же руками, с маленьким, но светлым оконцем, с жарко натопленной печкой-каменкой, с широкими лавками вдоль стен. Вокруг — ни единой живой души на многие версты. Только зверь лесной да редкая птица. И тишина. Такая густая, плотная, что порой начинало звенеть в ушах.
Он уже собрался было идти ставить силки на зайцев, когда чуткое ухо уловило далёкие, незнакомые шаги. Редко кто сюда забредал. Охотники иногда захаживали, но те хорошо знали — у Савелия не принято просто так в гости набиваться, только по делу, когда крайняя нужда. А шаги были тяжёлые, мужские, но при этом какие-то неуверенные, словно человек не был до конца уверен, туда ли он идёт.
Савелий настороженно поднялся, машинально взял в руки ружьё, но вскидывать не стал. Замер, ожидая.
Из-за густых, разлапистых елей вышел Тимофей Мельников. Усталый, осунувшийся, почерневший от горя, с глубоко запавшими, красными глазами, давно не бритый. Одежда на нём была мокрая от утренней росы, сапоги по голенище в густой грязи. Шёл он, видно, не близкий свет, с самой полуночи.
— Савелий! — позвал он хрипло, срывающимся голосом, увидев избушку. — Ты здесь, часом?
— Здесь я, — спокойно отозвался Савелий, опуская ружьё. — Чего надо, Тимофей? Зачем пожаловал?
Тимофей молча подошёл, обессиленно опустился на тот же чурбак у костра, не спрашивая позволения. Руки его крупно, заметно тряслись. Савелий не торопил, терпеливо ждал. Он умел и любил ждать.
— Дело у меня к тебе, Савелий, — начал Тимофей, с трудом ворочая языком, глядя куда-то в сторону, в тёмный лес. — Большое, тяжёлое дело. Поговорить надо.
— Говори, — коротко бросил Савелий. — Слушаю.
Тимофей тяжело вздохнул, собрался с духом и, словно в ледяную воду с обрыва, выложил всё. И про Михея, что в лес заманивал, и про Пашку, что на сеновале силком… И про то, как ходил к ним разбираться, а Фёкла с вилами прогнала, и про злые, липкие сплетни деревенские, и про то, что Устинья теперь лежит пластом, не встаёт, молчит целыми днями и смотрит в одну точку пустыми, мёртвыми глазами.
Говорил долго, сбивчиво, путаясь в словах, иногда замолкал, сглатывая подкатывающий к горлу горький ком. Савелий слушал молча, не перебивая. Лицо его медленно, но верно каменело с каждым словом, тяжёлые желваки ходили под смуглой, обветренной кожей, огромные кулаки сами собой сжимались до хруста.
— Пашка, говоришь, Михеев сын? — переспросил он ледяным, спокойным голосом, когда Тимофей, наконец, замолчал. Голос его был тихим, но в этой обманчивой тишине чувствовалась такая страшная, сдерживаемая сила, такая готовая вырваться наружу ярость, что Тимофей невольно поёжился, хотя было совсем не холодно.
— Он самый, — кивнул Тимофей. — Щенок сопливый, а уже… такое сотворил. И Михей, отец его, сам туда же… Змеиное отродье, одно слово.
Савелий медленно поднялся, подошёл к старой, корявой сосне, упёрся в неё широкой ладонью. Долго стоял так, молча, не шевелясь. В голове его вихрем проносились страшные картины — Устинья, чистая, светлая, с глазами, как лесное озеро, улыбающаяся ему, протягивающая на ладони алую землянику. И эти… Михей с Пашкой, что посмели поднять на неё свою грязную руку, осквернить, растоптать, убить в ней саму жизнь.
— Где они сейчас? — спросил он, не оборачиваясь.
— В деревне, ясное дело, — ответил Тимофей. — Пашка этот прячется теперь, боится, как заяц. Фёкла, сука, не выдаёт.
Савелий резко, как на пружине, повернулся к нему. Глаза его были страшны — тёмные, бездонные, с бешенством, запертым глубоко внутри, но готовым выплеснуться наружу в любую секунду.
— Я с ними обоими разберусь, — сказал он тихо, но твёрдо, как отрезал. — Сегодня же.
Тимофей с трудом поднялся, подошёл к нему:
— Ты это… Савелий… Только осторожнее там. Фёкла — баба злющая, как цепная собака, за вилы сразу кинется. И Михей хоть и трус, но в компании, если что, может и подсидеть…
— Не учи учёного, — оборвал его Савелий. — Я не вчера на свет родился. Ты лучше скажи — зачем пришёл? Просто рассказать мне всё или просьба какая есть?
Тимофей замялся, опустил глаза в землю. Потом, пересилив себя, поднял голову и посмотрел Савелию прямо в глаза:
— Забери её, Савелий. Устинью мою. Забери к себе, в лес, подальше от людей. Спрячь у себя. У тебя тут тихо, глухо, покойно, никто не тронет, не обидит. А в деревне её просто сживут со свету, заклюют, как вороны. Бабы сплетнями изведут, мужики… мужики тоже покоя не дадут. Она же дитя неразумное, ничего не понимает, всем верит. А мы… мы не смогли уберечь. Я не смог, отец…
Он сжал кулаки так, что побелели костяшки, и по грубой, небритой щеке его медленно скатилась одна-единственная, скупая мужская слеза. Савелий увидел это и деликатно отвёл глаза в сторону. Неловко ему стало. Не привык он к мужицким слезам, не знал, как на них реагировать.
— А она сама-то хоть согласна? — спросил он глухо, помолчав.
— Хочет, — с облегчением выдохнул Тимофей. — Она сама про тебя спрашивала. Говорила, что ты очень добрый. Что у тебя в лесу красиво, птицы хорошо поют. Что ты её ни за что не обидишь.
Савелий промолчал. Стоял, смотрел на бескрайний, тёмный лес, на свинцовое небо, на лёгкий дымок от костра, поднимающийся к самым верхушкам сосен. Напряжённо думал. О том, что вся его жизнь, одинокая, бирючья, звериная, может в одночасье круто измениться. О том, что девчонка эта, чистая, безгрешная, не от мира сего, может стать ему… Кем? Дочерью, которой у него никогда не было? Женой? Просто живой, родной душой рядом?
— Ладно, — сказал он наконец твёрдо. — Заберу. Сегодня же и заберу. Ты иди, собирай её, готовь. А я… я сначала к Михеям зайду, разберусь по-свойски.
Тимофей с надеждой поднял на него глаза:
— Савелий, ради бога, не убивай никого. Не надо. Себе же дороже выйдет. Тюрьма…
— Не учи, — повторил Савелий. — Сказал же — разберусь. Иди.
Тимофей, не прощаясь, быстро зашагал обратно в деревню, а Савелий ещё долго стоял у потухшего костра, смотрел на догоревшие угли и о чём-то сосредоточенно думал. Потом решительно собрался, переоделся в чистую рубаху, взял ружьё и твёрдым, размашистым шагом направился в сторону Вереи.

Глава 13. Последняя надежда
В избе у Мельниковых было тихо и сумрачно, как в склепе. Агафья, не разгибая спины, молча собирала нехитрые пожитки для дочери в небольшой узелок: краюху ржаного хлеба, сала шмат, луковицу, смену белья, старый, драный тулупчик. Тимофей сидел за столом, низко опустив голову, и нервно крутил в мозолистых руках пустую глиняную кружку. Устинья, одетая в чистое, сидела на сундуке, неподвижно глядя в одну точку перед собой.
— Доченька, — тихо, ласково заговорила Агафья, присаживаясь рядом. — Мы с отцом вот что решили… Ты уж не обессудь. Поживёшь ты пока у Савелия. В лесу. Там хорошо, тихо, спокойно. Никто тебя там не обидит, никто пальцем не тронет. А мы с отцом будем к тебе приходить, часто навещать. Хорошо, доченька?
Устинья медленно, как сквозь толщу воды, повернула голову к матери. Глаза её — чистые, васильковые — смотрели на Агафью с безграничным, детским доверием и лёгким непониманием.
— А ты придёшь ко мне, маманя? Обязательно?
— Приду, доченька, обязательно приду, — закивала Агафья, сглатывая слёзы.
— И тятя придёт?
— И тятя, — глухо, не поднимая глаз, подал голос Тимофей.
— И Егорка с Павлушей?
— И они, все вместе придём.
Устинья помолчала немного, потом спросила совсем тихо:
— А дядя Савелий не будет меня бить? Как тятя тогда, вожжами?
Агафья вздрогнула, быстро, испуганно взглянула на Тимофея. Тот с силой сжал кружку так, что она жалобно хрустнула.
— Нет, доченька, — твёрдо сказала Агафья. — Он очень добрый. Он тебя защищать будет, а не бить.
— А Пашка там, в лесу, будет?
— Нет, — ещё твёрже ответила Агафья. — Пашка никогда-никогда больше к тебе не подойдёт.
Устинья снова надолго замолчала, глядя в маленькое окно, за которым уже начинали сгущаться вечерние сумерки. Потом медленно, с трудом поднялась с сундука, одёрнула чистую рубаху.
— Хорошо, — сказала она просто, с какой-то светлой покорностью. — Я пойду к дяде Савелию. Он мне тогда землянику давал. И глаза у него очень добрые, я запомнила.
Агафья крепко прижала дочь к себе, зарыдала беззвучно, уткнувшись лицом ей в плечо. Тимофей, чтобы никто не видел его лица, резко отвернулся к окну.
В эту самую минуту дверь тихо отворилась, и на пороге возник Савелий. Высокий, широкоплечий, с ружьём за спиной, он на миг задержался, окинув внимательным взглядом всех собравшихся. Взгляд его остановился на Устинье — бледной, осунувшейся, тихой, с глазами, полными безграничного доверия и затаённой, ещё не выплаканной боли. И суровое сердце его, зачерствевшее за долгие годы полного одиночества, вдруг дрогнуло, оттаяло, сжалось от острой, щемящей жалости.
— Готова? — спросил он коротко, но в голосе его не было привычной суровости.
Устинья, увидев его, словно ожила. Она поднялась и сама, без чужой помощи, подошла к нему. Остановилась в шаге, доверчиво глядя снизу вверх, как на большого, надёжного защитника.
— Дядя Савелий, — спросила она чуть слышно. — А у тебя там, в лесу, цветы есть?
— Есть, — ответил он просто, и в суровом голосе его впервые за многие годы появилась мягкость, почти нежность. — Много цветов, Устя. Все твои будут.
— И птицы поют?
— Поют. С утра до вечера.
— И никто меня там не обидит?
— Не обидит. Обещаю тебе. Я буду всегда рядом.
Устинья впервые за эти страшные дни слабо, чуть заметно, одними уголками губ, но всё-таки улыбнулась.
Агафья быстро сунула ей в руки собранный узелок, перекрестила на дорогу. Тимофей шагнул было к дочери, хотел что-то сказать, но только молча махнул рукой и снова отвернулся к окну, пряча глаза.
— Пойдём, — негромко сказал Савелий. — Пока совсем не стемнело.
Они вышли во двор. Вечерние сумерки уже мягко опускались на землю, но было ещё довольно светло — летние ночи коротки. На посветлевшем небе загорались первые, робкие звёзды, и западный край неба ещё догорал багровым заревом. Пахло нагретой за день землёй, скошенной травой, и где-то вдали, за рекой, заливался первый вечерний соловей.
Устинья на миг остановилась, оглянулась на родной дом, на мать, застывшую на крыльце, на отца, одиноко стоящего у калитки. Помахала им рукой.
— Я приду, маманя! — крикнула она звонко, впервые за долгое время. — Я обязательно к вам приду!
Агафья молча кивнула в ответ, утирая ладонью бегущие слёзы.
И они пошли — высокий, широкоплечий, чуть сутулый мужчина с ружьём за спиной и тоненькая, хрупкая девушка в бедном, стареньком сарафане, босая, с маленьким узелком в руке. Пошли через бескрайнее поле, через заливной луг, прямо к темнеющему вдалеке спасительному лесу. Высокая, сочная трава мягко шуршала под ногами, холодная роса приятно холодила усталые ступни, и где-то высоко-высоко, в уже потемневшем небе, загорались всё новые и новые яркие звёзды.
Устинья шла и с удивлением замечала, что мир вокруг снова становится для неё добрым и прекрасным. Трава пахла, птицы по-прежнему пели, рядом шагал сильный, надёжный человек, который твёрдо обещал ей защиту и покой. И страшная, раздирающая боль внутри, в груди и там, где было так жестоко обижено тело, понемногу начала отступать, затихать, уступая место чему-то новому, светлому и тёплому.
У самой опушки тёмного леса она снова оглянулась. Родная деревня виднелась внизу россыпью маленьких, тёплых огоньков, и оттуда едва доносился далёкий лай собак, мычание коров, редкие, приглушённые расстоянием голоса.
— Не бойся, Устя, — тихо сказал Савелий, беря её за руку. — Я теперь всегда с тобой.
— Я и не боюсь, — так же тихо ответила Устинья. — Мне с тобой хорошо.
И они вошли в спасительный лес. Тёмный, немного таинственный, полный ночных шорохов и терпких, лесных запахов. Но Устинья не чувствовала больше ни страха, ни тревоги. Рядом был тот, кто обещал защитить и не обидеть никогда.
А в деревне, в избе Михея, до самого утра выл, не замолкая, жестоко избитый Пашка, которому перепуганная насмерть Фёкла прикладывала к разбитому, окровавленному лицу мокрые, холодные тряпки. И плакала она в эту ночь не от жалости к сыну, а от бессильной, всепоглощающей злобы на весь белый свет. Но никто на свете её не жалел. Потому что жестокая правда была совсем не на её стороне.
________________________________________
Часть шестая. Живая вода
Глава 14. Лесное житьё
Осень в тот год пришла в дремучую тайгу тихая, золотая и необыкновенно ласковая. Листья на стройных берёзах пожелтели, словно налились солнечным светом, трепетные осины затрепетали багрянцем, и только суровые сосны да тёмные ели стояли, как и прежде, зелёные, величественные, словно вековые стражи, охраняющие покой и тишину этого заповедного лесного уголка. Воздух сделался прозрачным, как стекло, и звонким, пахло прелой листвой, поздними грибами и той особенной, ни с чем не сравнимой свежестью, что бывает только в начале золотой осени, когда жаркое лето уже безвозвратно ушло, а холодная зима ещё не наступила, и вся природа замирает в предчувствии долгого сна.
Избушка Савелия стояла на небольшой, уютной поляне у самого Чёрного озера. Озеро было круглое, глубокое, с тёмной, как крепкий чай, но удивительно чистой, прозрачной водой. По утрам над ним поднимался лёгкий, молочный туман, и в этом тумане важно плавали дикие утки, перекликались, и звонкое эхо разносило их голоса далеко-далеко по всему лесу. Савелий срубил эту избу пять лет назад, когда после смерти жены ушёл от людей, от их злых языков и пустых глаз. Думал тогда — доживёт здесь свой недолгий век полным бирюком, один-одинёшенек. Но щедрая судьба распорядилась иначе, послав ему нежданное, негаданное счастье.
Устинья просыпалась теперь очень рано, едва начинал брезжить рассвет. Солнце ещё не всходило, только краешек неба на востоке начинал понемногу светлеть, розоветь, обещая ясный, погожий день. Она лежала на широкой лавке, укрытая тёплым, овчинным тулупом, и подолгу смотрела в маленькое, мутноватое окошко. За мутным стеклом виднелись тёмные верхушки высоких сосен, чётко вырисовывающиеся на фоне светлеющего неба, и первые, самые ранние пташки уже заводили свою нехитрую утреннюю перекличку.
— Савелий, — тихонько звала она. — А сегодня солнце будет?
Савелий уже давно не спал. Он лежал на своей лежанке у тёплой печки, закинув руки за голову, смотрел в бревенчатый потолок и о чём-то сосредоточенно думал. Думал о том, как удивительно и мудро всё-таки устроена жизнь. Всего каких-то полтора месяца назад он был совершенно один, и тягучая, звенящая тишина потихоньку начинала давить на уши, на душу. А теперь рядом с ним это удивительное, чистое, светлое создание, и привычная тишина стала совсем другой — живой, тёплой, наполненной смыслом.
— Будет, Устя, — отзывался он, поворачиваясь к ней. — Спи ещё, рано очень.
— Не хочу я больше спать, — Устинья садилась на лавке, сладко потягивалась. Тулуп сползал, открывая худенькие, но уже окрепшие плечи в чистой, вышитой матерью рубахе. — Пойду на озеро, на туман посмотрю.
— Холодно на улице, — хмурился Савелий для порядка. — Роса холодная, простудишься, ноги застудишь.
— Не простужусь я, — улыбалась она. — Я теперь сильная, лесная.
Она легко вскакивала с лавки, босиком, накидывала на плечи старый, огромный, как платье, зипун Савелия и выскальзывала за дверь. Савелий только вздыхал, поднимался и шёл следом, на всякий случай.
Устинья стояла на обрывистом берегу, зябко втянув голову в плечи от утреннего холодка, и заворожённо смотрела, как Чёрное озеро медленно, величественно дышит густым, молочным туманом. Босые ноги её стояли прямо на ледяной, мокрой траве, но она, казалось, совсем не замечала холода. Глаза её — те самые, васильковые, чистые — смотрели на пробуждающийся мир с той же детской, чистой радостью, что и раньше, но теперь в их глубине появилось что-то кардинально новое. Не боль — та, слава Богу, постепенно уходила, таяла, растворялась в лесной тишине и покое. А появилась какая-то удивительная глубина, мудрое, спокойное понимание жизни.
— Красиво-то как, Савелий, — шептала она, не оборачиваясь. — Здесь, у тебя, как в раю, наверное.
Савелий подходил, молча вставал рядом. Смотрел на озеро, на бескрайний лес, на эту удивительную девчонку в своём огромном зипуне, и давно очерствевшее сердце его оттаивало, согревалось с каждым днём всё больше и больше.
— Рай, говоришь? — усмехался он в густые усы. — Ну, живи, раз рай. Только завтракать идти надо, я кашу сварил с тыквой.
— С молоком? — живо оборачивалась она.
— С молоком. Коза у меня, Зорька, помнишь? Белая, с пятном.
— Помню, конечно, — кивала Устинья и стремглав бежала к избе, звонко смеясь на бегу.
Савелий смотрел ей вслед и думал о том, что этот чистый, заливистый смех — лучшее, что он слышал за последние долгие-долгие годы. И что он теперь никому и никогда не даст его обидеть. Ни за что на свете.
Так и потекла их новая, удивительная жизнь. День за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем. Савелий терпеливо учил Устинью всем лесным премудростям — какие грибы можно брать, а какие лучше обходить стороной, где самая сладкая ягода растёт, как рыбу ловить на удочку и сетью, как правильно костёр разводить, чтобы дым не выедал глаза и долго грел. Она слушала очень внимательно, всё запоминала, но чаще всего просто искренне радовалась всему, что видела и слышала вокруг. Каждый незнакомый листок, каждая сосновая шишка, каждая пролетающая мимо птица вызывали в ней бурный, искренний восторг.
— Савелий, гляди, гляди, белка! — кричала она, подпрыгивая на месте от радости. — Какая рыжая, пушистая! А хвост-то, хвост какой огромный!
— Вижу, Устя, — улыбался он в прокуренные усы. — Тише ты, спугнёшь сейчас.
— А можно её погладить, Савелий?
— Не дастся, Устя. Она дикая, лесная.
— Жалко-то как, — вздыхала она и бежала дальше по тропинке.
А Савелий неторопливо шёл следом и с удивлением чувствовал, как внутри разливается уютное, давно забытое тепло, которого он не знал уже много лет. С тех самых пор, как схоронил свою ненаглядную Алёнушку.
По вечерам они подолгу сидели у весело потрескивающего костра. Устинья, по своему обыкновению, поджав под себя босые ноги, заворожённо смотрела на пляшущие языки пламени и слушала, как уютно потрескивают сухие дрова. Иногда просила Савелия рассказать сказку, и он рассказывал — про старых, мудрых охотников, про хитрых лесных зверей, про таинственных духов, что живут в этой глухой тайге. Она всему верила безоговорочно, и глаза её горели в неровном свете костра, как две яркие, чистые звёздочки.
— Савелий, — спросила она однажды вечером, глядя на огонь. — А почему ты совсем один раньше жил? У тебя же никого не было?
Савелий надолго замолчал, глядя куда-то в темноту, за пределы костра.
— Была у меня жена, Устя, — ответил он наконец глухо, с трудом выталкивая из себя слова. — Алёной звали. Померла она давно, царство ей небесное. Деток нам Бог не дал. Вот и остался я совсем один на белом свете.
— А какая она была, твоя Алёна? — тихо спросила Устинья.
— Хорошая была, — просто ответил Савелий. — Добрая, работящая, лицом светлая. Чем-то на тебя даже похожа.
— На меня? — удивилась Устинья. — А я, значит, на неё похожа?
— Похожа, — кивнул Савелий и, помолчав, добавил: — Ты не думай, Устя, я это к чему… Ты теперь для меня вместо дочки, что ли. Или даже больше. Ты уж не бойся меня, ладно?
— Я и не боюсь, Савелий, — просто ответила она и, пододвинувшись поближе, положила голову ему на плечо. — Ты самый добрый на свете. Я это сразу поняла, ещё тогда, на речке, когда ты землянику ел.
Савелий осторожно, боязливо, словно она была хрустальная, обнял её за худенькие плечи, и они долго сидели так, молча, глядя на догорающий костёр, на яркие звёзды, на тёмный, загадочный лес.
________________________________________
Глава 15. Новая жизнь
Осень быстро перевалила за середину. Листва с деревьев почти облетела, дни становились всё короче, а ночи — длиннее и холоднее. Савелий деятельно готовил избушку к долгой, суровой зиме: тщательно конопатил стены мхом, таскал из леса и складывал в высокую поленницу дрова, чинил прохудившуюся крышу, утеплял двери. Устинья помогала ему во всём, чем только могла — подавала инструмент, придерживала доски, носила хворост. И ни разу не пожаловалась на усталость.
— Устала, Устя? — спрашивал он, видя, как она раскраснелась от работы.
— Нет, нисколечко! — отвечала она и снова бралась за дело с удвоенной энергией.
Однажды утром Устинья проснулась и сразу почувствовала что-то новое, необычное, странное. Внутри, в самом низу живота, было какое-то непривычное, тянущее, щемящее ощущение. Она прислушалась к себе внимательнее — и вдруг, как молния, вспомнила. Вспомнила тот страшный, чёрный день на сеновале, невыносимую боль, кровь. Сердце её испуганно забилось, заколотилось в груди.
— Савелий, — позвала она тихо, когда он, как обычно, вошёл в избу с большой охапкой свежих, пахнущих смолой дров.
— Чего, Устя? — он сразу заметил перемену в её лице — испуганное, побледневшее.
— Со мной что-то не так, Савелий, — прошептала она, глядя на него огромными, полными страха глазами. — Там… внутри… всё странно как-то. И живот… мне кажется, он растёт понемногу.
Савелий замер на месте, как вкопанный. Дрова с глухим стуком выпали из рук. Он быстро подошёл к ней, сел рядом на лавку, бережно взял её за похолодевшие руки.
— Расскажи мне всё, Устя, — сказал он как можно спокойнее, хотя сердце его бешено колотилось. — Не бойся, рассказывай.
И Устинья, запинаясь и путаясь в словах, рассказала ему всё. О том, что уже несколько дней подряд чувствует по утрам сильную тошноту, что груди набухли и стали болезненными, что живот внизу стал каким-то твёрдым, не таким, как раньше. Савелий слушал её, не перебивая, и с каждым её словом лицо его становилось всё мрачнее, всё сосредоточеннее. Он давно уже, много раньше её, начал догадываться, что это может значить. И теперь его страшная догадка, увы, подтвердилась.
— Устя, — сказал он как можно мягче, когда она замолчала, переводя дух. — Ты, это… ты ребёночка ждёшь. Маленького. Понимаешь?
Она смотрела на него с полным непониманием.
— Ребёночка? Какого такого ребёночка, Савелий? Откуда он взялся?
— От того… от Пашки, — с трудом выговорил Савелий это ненавистное имя. — От того, страшного дня, с сеновала…
Устинья замерла. В глазах её, впервые за долгое время, появился настоящий, животный страх.
— А это… это очень плохо, Савелий? — спросила она чуть слышно, одними губами.
Савелий крепко, до боли, прижал её к себе, погладил по голове, по спутанным волосам.
— Нет, Устя, не плохо, — сказал он твёрдо и уверенно. — Это не плохо, это просто новая жизнь. Ребёночек — это всегда большое счастье, поняла? Он будет твой. И он будет мой.
Она удивлённо отстранилась, заглянула ему прямо в глаза:
— Твой? Как это — твой?
— А вот так, — усмехнулся Савелий, и в глазах его появилась мягкая, добрая теплота. — Никто никогда не узнает, чей он на самом деле. Для всех людей он будет мой. Наш с тобой. Я его выращу как родного, как самого лучшего сына на свете. И ты его вырастишь. Мы вместе, Устя. Навсегда.
Устинья смотрела на него долго-долго, не отрываясь, вглядываясь в его хмурое, обветренное, но такое родное лицо, в глаза, в которых теперь светилась такая безграничная нежность, какой она никогда в жизни не видела ни у кого.
— Ты самый добрый на свете, Савелий, — сказала она наконец и, всхлипнув, уткнулась носом в его широкое, надёжное плечо.
С этого самого дня Савелий стал ещё заботливее, ещё внимательнее, если это вообще было возможно. Он и близко не подпускал Устинью к тяжёлой работе, не разрешал далеко отходить от избы, зорко следил, чтобы она вовремя и сытно ела, много отдыхала. По вечерам, уютно устроившись у печки, он садился рядом, гладил её по голове и рассказывал долгие, увлекательные сказки. А она слушала, положив голову ему на колени, и с тихим удивлением чувствовала, как внутри неё медленно, но верно растёт новая, пока ещё крошечная, но уже очень родная жизнь.
Зима в тот год пришла в тайгу внезапно, как это часто здесь бывает — в одну-единственную ночь. Ударил лютый, трескучий мороз, и за ночь выпал глубокий, пушистый снег, укрывший всю землю толстым, белым, искрящимся одеялом. Утром Устинья с трудом открыла тяжёлую дверь, вышла на порог и замерла в изумлении, раскрыв рот. Всё вокруг, насколько хватало глаз, было белым — белым, чистым, нестерпимо сверкающим на ярком, но холодном солнце. Высокие сосны стояли по колено в сугробах, в пушистых, белых шапках, озеро давно замёрзло и теперь блестело, как огромное, идеально гладкое зеркало, и только у самого берега чернела небольшая полынья, где, несмотря ни на что, плавали несколько диких уток.
— Красота-то какая неописуемая! — прошептала она, заворожённая этим зрелищем.
— Холодно, — строго сказал Савелий, накидывая ей на плечи тяжёлый тулуп. — Иди в избу быстро, простудишься.
— Не хочу в избу, — капризно надула губы Устинья. — Я хочу в снегу поваляться, Савелий, как маленькая!
— Не сметь, — прикрикнул он для вида. — Ребёнок замёрзнет. Иди в дом, кому сказал.
Она вздохнула, но послушалась. Зашла в тепло, уселась поближе к жарко натопленной печке, глядя на весёлый огонь. Руки её покоились на заметно округлившемся животе.
— Ты там расти, мой маленький, — шептала она еле слышно, с безграничной нежностью. — Расти большой, здоровенький, сильный. Я тебя очень-очень сильно люблю. И дядя Савелий тебя будет любить.
А Савелий стоял у порога, прислонившись к косяку, смотрел на неё и думал о том, что никогда ещё в своей долгой, нелёгкой жизни не был так по-настоящему счастлив. Даже с ненаглядной Алёнушкой. Потому что тогда счастье казалось ему привычным, обыденным, само собой разумеющимся. А теперь, выстраданное, завоёванное с таким трудом, спасённое буквально с того света, оно ценилось во сто крат дороже.
________________________________________
Глава 16. Иван
Весна пришла в тот год поздно, но была дружная, бурная, стремительная. Снег таял очень быстро, звонкие ручьи бежали по всем оврагам, Чёрное озеро вскрылось ото льда, и снова, как по расписанию, прилетели дикие утки. Устинья ходила уже тяжело, с трудом, огромный живот выпирал под просторным сарафаном, но она, как и прежде, радостно улыбалась каждому новому дню, каждой травинке, каждой птице.
— Савелий, а когда же он уже родится, маленький? — то и дело спрашивала она.
— Скоро уже, Устя, — отвечал он, волнуясь не меньше её. — Ты только не бойся ничего. Я рядом, всегда рядом, поняла?
Но она, конечно, боялась. Не за себя, нет — за него, за этого крошечного человечка, что жил и шевелился внутри неё. Вдруг ему будет очень больно появляться на свет? Вдруг он испугается и не захочет выходить? Она невольно вспоминала ту дикую, нечеловеческую боль на сеновале и каждый раз вздрагивала. Но стоило ей взглянуть на Савелия, на его спокойное, уверенное лицо, как страх понемногу отступал, таял.
В конце мая, когда лес уже вовсю оделся в свежую, ярко-зелёную листву и повсюду зацвели первые, самые ранние цветы, у Устиньи начались первые, ещё слабые схватки. Это случилось ранним утром, она как раз вышла на крылечко подышать свежим, пьянящим воздухом. Вдруг живот скрутило такой сильной, острой болью, что она громко вскрикнула и обеими руками схватилась за деревянный косяк.
Савелий мигом выскочил наружу, подхватил её на сильные руки, бережно, как самую великую драгоценность, занёс в избу. Уложил на широкую лавку, застланную чистой, свежей холстиной.
— Лежи, Устя, лежи спокойно, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я сейчас за матерью твоей, за Агафьей, сбегаю. Она нужна здесь, без неё нельзя.
— Не уходи! — испуганно вскрикнула Устинья, хватая его за руку. — Не оставляй меня одну, Савелий, боюсь!
— Я быстро, мигом, — пообещал он, высвобождая руку. — Я как ветер, Устя, ты только потерпи чуть-чуть. Я мигом, с матерью вместе.
И он, забыв про возраст и усталость, рванул бегом через лес, через широкое поле, не чувствуя под собой ног, не замечая веток, хлещущих по лицу. Влетел в деревню, как ураган, ворвался в избу Мельниковых.
— Агафья! — закричал он с порога. — Скорее собирайся! Устинья рожает!
Агафья страшно побледнела, но руки её не дрожали, когда она хватала заранее приготовленный узелок с чистыми тряпками, целебными травами. И, не сказав ни слова, стремглав побежала за Савелием обратно в лес. Тимофей, услышав крик, только молча перекрестил их обоих вслед.
Они вернулись к вечеру, когда солнце уже почти село за верхушки сосен. Устинья металась на лавке, громко стонала, но не кричала, только губы искусала до крови.
— Маманя… — прошептала она, увидев склонившуюся над ней мать. — Маманя, как же больно… сил нет…
— Терпи, доченька, терпи, родная, — Агафья присела рядом, погладила мокрый, липкий лоб. — Сейчас, сейчас всё хорошо будет. Ты у меня сильная, ты справишься.
Савелий, чтобы не мешать, выскочил во двор. Сидел на чурбаке, смотрел на багровый закат и напряжённо, всем своим существом слушал. Слушал, как стонет его Устинья, как причитает Агафья, как потрескивают дрова в печи. И впервые за много лет — молился. Молился горячо, истово, как в далёком детстве, прося Бога только об одном — чтобы всё обошлось, чтобы Устя и ребёночек остались живы.
Роды были тяжёлыми, мучительными, затяжными. Устинья была мала ростом, узка в бёдрах, крупный ребёнок долго не хотел появляться на свет. Агафья поила её укрепляющими отварами, массировала живот, приговаривала ласковые, ободряющие слова. А Устинья терпела, стискивая зубы. Ради него. Ради своего маленького, самого родного человечка.
— Тужься, доченька, тужься изо всех сил! — закричала вдруг Агафья. — Ещё немного, я уже вижу головку!
Устинья собрала последние, какие только были, силы, закричала отчаянно, пронзительно — и вдруг боль мгновенно отпустила, схлынула, как морская волна. И сразу же, в наступившей тишине, раздался тонкий, пронзительный, требовательный крик новой жизни.
— Сын! — зарыдала Агафья, не веря своему счастью. — Сын у тебя, доченька! Здоровенький, крепенький, весь в тебя!
Устинья, обессиленная, мокрая от пота, с трудом разлепила тяжёлые веки. Сквозь мутную пелену слёз и пота увидела маленький, сморщенный, красный комочек, который мать осторожно положила ей на грудь. Крошечное личико, припухшие губки, зажмуренные глазки.
— Сыночек, — прошептала она, и слёзы счастья потекли по её бледным щекам. — Мой маленький сыночек…
Савелий, услышав первый крик младенца, ворвался в избу, замер на пороге. Устинья лежала бледная, обессиленная, мокрая от пота, но на губах её сияла та самая, светлая, счастливая улыбка. А на груди у неё, причмокивая, копошился крошечный человечек.
— Сын, — выдохнул Савелий, и его суровый, прокуренный голос предательски дрогнул. — Сын, Устя…
Он подошёл, бережно, боязливо сел рядом, взял её за руку.
— Какая же ты у меня молодец, — сказал он тихо, с бесконечной нежностью. — Сильная, родная моя…
— Наш, Савелий, — прошептала она, глядя на него сияющими глазами. — Наш сыночек. Твой и мой.
Савелий молча кивнул. И по его небритой, обветренной щеке медленно скатилась скупая мужская слеза — первая за долгие-долгие годы.
Агафья смотрела на них и плакала, не скрываясь. Плакала от огромного, нечаянного счастья, от облегчения, от того, что дочь её жива и здорова, что внук родился крепким, что есть теперь у них у всех впереди надежда на светлое будущее.
Сына решили назвать Иваном — в честь деда, Тимофея. Савелий сам настоял на этом. Иван Иванович — звучало гордо, по-людски. А для Устиньи он был просто Ванечка, Ванятка, её маленькое, долгожданное, выстраданное солнышко.
________________________________________
Глава 17. Свет негасимый
Новая жизнь в лесной избушке потекла по-новому, ещё более счастливо и наполненно. Теперь их стало трое. Савелий, как и прежде, уходил на охоту, ставил силки, ловил рыбу в Чёрном озере. Устинья оставалась дома с маленьким Ванечкой. Кормила его грудью, пеленала, без устали пела ему нежные колыбельные — те самые, что когда-то подслушала у лесных птиц.
Ванечка рос на удивление здоровеньким, крепким, спокойным мальчиком. Он редко и мало плакал, только когда хотел есть или когда мокрые пелёнки натирали нежную кожу. Целыми днями он лежал в самодельной люльке, подвешенной к потолку, и внимательно, по-взрослому, разглядывал всё вокруг своими большими, васильковыми, мамиными глазами.
— В тебя пошёл, Устя, — довольно говорил Савелий, глядя на пасынка. — Такой же светлый, чистый, глазищами на мир смотрит.
— И в тебя, Савелий, — улыбалась Устинья. — Вон какой сильный растёт, богатырь настоящий.
Она заметно повзрослела, даже как-то расцвела за это время. Уже не та наивная, беззаботная девочка, что бегала босиком по росе и разговаривала с птицами, а молодая, заботливая, ответственная мать, на плечи которой легла нелёгкая, но радостная ноша. Но глаза остались прежними — чистыми, васильковыми, доверчивыми. Только теперь к их чистоте прибавилась ещё и глубокая, спокойная женская мудрость.
Второе лето в лесу пролетело для них совершенно незаметно, в трудах и заботах. Ванечка заметно подрос, окреп, начал по-настоящему улыбаться, узнавая мать и Савелия, тянуть к ним ручки. Осенью они уже втроём собирали в лесу грибы и ягоды, готовились к новой, долгой зиме. Устинья больше не боялась леса, ходила по нему смело и уверенно, знала каждую тропку, каждую полянку. Савелий, на всякий случай, научил её стрелять из небольшого ружья.
— А если зверь какой нападёт? — спрашивал он строго.
— Зверей я не боюсь, Савелий, — отвечала она. — Звери добрые, они просто так не нападают.
— Волки, Устя, не всегда добрые, — усмехался он в усы. — Но ты права, от волка убежать можно, если не растеряешься. А вот от злого человека — не всегда.
Устинья, вспоминая Пашку, зябко вздрагивала, но, взглянув на Савелия, на спокойно спящего в люльке Ванечку, сразу успокаивалась. Страх уходил, растворялся без следа.
Иногда, по большим праздникам, к ним в гости приходила Агафья — проведать дочь, понянчить внука, принести деревенских гостинцев: творожку, яичек, медку. Тимофей тоже приходил пару раз, но реже — всё ещё стеснялся, не знал, как теперь вести себя с дочерью, которую когда-то, в сердцах, хотел выгнать из дома, как собаку. Но Устинья, по своей великой доброте, не держала на отца зла. Она всегда встречала его приветливой улыбкой, сажала за стол, угощала лесными ягодами и грибами.
— Тять, ты не грусти, — говорила она ему ласково. — У меня теперь всё хорошо, лучше некуда. Ты в том не виноват, я знаю.
И Тимофей уходил обратно в деревню, унося в своей израненной душе непривычное тепло и жгучий, разъедающий стыд.
Прошлàо ещё несколько счастливых, безмятежных лет. Ванечка подрос, стал шустрым, любознательным мальчуганом, бегал по лесу, во всём помогая Савелию — таскать мелкий хворост, носить удочки к озеру. Устинья ждала второго ребёнка. На этот раз — от Савелия, от любимого мужа. И носила его легко, радостно, без всякого страха, потому что рядом был он, самый родной, самый надёжный человек на земле, который никогда не предаст, не обидит, защитит от любой беды.
Однажды тёплым летним вечером они втроём сидели на высоком берегу Чёрного озера. Солнце медленно, величественно садилось за дальний лес, золотя верхушки вековых сосен, вода горела алым, розовым, золотым, и над засыпающим лесом плыла густая, прозрачная тишина, изредка нарушаемая только птичьими голосами да редким, звонким плеском жирующей рыбы.
Ванечка возился в тёплом песке у самой воды, сосредоточенно строил затейливый замок из камешков и ракушек. Устинья сидела, удобно положив голову на широкое плечо Савелия, и с безграничной любовью смотрела на сына.
— Счастливый? — тихо спросила она.
— Счастливый, — просто ответил Савелий, и в этом коротком слове было столько, сколько не выскажешь и в долгой речи. — А ты?
— Я очень счастливая, — прошептала она, прижимаясь к нему ещё теснее. — Я как в раю живу, Савелий. Рядом с тобой, с Ванечкой, с тем, кто скоро родится. У меня есть всё, что нужно человеку для счастья.
Он молча поцеловал её в висок, пахнущий летними травами. И они долго-долго сидели так, молча, прижавшись друг к другу, глядя, как медленно угасает за лесом багровый закат.
Ванечка, наигравшись, подбежал к ним, мокрый, перепачканный в песке, счастливый.
— Мама, папа, глядите, какую я ракушку нашёл! — закричал он звонко, протягивая им маленькую, перламутровую, нежную ракушку.
Устинья взяла её в ладони, бережно, как великую драгоценность, повертела, улыбнулась.
— Красивая, Ванечка, — сказала она, прижимая ракушку к груди. — Такая же красивая, как ты сам. Как мы все.
И солнце медленно, нехотя, опустилось за тёмный лес, оставив на небе нежный, розовый отблеск и твёрдое обещание нового, ещё более счастливого дня. Дня, который они встретят все вместе. Теперь уже навсегда.
________________________________________
Конец