Дорога домой, выложенная своими руками

La dame Stephane Iliča Vitrová, qui s’est occupée de lui, a déclaré qu’elle était dans un collège de promotion. Полозья визгнули, Чалка рванула, вытянула воз и снова пошла шагом, мотая сухой головой.

— Степан Ильич, гляди-ка, с победой! — Крикнул с обочины Венька Смирнов, сплёвывая шелуху от семечек в ладонь. — Аль не признал? Арестовал кого, али как?

Les résultats ne sont pas encore valables. Il y a beaucoup de gens qui se sont rendus compte que Chalku. Bien sûr, il y a beaucoup de monde, il y a de l’eau et du temps, comme de l’eau dans les toilettes.

— Кого надо — спас. Vous pensez que c’est le cas. Il n’y a pas de seconde.

Il s’est produit en collaboration avec la télévision locale. Mais, pour l’épine dorsale de Vétrova, dans sa situation actuelle, le tulupom de l’État est composé de : femmes et rebelles. Baba, chaud et assis sur le plateau gris, comme Emela Tonkoe, ne s’est pas rendu compte qu’il s’agissait d’un appartement en plein air et d’une boutique en ligne. vertéla головой, как воробей на морозе, пытаясь разглядеть деревню.

Венька вздохнул. Euh, vraiment. На станции сейчас этих амнистированных — тьма тьмущая. Il y a des individus à Magadana, avec le Dalinien, en Mongolie. Едут в никуда. La maison et les gens ont des repas avec de la nourriture et de la nourriture. La plupart des femmes travaillent dans leur maison — c’est dans les robots, c’est dans les femmes, et c’est comme ça, pour le thé. Но бабёнка-то у Ветрова совсем доходяга, а девчонка — одна морока. Est-ce que tu es en train de le faire ?

За неделю до этого, на захламлённом перроне узловой станции, Анна впервые за долгие годы почувствовала, что сил больше нет. Не физических — тех, что позволяли таскать вёдра и мёрзнуть в бараках, — а тех, внутренних, что заставляли просыпаться по утрам.

Она возвращалась в Ленинград. Там, в мыслях, её ждал дом. Но разумом она понимала: дома нет. В сорок третьем, когда их эвакуировали, пришло известие — бомба попала в их дом на Десятой Красноармейской. Матери, отца-генерала, брата Коли уже не было в живых. Осталась только дочь, Варя.

Варя родилась в эвакуации, за Уралом, у тётки Липы. Муж Анны, лейтенант Плетнёв, погиб в сорок третьем, так и не узнав, что у него дочь. А потом был суд. Страшный, несправедливый суд за горсть подсолнечных семечек, собранных в брошенном вагоне, чтобы накормить голодную дочь. Десять лет. Тюрьма в Твери, где у неё отобрали Варю и отдали в детдом. Тётка Липа умерла в больнице по дороге. А потом — поселение, работа учителем, бесконечные письма, чтобы вернуть дочь.

Их отпустили в пятьдесят третьем, по амнистии. Всех, кто выжил. И они поехали. В поезде их обокрали. Деньги, зашитые в подкладку платья, исчезли, когда Анна задремала, прижав к себе Варю. Она проснулась от собственного крика.

Теперь они сидели на этом вокзале. Денег нет. Ехать не на что. Живот, который болел у неё с детства, скрутило спазмом. Анна сидела, сжавшись в комок, на лавке, в своём тонком пальтишке, и смотрела в одну точку.

Варя не плакала. Она давно привыкла, что мама иногда болеет. Она деловито ходила по вокзалу, подходя к пассажирам. Она не просила, она объясняла.

— Здравствуйте. У нас с мамой случилась неприятность. Нас обокрали в поезде, и мы застряли тут по пути в Ленинград. Моя мама — учительница, а мой папа — героически погиб на фронте. Не могли бы вы нам помочь кусочком хлеба?

Ей подавали. Кто яйцо, кто яблоко, кто копеечку.

Так она подошла к мужику, сидевшему на телеге с мешками. Бородатый, с жёлтыми зубами, он не дал ничего, а велел показать мать.

Варя привела его к Анне. Женщина, скрючившись, сидела, обхватив руками колени, и слёзы катились по её впалым щекам. Она даже не подняла головы.

Степан Ильич Ветров смотрел на эту картину и чувствовал, как внутри него что-то переворачивается. Он многое повидал. Колчаковский каратель — так шептались за его спиной в деревне. Тридцать восьмой, ссылка, лесоповал, война в тыловых частях, медаль за то, что вытащил раненого лейтенанта из горящей цистерны. Он привык к смерти и грязи. Но эта девочка с красным платочком и её умирающая мать…

— Ладно, — буркнул он. — Чего сидишь-то, помираешь? Уехать всегда успеешь. Поехали. До деревни довезу. Перекантуетесь. А там видно будет.

Он не ждал благодарности. Он просто взял у Вари из рук тощий узелок и кивнул на телегу.

Ветров жил один. Изба его была крепкой, но неухоженной. Пахло кислой капустой, махоркой и запустением. Женской руки тут не было давно, с тех пор как умерла мать ещё до войны.

Анна, перемогая боль, взялась за дела. Она стирала в ледяной воде, топила печь, чистила хлев. Варя помогала, таскала воду, ухаживала за курами.

Ветров наблюдал за ними исподлобья. Молчаливая баба, работящая, хоть и доходяга. Девка — говорливая, смышлёная. Всё пыталась его расспрашивать, откуда у него шрамы на руке, да был ли он на войне. Он отмалчивался.

Однажды ночью он позвал Анну к себе. Не то чтобы хотел, просто так было заведено. Баба при мужике — значит, делит с ним постель. Анна побледнела, отшатнулась к стене.

— Нет, Степан Ильич. Не надо. Не могу я так. Простите, Христа ради.

Он ждал истерики, крика. Но она просто стояла, опустив голову, и по щекам её текли слёзы. В них не было страха перед ним, была только усталость и какая-то древняя, вселенская скорбь.

Ветров крякнул, махнул рукой и полез на печку. С тех пор он к ней не прикасался. Только ворчал на Варю за её болтовню, но как-то беззлобно.

— Опять язык распустила? — гаркал он, а сам незаметно пододвигал к ней миску с горячей картошкой поближе.

Часть вторая. Своя ноша
Зима выдалась лютая. Метели замели деревню по самые крыши. Ветров уезжал на станцию, промышлял извозом, а Варя с матерью оставались вдвоём. Анна всё чаще лежала, прижимая руки к животу. Лицо её стало совсем прозрачным, и Варя боялась до неё дотрагиваться, словно боялась сломать.

Соседка, Дарья Матвеевна, бабка шустрая и языкастая, зашла как-то проведать. Увидела, как Варя, укутанная в огромную отцовскую фуфайку, полведра воды от колодца тащит, и всплеснула руками.

— Ирод! Эксплуататор! — запричитала она, имея в виду Ветрова. — Совсем девчонку заездил!

Но Варя вступилась за него:

— Что вы, бабушка! Дядя Степан не злой. Он просто… он несчастный. У него мама умерла, и на войне страшно было. Он добрый, просто стесняется.

Дарья Матвеевна только головой покачала. Ребёнок, а видит вон как. Мужик-то, видать, и правда не зверь, коль такое дитё его защищает.

С Гришей, внуком Дарьи Матвеевны, Варя подружилась быстро. Он сначала дичился: больно грамотная, слова говорит, как по писаному. «Не чейная, а чья», «благодарю». А потом привык. Возила его бабка за шесть вёрст в школу, и Гришка частенько забегал к Варьке — то воды помочь натаскать, то книжку почитать.

— Ты чего в школу не ходишь? — спросил он как-то.

— Мама болеет. Да и одеть нечего. Но я и так много знаю. Меня мама учила.

Гришка смотрел на её острые локти, торчащие из залатанной кофты, на тонкую шею и думал: «Вот ведь жизнь».

Анна слегла в начале февраля. Ветров, вернувшись со станции, застал Варю сидящей на полу рядом с лежанкой. Девочка не плакала, она просто гладила мамину руку и что-то шептала.

Ветров, не говоря ни слова, бросил мешок, закутал Анну в тулуп и повёз в районную больницу. Варю оставил у Дарьи Матвеевны.

Через три дня он вернулся один. Зашёл в избу, постоял, глядя на пустую лежанку, потом прошёл в угол, где стояли Варины вещи — стопка аккуратно сложенных тряпочек. Он взял в руки красный платок, который она носила на вокзале, и вдруг с силой скомкал его в кулаке.

Варя всё поняла без слов, когда увидела его лицо. Она не закричала. Она подошла к нему, маленькая, в огромных валенках, и уткнулась лбом ему в живот. Ветров стоял неподвижно, потом медленно, неуклюже, опустил свою тяжёлую ладонь ей на макушку.

— Мамку завтра привезут, — хрипло сказал он. — Похороним.

Варя молчала. И он молчал. Так они и стояли посреди холодной избы, два одиночества, прижавшиеся друг к другу.

После похорон Варя долго не могла прийти в себя. Она замолчала, перестала бегать к Гришке, целыми днями сидела на печи, уставившись в одну точку. Ветров не знал, что делать. Он варил ей кашу, совал хлеб с салом, она брала, но не ела.

Однажды он открыл сундук, на котором висел тяжёлый замок. Варя, слезшая с печи попить воды, замерла. В сундуке лежало добро: кусок хрома на сапоги, отрез сукна, связка заячьих шкурок, женские сапоги-бутики на фасоне.

— Это чего? — спросила Варя шёпотом.

— Копилось, — буркнул Ветров. — Матери твоей не показал. Думал, пригодится. А теперь… тебе пригодится.

Он достал сапоги, протянул ей.

— Мерь. В школу осенью пойдёшь. Должна ты учиться.

Варя посмотрела на сапоги, на Ветрова и вдруг спросила:

— А вы, дядя Степан, кем мне теперь приходитесь?

Ветров крякнул, отвёл глаза.

— Кем, кем… Дедом, наверное. Или отцом. Зови, как хочешь.

— Отцом, — твердо сказала Варя. — Вы теперь мой отец. Мама бы хотела.

Ветров ничего не ответил. Он просто закрыл сундук и пошёл во двор колоть дрова. Но Варя заметила, что руки у него дрожат, когда он брал топор.

Часть третья. Клавдия и другие
Весной Ветров привёз в дом Клавдию. Бабёнку с соседней станции, ядрёную, чернобровую, с громким голосом и цепкими глазами. Варя сразу её невзлюбила, хотя виду не показывала.

Клавдия оглядела избу, покосилась на Варю.

— Это что за пигалица? — спросила она Ветрова, будто Вари в комнате не было.

— Дочь моя, — отрезал Ветров.

Клавдия хмыкнула, но спорить не стала.

С её появлением жизнь Вари превратилась в ад. Клавдия командовала, заставляла переделывать работу по три раза, прятала еду. Варя терпела. Она знала: Ветрову нужна баба. Ей было его жалко. Но однажды Клавдия ударила Варю по рукам, когда та полезла за хлебом. Просто так, для острастки.

Варя не заплакала. Она посмотрела на Клавдию долгим, взрослым взглядом и вышла из избы. Вечером приехал Ветров. Клавдия нажаловалась, что девка неслухмяная, что хлеб тырит.

Ветров посмотрел на Варю. Она стояла у порога, сжав губы, и молчала.

— Клавдия, — тихо сказал Ветров. — Собери-ка свои манатки. Завтра отвезу тебя обратно.

— Чего?! — взвилась Клавдия. — Да ты, старый пень, из-за сопливой девки? Да я на тебя… Да я…

— Собирай, — повторил Ветров, и в голосе его зазвенела сталь. — Девку мою тронула — и собирай. Сказал же, дочь.

Клавдия уехала. А Варя, оставшись с ним наедине, вдруг разревелась в голос. Ветров не утешал. Он просто сел рядом и положил свою тяжёлую ладонь на её вздрагивающее плечо.

— Ничего, — сказал он. — Прорвёмся.

В школу Варя пошла осенью. В сапогах-бутиках, перешитом из суконного отреза пальто и с сумкой, сшитой Ветровым из старой плащ-палатки. Учителя сразу отметили её острый ум и грамотную речь. А дети дразнили. «Ленинградка», «нищенка», «колчаковское отродье».

Особенно старалась Гелька Сазонова. Её деда когда-то расстреляли красные, и в деревне ходили слухи, что Ветров служил у Колчака. Гелька натравила на Варю всю школу. Однажды после уроков они подкараулили Варю и Гришку, который теперь всегда её провожал. Гелька кинулась на Варю, повалила в снег и принялась дубасить.

Варя не кричала. Она сжалась в комок и терпела, пока не подоспел Гришка с другом. Они разогнали обидчиков. Варя поднялась, отряхнулась. Из разбитой губы текла кровь.

— За что они? — спросила она тихо. — Ведь я им ничего плохого не сделала.

Гришка смотрел на неё и не находил слов. А она вдруг добавила:

— Спасибо, Гриша. Ты настоящий друг.

В ту же ночь у Сазоновых загорелся сеновал. Сгорело полстога сена. Говорили, самовозгорание. Но Варя, лёжа на печи, слышала, как Ветров ворочался на своей кровати и бормотал что-то в темноту. Она улыбнулась и прикрыла глаза.

Часть четвёртая. Письмо
Весной, на Пасху, Ветров достал из того самого сундука пожелтевший конверт и протянул Варе.

— От матери. Хранил. Думал, подрастёшь — отдам.

Варя взяла письмо дрожащими руками. Оно было написано химическим карандашом, буквы расплылись, но мамин почерк был узнаваем. Она читала и плакала.

«Дорогая моя Вероника… Хочу, чтоб не забыла ты, откуда твой род. Ты из Ленинграда… Дед твой генерал-майор…»

Далее шёл адрес разрушенного дома на 10-й Красноармейской и адрес дальней родни на Боровой.

— Вот, значит, где мой дом, — прошептала Варя, прижимая письмо к груди.

Ветров сидел за столом, нахмурившись. Он понял: девка теперь не успокоится, пока туда не съездит. И впервые за долгое время ему стало страшно. Не за себя. За неё.

Время шло. Варя училась, помогала по хозяйству. Гришка закончил семилетку и уехал в Красноярск, в училище. Они переписывались. Он писал корявые, но искренние письма о своей тоске, она отвечала длинными посланиями о книгах и Ленинграде.

В 1957 году Варю приняли в комсомол. Она стояла перед комиссией, прямая, как струна, и чётко отвечала на вопросы про Устав, про то, кто написал «Павший кирпич». Про судимость матери она не скрывала, предъявила справку, которую Кузьмич для неё выправил. Её приняли.

Ветров посмотрел на красную книжечку и только крякнул:

— Комсомолка… Ну-ну.

Варя видела, что он гордится. Просто не умеет показать.

Часть пятая. Дорога
Вопрос об отъезде в Ленинград вставал всё острее. Варя прочитала мамино письмо сотни раз. Она должна была найти эту дачу, о которой мама рассказывала, этого дядю Борю, который, может быть, жив.

Ветров сначала и слушать не хотел.

— Куда поедешь? Одна? Дура! Там народищу — тьма, потеряешься!

Но Варя была упряма. Она копила деньги, работала на ферме летом, вязала снопы, доила коров. Она молчала, но Ветров чувствовал: если не отпустит, уйдёт сама, тайком.

В конце концов он сдался.

— Ладно, — сказал он как-то вечером, не глядя на неё. — С тобой поеду.

Варя ахнула и бросилась ему на шею.

— Да погоди ты, — заворчал он, но руку с её плеча не убрал. — Билеты, грит, дорогие… Эх, пропади всё пропадом.

Они уезжали в июле. Гришка примчался с полей, чумазый, усталый. Он шёл рядом с телегой до самой околицы. Варя махала ему рукой, пока телега не скрылась за холмом. А он всё стоял и смотрел вслед, сжимая в кулаке её последнее письмо.

В поезде Варя смотрела в окно на проплывающие леса и поля, на Уральские горы, на города. Ветров хмуро жевал сало, поглядывал на попутчиков. В их купе ехала интеллигентная женщина, Соня, худая, с добрыми глазами и нервными пальцами. Она рассказала, что потеряла в блокаду мужа и дочь, осталась совсем одна.

Варя слушала её и чувствовала странную связь. У этой женщины тоже никого не осталось. Как и у них с Ветровым.

Соня подарила Варе на прощание шёлковый платок.

Часть шестая. Ленинград
Ленинград ошеломил. Грохот трамваев, зеркальные витрины, толпы людей, гранит набережных. Ветров чувствовал себя неуютно в своей косоворотке и кирзовых сапогах. Он то и дело хватался за чемодан, боясь, что сопрут.

Варя, наоборот, ловила каждый миг. Она читала названия улиц, вдыхала воздух Невы, смотрела на разводные мосты.

Они долго искали дом на 10-й Красноармейской. На его месте стояло новое здание. Варя расспрашивала старушек во дворах, но никто ничего не знал. На Боровой их ждала похожая история: в квартире, где жили мамины родственники, теперь была совсем другая семья. Их поселили после войны. Женщина, открывшая дверь, испуганно смотрела на бородатого Ветрова.

— Ой, не знаю я ничего. Мы тут с сорок шестого. А тех, кто жил, не знаем. Погибли, наверное.

Варя чувствовала, как рушится её мир. Глаза защипало. Ветров, глядя на неё, вдруг достал из чемодана банку мёда и сунул женщине.

— Держи. Не бойся. Мы пойдём.

Они сидели на скамейке на набережной Мойки, и Варя плакала, уткнувшись в рукав Ветрова. Он молча гладил её по голове своей шершавой ладонью.

— Справочное, — вдруг сказал он. — Завтра пойдём в справочное. Не реви.

В справочном Варя опять получила отказ: нужных людей в базе не было. Но Ветров, шаркнув ногой, подошёл к окошку сам.

— Девушка, а не подскажете ли, где мне найти Воронцова Павла Андреевича, 1916 года рождения, ленинградца?

Девушка полистала пухлый том, назвала адрес на Васильевском острове.

— А кто это? — удивилась Варя.

— Командир, — коротко ответил Ветров. — Тот, которого я из огня вытащил.

Павел Андреевич Воронцов, седой, подтянутый, с добрым лицом, встретил их как родных. Он обнял Ветрова, чуть не плача.

— Степан! Живой, чертяка! А я уж думал, не свидимся! — он оглядел Варю. — А это кто? Дочка?

Ветров кивнул. Варя улыбнулась.

Воронцовы жили в просторной квартире с высокими потолками, книгами и телевизором. Нина Петровна, его жена, сразу засуетилась, накрыла на стол. Варя смотрела на всё это великолепие и чувствовала себя героиней книжки.

Они прожили у Воронцовых несколько дней. Павел Андреевич возил их в Эрмитаж, в Петергоф, катали на катере по Неве. Ветров морщился, но видно было, что ему нравится.

А Нина Петровна, узнав историю Вари, взялась за дело. Она звонила, писала запросы, искала. И однажды вечером, сияющая, объявила:

— Вероника! Мы нашли твою родственницу. Соня Майорова. Та, что с Боровой. Её после войны переселили на другую квартиру. Она жива!

Часть седьмая. Дача
Соня оказалась той самой женщиной из поезда. Они узнали друг друга и обнялись на пороге её маленькой комнаты в коммуналке. Соня выглядела ещё более осунувшейся и бедной, чем тогда в поезде.

— А я всё думала, думала о вас, — повторяла она. — И вот… Вероника, значит. Дочка Гали.

Она рассказала, что её дочь Люся и внук Бориска погибли в том самом эшелоне, а муж не перенёс потери. Осталась она одна.

— А Боря? — спросила Варя. — Брат мамин?

— Боря? — Соня всплеснула руками. — Так он жив! Жив! Он ищет вас! Он после войны вернулся, женился, живёт под Выборгом, на заводе работает. У него дача есть, бывшая генеральская, Киреевых. Та самая, про которую твоя мама рассказывала!

Варя задохнулась от счастья. Ветров, сидевший в углу на табуретке, смотрел на неё и чувствовал, как что-то обрывается внутри. Нашлась родня. Теперь она уйдёт.

На дачу под Выборгом они поехали втроём: Варя, Ветров и Соня. Дом оказался именно таким, как описывала мама: двухэтажный, бирюзовый, с круглой мансардой. За забором буйствовали пионы, а с другой стороны — заросший сад.

Калитку открыла девушка в больших очках, Марина. Она подтвердила: да, это дача Киреевых. Борис Сергеевич будет только завтра.

Они ждали его на веранде, пили чай с малиной. Варя сидела как на иголках. Ветров молчал, глядя в сад. Соня нервно теребила платок.

А когда на дорожке показался высокий мужчина в военной форме, Варя выбежала ему навстречу.

Борис остановился, вглядываясь в её лицо. Потом шагнул и схватил её в охапку.

— Галя… — прошептал он. — Господи, вылитая Галя…

— Я Вероника, — всхлипнула Варя. — Дядя Боря!

Они обнялись и долго стояли так, не в силах разомкнуть объятия.

Ветров смотрел на них из окна веранды, и на душе у него было одновременно и радостно, и горько. Сделал своё дело. Можно и честь знать.

Часть восьмая. Отец
Вечером Борис устроил настоящий пир. Приехали его дети от первого брака, Вася и Миша, пришла Марина. Говорили, вспоминали, плакали и смеялись.

Ветров сидел в стороне, отнекивался от угощений. Борис подошёл к нему с рюмкой.

— Степан Ильич, спасибо тебе. За сестру мою спасибо, что не дал пропасть. За племянницу. Ты теперь для нас — родной человек. Оставайся. Работу найдём, жильё дадим.

Ветров покачал головой.

— Нет, Борис Сергеич. Я домой поеду. Там у меня хозяйство, могила… Анны могила. Присматривать надо. А Варя… она ваша теперь. Вы её не бросайте.

Ночью, когда все уснули, Варя пришла к Ветрову на сеновал, где он устроился.

— Пап, — позвала она тихо.

Он вздрогнул. Она впервые назвала его так при чужих.

— Чего не спишь?

— Пап, не уезжай. Останься. Ты же мой отец. Ты мне нужен.

Ветров молчал долго. Потом притянул её к себе и обнял.

— Эх, ты… Дурная моя. Я ж для тебя и старался, чтоб ты своё нашла. А теперь… Теперь я спокоен. А домой надо. Там душа моя. Но ты приезжай. И его привози, — он кивнул в сторону дома. — Гришку своего. Я ж вижу, как ты письма от него прячешь.

Варя улыбнулась сквозь слёзы.

Ветров уезжал через три дня. Провожали его всем миром: Борис с детьми, Варя, Соня, Марина. На перроне Варя повисла у него на шее.

— Буду писать каждый день! — шептала она. — Каждый день, пап! И на каникулы приеду! И Гришку привезу!

— Ну-ну, — ворчал он, но глаза его блестели. — Учись хорошо. Не подводи.

Поезд тронулся. Ветров стоял в тамбуре и махал рукой, пока маленькая фигурка в светлом плаще не исчезла вдали. Потом он зашёл в купе, сел и долго смотрел в окно. В кармане у него лежала записка, которую Варя сунула ему в руку на прощание. Крупными печатными буквами там было выведено: «Папа, я тебя люблю. Твоя Варя».

Он перечитал её раз десять, потом аккуратно сложил и спрятал в нагрудный карман.

Часть девятая. Дом
Вернувшись в деревню, Ветров первым делом пошёл на кладбище. Долго стоял у могилы Анны, потом присел на лавочку, которую сам же и сколотил.

— Ну вот, Анна, — сказал он вслух. — Пристроил я твою девку. У родни она, в Ленинграде. Учится. Счастливая. Ты не бойся, всё хорошо будет. Я пригляжу. И за могилкой твоей пригляжу.

Ветер шевелил траву на холмике. Где-то неподалёку запел жаворонок.

Вечером к нему зашёл Гришка. Он уже закончил училище, работал трактористом, ждал вестей от Вари.

— Ну как она там? — спросил он, пряча глаза.

— Хорошо, — ответил Ветров. — Передала тебе вот.

Он протянул Гришке конверт. Тот схватил его и, не в силах сдержаться, тут же разорвал.

— Степан Ильич! — выдохнул он, прочитав. — Она… она пишет, что дядя её, Борис, может меня в училище в Ленинграде устроить. В военное! Чтобы я офицером стал. И чтобы я… чтобы я приезжал.

Ветров усмехнулся в усы.

— Ну, раз зовёт — езжай. Дело хорошее. Офицер — это тебе не тракторист.

Гришка смотрел на него сияющими глазами.

— А вы как же? Один?

— А чего я? Я привык. Да и Соня, может, приедет. Переписываемся.

Гришка улыбнулся и вдруг спросил:

— Степан Ильич, а можно я вам письмо напишу? Чтобы вы ей передали, если что?

— Пиши, — кивнул Ветров. — Чего уж.

Осенью Гришка уехал в Ленинград. Ветров проводил его до станции. Стоял на перроне, смотрел вслед уходящему поезду и думал о том, как быстро летит время.

Казалось, только вчера он вёз в этой телеге исхудавшую женщину и бойкую девчонку в красном платочке. А сегодня у девчонки своя жизнь, вон как далеко. И парень этот, Гришка, теперь за ней поедет.

Ветров вернулся домой. В избе было чисто, прибрано. На столе лежало письмо от Сони. Она писала, что подумала и согласна приехать погостить. Что продаёт свою комнату в коммуналке. Что ей надоел городской шум, хочется тишины и сирени под окном.

Ветров перечитал письмо, хмыкнул и полез в подпол за банкой мёда. Надо бы встретить гостью как полагается.

Он вышел на крыльцо. Солнце садилось за лесом, золотя верхушки сосен. Пахло прелой листвой и дымком из соседских труб. Где-то за рекой мычала корова, созывая телят.

Ветров глубоко вздохнул. Хорошо.

Он взял топор, поправил расколотую ступеньку на крыльце. Ту самую, о которую вечно спотыкалась Варя. Починил.

Потом посмотрел на кусты сирени, посаженные весной. Прижились, разрастаются. К следующему лету зацветут.

— Ну, вот и ладно, — сказал он сам себе.

Жизнь продолжалась. И дорога домой, выложенная его собственными руками, была теперь не такой уж и пустой.

Эпилог. Письмо сто двадцать третье
Январь 1961 года. Ленинград.

Варя сидела за столом в своей комнате в общежитии. За окном падал крупный снег, и в свете уличного фонаря он казался голубоватым. На столе лежал лист бумаги и стопка фотографий.

Она писала письмо. Аккуратно, печатными буквами, чтобы отец мог прочитать без помощи Гришки.

«Здравствуй, мой дорогой папа!

Как твоё здоровье? Как там Соня? Передавай ей привет. У нас всё хорошо. Я сдала зимнюю сессию на пятёрки. Гриша тоже молодец, в училище его хвалят. Мы виделись на Новый год у дяди Бори. Он теперь совсем свой, ленинградский. Представляешь, его даже в караул у Медного всадника ставили! Он был такой важный в шинели, я чуть со смеху не лопнула.

Васька и Мишка по мне скучают. Мы с ними на каникулах в снежки играли, такую крепость построили! Жалко, тебя не было.

А ещё, папа, я была на могиле бабушки и дедушки. Их перезахоронили на Пискарёвском кладбище, там теперь большой мемориал. Дядя Боря меня свозил. Я им землю привезла, с нашей деревенской околицы, ты мне дал с собой. Помнишь, в баночке из-под мёда? Я её всю жизнь храню. Рассыпала на холмик. Трава там весной, наверное, особенно хорошо расти будет. Как у нас на маминой могилке.

Пап, я скоро приеду. Как только каникулы будут. Я соскучилась. По печке нашей соскучилась, по скрипу калитки, по запаху твоего табака. Гриша говорит, что поедет со мной. Ты не ругайся, ладно?

Целую тебя крепко-крепко.

Твоя дочь, Варя.

P.S. Соня пусть не боится, пирожков с капустой напечёт. Я уже сто лет не ела настоящих, деревенских».

Она аккуратно сложила письмо в конверт, надписала адрес: «Красноярский край, станция… деревня… Ветрову С.И.».

На последней фотографии, которую она вложила в конверт, была заснеженная набережная Невы, а на переднем плане — она сама, в новой цигейковой шубке, с Гришкой в военной форме, оба счастливые и румяные.

Lorsque vous êtes en contact, vous pouvez mettre le verre et l’afficher sur le clavier. C’est pourquoi ces sénateurs ont laissé leur vie à la petite Sibérie, dans l’état des États-Unis, qui ont contribué à leurs décisions et description Alors, que dois-je faire aujourd’hui, pour le plaisir de New York. Чтобы связать два её дома воедино. Ce que je dis: oui, oui, c’est ce que tu as à faire, ce qui est cristal et ce que tu as fait pour ta nuit.

C’est ce qui s’est passé à la fin du temps et du temps. Alors, parce que tu n’as pas réussi à le faire, notre maison a aussi ton amour et ton plaisir. Alors, si vous voulez un billet de banque pour votre argent, vous serez dans le besoin d’un homme d’affaires qui a volé votre banque. мёда от «странного деда» с тяжёлым прошлым и добрым сердцем.

Une fois que votre musulman s’est mis à l’œuvre, il a eu du soleil et s’est senti à l’aise. C’est vraiment un nouveau jour. C’est un nouveau sexe pour tout le monde. Il y a des affaires et des affaires, chaudes et inattendues, l’amour.