Тайна омута, раздвоенного тополя и бабушкиного компаса

Dans votre maison, c’est comme si vous étiez en train de dormir dans les tuyaux, à l’intérieur de la ville, allez à votre grand magasin. службу, Il y a des gens dans ce quartier, ils vous ont aidé et ils ont posté leur poste, ils sont probablement dans les postes les plus proches. Les lèvres des gens les plus connus sont: ils ont parlé de leurs services, de leur budget, de ce qui figure dans le calendrier et de chaque nouvelle journée. июня, а не его душный, вязкий конец. Pour une raison inattendue, je me suis rendu compte que mon rêve était de le faire. Mon bâtiment a été entièrement conçu et j’ai pu créer un océan en particulier, ce que j’ai prévu de faire pour chacun de nous.

Je suis en train de travailler avec mon tropique idéal chez moi, chez Glas. Je n’ai pas trouvé de produits de boulangerie en plein air dans mon magasin, et mes vêtements se sont précipités vers moi, je suis en train de faire des voyages et puh одуванчиков. Le tuflej est en plein air dans votre chambre à coucher, près de chez vous, et vous n’aurez pas à vous soucier de la vie. рваная дыра, откуда предательски выглядывал большой палец.

— Ксюшка! — раздался с крыльца нашего дома громоподобный оклик бабушки Клавдии Сергеевны. — Ты куда рванула, реактивный снаряд? Et je ne peux que prouver que vous êtes là !

— Eh bien, bébé ! Водомерок считать! — j’ai dit en passant, que tu es occupé avec l’étoile bleue, et que Rose Gustave, comme elle l’a fait, est en colère.

Я отлично знала, что сейчас за моей спиной произойдёт. Бабушка, повздыхав о моём сорванцовском воспитании, непременно снимет с верхней полки буфета нашу главную семейную реликвию — латунный полевой компас. Размером с бабушкину ладонь, тяжеленький, с чуть поцарапанным стеклом и выгравированной на задней крышке надписью: «Геологоразведочная партия № 4. Леонтьеву П.С.». Это был подарок не на день рождения и не на Новый год. Это была память о деде Петре, который ушёл в очередную экспедицию за Полярный круг, когда моя мама ещё даже в школу не ходила, да так и сгинул в тех бескрайних белых просторах. Вестей от него не было ровно сорок лет. Ни похоронки, ни письма. Бабушка до сих пор, ложась спать, иногда глядела в окно на северную звезду и шептала что-то одними губами.

Раньше компас этот лежал на дне большого дедова походного сундука, заваленный старыми картами и образцами каменной породы, и бабушка запрещала к нему прикасаться. Но три года назад, в ночь на Ивана Купалу, случилась беда: пьяный сосед-тракторист уснул с непотушенной папиросой на сеновале. Огонь перекинулся на наш сарай, а с него — на дом. Пожарная машина из райцентра ехала два часа и успела только на пепелище. Сгорело всё: фотографии, письма, мебель, дедовы награды. И тот самый сундук с картами превратился в горстку золы. Бабушка, стоявшая на пепелище с прямой, как жердь, спиной, молчала целую неделю.

А компас уцелел чудом. Месяцем ранее бабушка достала его, чтобы показать мне, как определять стороны света, да так и забыла в сарае, в ящике с садовым инструментом. Когда рушились стропила и всё вокруг пожирал огонь, латунь только чуть закоптилась, но стекло не лопнуло, и стрелка продолжала уверенно указывать на север. С тех пор бабушка носила его в кармане фартука, когда работала в огороде, а по вечерам ставила на подоконник, ловя лунный свет. Она говорила, что это единственная ниточка, которая связывает деда с нашим миром. Что пока стрелка движется, его душа помнит дорогу домой.

Сегодня бабушка вышла за мной следом на берег реки, которую все местные называли Светлой, хотя на самом деле она была тёмной и таинственной, особенно у поворота, где вода подмыла корни вековых вётел и образовала тот самый омут. В руках у бабушки была плетёная корзина с недоплетённым кружевом и наш компас на старом витом шнурке.

— Держи, штурман дальнего плавания, — сказала она, протягивая мне тяжёлый кругляш. — Только не утопи, ради бога. Ты в прошлый раз хотела проверить, плавает ли он, так у меня чуть сердце не остановилось.

Я с благоговением приняла компас. Игра началась. В моём воображении старые мостки, уходящие в реку, превратились в капитанский мостик бригантины, а сам омут — в Бермудский треугольник. Правда, по сценарию компас у меня исполнял роль не прибора навигации, а зачарованного артефакта, который может найти дорогу к затонувшим сокровищам. Я размахивала им на шнурке, как матросской рындо-булинем, и он описывал в воздухе сверкающие круги.

Обычно всё было отработано: я бросала компас под углом, он планировал над мелководьем и мягко шлёпался в тёплую воду у берега, где я, вздымая фонтаны брызг, сразу же его вылавливала. Бабушка в это время сидела на замшелом валуне и командовала: «Лево руля, Ксюха! Не топи артефакт, а то вахту сдам!». Но в этот раз в наши планы вмешался августовский суховей. Налетевший порыв ветра, пахнущий полынью и дальним дождём, подхватил компас в тот самый момент, когда он слетел с моей ладони. Он не просто плюхнулся в воду, он, словно живая птица, метнулся против солнца, и шнурок, описав дугу, исчез в самой середине омута.

Раздался глухой, страшный звук «бульк». Тишина. Секунда, другая, третья… Расходящиеся круги становились всё шире, стирая с поверхности воды отражение облака. Я окаменела. В голове билась одна только мысль: «Я потеряла деда. Я потеряла его во второй раз. Теперь уже навсегда». Сердце рухнуло куда-то в пятки, а горло перехватило сухой спазмой. Я не могла даже закричать.

— Ба… — выдохнула я, и голос мой был похож на скрип рассохшегося дерева. — Бабуль, он того… в бездну ушёл. Якорь ему на шею… Я же обещала!

Бабушка медленно поднялась со своего камня. Она не ахнула, не всплеснула руками. Она только очень внимательно посмотрела на воду, а потом перевела взгляд на меня. Это был тот самый взгляд, который появился у неё, когда мы, разбирая пепелище, нашли обуглившийся остов швейной машинки. Взгляд человека, который готов сражаться с судьбой, даже если у неё в рукаве одни козыри, а у тебя в запасе — только характер.

Она подошла к мосткам, тяжело ступая по скрипучим доскам босыми ногами. На мгновение замерла, глядя на тёмную глубь, где колыхались длинные пряди водорослей. Затем она стянула с головы ситцевый платок, аккуратно сложила его и сунула в мою корзину с кружевом. Следом отправились её любимые янтарные бусы, которые она никогда не снимала. Она осталась в простом тёмно-синем сатиновом платье в белый горошек.

— Значит так, юнга, — сказала она, и уголки её губ дрогнули в какой-то отчаянной, лихой улыбке. — Я в молодости не только крестиком вышивала, но и нормы по плаванию сдавала, с вышки прыгала, как миленькая. И забыла я побольше твоего, пока ты ещё под стол пешком ходила. Подержи-ка мои причиндалы! Командуй наводкой, да не хнычь. Слезами горю не поможешь. Тут точный расчёт нужен.

— Бабуль, ты с ума сошла! — взмолилась я, вцепившись в её тёплую, сухую ладонь. — Там же омут, там водяной живёт, так пацаны говорят! Там за корягами и дна не достать!

— Водяной? — хмыкнула бабушка, ступая в воду и даже не охнув от прохлады. — Отлично. Будет свидетелем нашего спасательного мероприятия. Небось заскучал там на дне, а тут мы с представлением. Говори, куда смотреть, Ксения. Какой ориентир?

Она заходила в реку решительно, не оглядываясь, не пробуя дно ногой. Вода достигала колен, потом бёдер. Тёмная ткань платья набухла и разошлась вокруг неё колоколом. Я металась по мосткам, чуть не плача от ужаса и собственной беспомощности.

— Левее! — крикнула я, заметив, что ветер всё же сдвинул ряску. — Нет, стой! Прямо! Видишь, старый тополь в воде отражается, раздвоенной макушкой? Вот ровно от её вершины на три сажени к середине! Там вода чуть светлее!

— Принято, штурман, — глухо сказала бабушка. Глубина резко упала, она погрузилась по плечи. — Значит, так, Ксюша. Если я через минуту не вынырну, беги к дяде Коле на пасеку, пусть сеть тащит. Но я-то вынырну. Мне без Петра домой возвращаться нельзя, поняла?

Она глубоко вдохнула, зажала нос пальцами и ушла под воду. Вертикально, как поплавок, без лишних всплесков. Время остановилось. Прошла вечность. Я кусала губы до металлического привкуса крови. Стрекоза села мне на плечо и смотрела на воду вместе со мной. Воздух звенел. Казалось, даже ветер стих, наблюдая за происходящим. Я знала, что бабушка там, в темноте, на ощупь ползает по илистому дну, обдирая руки о коряги. Вдруг поверхность воды вспучилась, и с шумом, брызгами и выдохом показалась бабушкина голова. Она отфыркивалась и ловила ртом воздух, но руки выставила над водой, показывая их пустыми.

— Пусто! — выдохнула она. — Там ил мягкий, как перина, всё засасывает. Но я угол помню. Дай ещё попытку!

— Не надо! — заорала я, но она уже набрала воздуха и ушла обратно в глубину. Её спина в синем платье мелькнула, как большая рыба, и исчезла в зелёном сумраке. Прошло, наверное, полторы минуты. Я всерьёз уже прикидывала, как бежать за подмогой, проклиная себя за то, что вообще взяла сегодня в руки эту семейную реликвию. И тут из воды, прямо из глубины, показался свет. Сначала я не поняла, но потом сообразила: бабушка запуталась рукой в шнурок и вытаскивает компас, а солнце ударило в стекло, и блик, как зайчик от зеркальца, метнулся в небо.

Она вынырнула с таким шумом, будто выплеснула саму себя из реки. В высоко поднятой руке, на мокром витом шнурке, вращался и искрился каплями латунный компас. Стрелка в нём бешено металась, ловя новое положение, бабушка кашляла и смеялась одновременно, а с её пальцев стекала речная тина.

— Достала, родненького! — хрипло крикнула она, задыхаясь, но торжествуя. — Снимай трофей, старпом! Живучий, хоть сейчас в музей сдавай, зараза такая!

Я легла на мокрые доски, рискуя сама кувырнуться в воду, и двумя руками ухватилась за шнурок. Компас оказался на удивление тяжёлым и холодным, но совершенно целым. Ни царапины, ни трещины. Он блестел, как новый. Я помогла бабушке взобраться на мостки. Она села, тяжело дыша, свесив ноги в воду. С её косы текло ручьём, платье облепило тело, а в волосах застрял крошечный речной цветочек — кубышка.

— Ну, что я говорила? — сказала она, переводя дух и принимаясь вытирать компас о сухой край моей же собственной футболки, которую я тут же стащила через голову. — В подводном царстве погостили, пора и в небесную канцелярию возвращаться. Слышь, Пётр Степаныч? Не дождётесь! Будет твой прибор ещё служить правнукам.

— Я думала, ты больше не выплывешь, — прошептала я, дрожа всем телом, хотя воздух был ещё жарким. — Я думала, я и тебя потеряла, и деда.

— Глупости, — бабушка шмыгнула носом и убрала мокрую прядь волос с моего лба. — Женщины нашего рода в омутах не тонут. У нас отрицательная плавучесть на слёзы, но положительная — на упрямство. Пока я помню, куда компас показывает, я всегда вернусь.

Мы выползли на берег, мокрые и счастливые. Бабушка тяжело опустилась на траву, растянулась и уставилась в высокое небо, по которому тянулись лёгкие, как паутинка, облака. Компас лежал у неё на животе и мерно тикал, словно живое сердце. Я сидела рядом и смотрела на её натруженные, морщинистые руки с голубыми венками вен, на обломанные ногти. Эти руки спасли меня в коклюше, эти руки перекопали гектары огорода, эти руки сложили новую печь на пепелище, и эти же руки теперь выудили из чёрной бездны нашу надежду.

— Бабуль, а ты как нашла его там, в иле? — спросила я тихо. — Там же ничего не видно.

— А я не глазами искала, — ответила она, закрыв веки. — Я душу позвала. Сказала: «Петь, ну-ка подсвети, где тут у тебя хозяйство лежит, сколько можно в прятки играть». И тут рука сама собой на что-то твёрдое наткнулась. Видимо, не хочет он ещё на Север уходить. Он тут, Ксюша. Он всегда тут, с нами.

Мы пролежали так, наверное, час. Солнце высушило бабушкино платье, только на подоле осталась белая соляная кайма. Где-то над нами в листве вётлы свистела иволга. Я рассматривала компас. Оказывается, я раньше и не замечала, что на его обратной стороне, кроме гравировки, есть крошечная, почти стёртая временем царапина в виде звезды.

Вдруг бабушка приподнялась на локте и критически оглядела мои босые ноги. Одна моя туфля с разорванным носом сиротливо лежала на краю мостков, вторая валялась в лебеде.

— А подать-ка сюда, мадам, ваш вездеходный экипаж, — бабушка щёлкнула пальцами. — И верёвку давай. Ту, что я для подвязки помидоров брала.

Я быстро сгоняла на мостки и принесла остатки обуви. Бабушка жестом заправского сапожника потребовала у меня мой марлевый сарафанный поясок, который я завязывала бантом на спине. Недолго думая, она продела поясок сквозь дыру в парусине, несколькими ловкими узлами стянула его вокруг моей щиколотки и завязала такой пышный бант, что любая институтка позавидовала бы.

— Ну вот! — она удовлетворённо хлопнула меня по коленке. — Чем тебе не бальное платье? А обувь — последний писк заручьевской моды. Называется «Вечерний Париж на босу ногу». Дома сядем, я тебе ремешок с ножной швейной машинки приспособлю, крепче фабричного будет. Век не сносишь.

Я поднялась на ноги и сделала пробный шаг. Бант был похож на огромную бабочку, которая присела отдохнуть на мою смуглую от загара ногу. Я сделала ещё шаг, и бабочка весело запорхала. Бабушка засмеялась молодым, заливистым смехом.

— А ты ещё круче ныряешь, чем тот спасатель Малибу, — сказала я, помогая бабушке подняться с травы. — Честное пионерское. Тебе в кино сниматься надо.

— «Malibou»? — переспросила она, отжимая косу. — Eh bien, Milan, c’est justement pour toi, pour Leontьевых, en crovie. Je ne veux pas le faire, et l’eau est là, et je vais le faire. Je suis content. Qu’est-ce qui est arrivé à la maison ? Je pense qu’il y a beaucoup de choses à faire, car je peux vous dire que vous avez votre eau en cours de route. Dans l’entreprise, il n’y a pas de «eau» que je connaisse. C’est un budget pour toi. Tayna омута и раздвоенного тополя.

Je me suis dit que c’était tout ce que je faisais pour le cinéma et le cinéma. Je me suis rendu compte qu’il y avait un jour à la veille du jour où vous étiez en train de faire le tour du monde perse. Солнце клонилось к закату, окрашивая Заручевье в густой медовый цвет. Dans une certaine mesure, il n’y a pas de boussole, chaque fois qu’il y a des eaux usées, un autre a dû aller à la chasse. Mon sens est grand, c’est vrai et je reçois. Le père de Nicolas ne s’est jamais rendu chez son commandant général, mais il s’est rendu compte qu’il était à ce moment-là — . pologne сборе. Потому что память — она не горит в пожаре и не тонет в омуте. Il s’agit bien d’un voyage en voiture, d’une course à pied avec plusieurs mois, avant que le cours ne soit facile à réaliser.