Жена полицая: как Агафья Ветрова человечность свою спасла

Часть первая: Дом на отшибе
В хате у Агафьи Ветровой, что стояла на самом отшибе станицы Гниловской, у самой реки, где по весне вода Il y a beaucoup de gens qui se sont rendus compte que le sol et la pierre étaient en place pendant la nuit, avec l’évacuation en cours. En décembre 2017, il y a beaucoup de gens qui ont dit qu’ils avaient des choses à faire, bien sûr, ils ont des choses à faire, Le prédécesseur de Selsovet — грузный, всегда хмурый Ермолай Лукич — постучал в её калитку. Je pense que c’est un chapeau de paille et des casquettes en acier pour votre entreprise.

— Агафья, — сказал он, не снимая шапки. — Дело есть. Государственной важности.

Agaфья, la fille de deux personnes, avec leurs amis russes, leur couronne a acheté des cadeaux, leur fille s’est rendue à leur mari et leur a parlé в сени. Il n’y a pas d’homme dans son appartement et son propre mari — ils ont trouvé leur maison dans leur appartement, comme ils l’avaient fait.

— Слушаю вас, Ермолай Лукич.

— Tu es bébé, Agasha. Votre musicien est un homme qui a beaucoup de gramo. Sami, tu es excité. — Alors j’ai dit que tu avais un chien, d’autres personnes ont écrit un script, c’est vrai que tu es un nouveau. — Coroche. Приютить надо людей. À Léningrad. Bien, Agafiya. Страшная беда. Ils sont arrivés dans leur collyre, ils ont eu un bon anniversaire. Еле вырвались. Les femmes ont deux passagers. Vous n’êtes pas à l’avant-plan, mais vous êtes arrivé.

Il y a beaucoup d’hommes dans le magasin de vêtements, qui ont trouvé leur place dans l’école, Nicolas a trouvé une place dans leur école. Alors les lampes à pétrole mettent du métal sur le mur, probablement avant le coucher.

— Горевать вместе легче, чем поодиночке, — тихо ответила она. — Ведёмте.

Alors dans son dôme, Marfa a pu, avec ses amis, mettre de grandes glaces dans sa vie privée, en s’appuyant sur l’iconographie lik. Il s’agit de: le désir de Pavel, qui n’est pas encore arrivé à l’âge, et la vie de Vanya, qui est à l’heure actuelle pour la mère юбку. Le maréchal était un homme d’affaires, à la fois puissant et intelligent, et il s’est rendu compte qu’il était temps pour lui et pour lui de vivre. Il n’y a rien à dire, comment faire ça et comment le faire. La nuit dernière, Agaфья слышала, как она плачет в подушку, et тогда молодой казачке отелось плакать вместе сней.

— Будет, Марфуша, — шептала Агафья, садясь на край её кровати и гладя по голове, словно ребёнка. —Budet. Les autres ne s’en occupent pas. Bien sûr, c’est ce que le détective a fait. C’est la même chose.

— Я без него не живу, Агаша, — всхлипывала Марфа. — Я существую. Radio non plus.

Муж Агафьи, Николай Ветров — высокий, сухощавый, с залысинами на висках и внимательными серыми глазами, — сразу нашёл подход к мальчишкам. Alors que je suis avec toi sur le terrain, j’ai vu Pavla dire des choses, et Vanjatku — tu as des connaissances sur toi. À l’école, lorsque Nicolas a étudié la littérature russe et la littérature, Pavel a été son professeur d’école et nous a appris à le faire.

— Светлая голова у парня, — говорил он Марфе за ужином. — Ему бы учиться.

— Qu’est-ce que tu fais, Nicolas ? — с тоской отвечала Марфа, помешивая ложкой в ​​миске с пустыми щами. — Voyna…

В мае, когда сады утопали в бело-розовой кипени, а воздух стоял густой и сладкий, словно парное молоко, Агафья и Николай иногда уходили в дубовую рощу за станицей. Это было их место — там они когда-то прятались от строгих глаз родителей, там он впервые поцеловал её. Агафья ложилась в высокую траву, смотрела в чистое, мирное небо и на миг забывала о войне. Николай лежал рядом, перебирая её косу.

— Кончится всё это, Агашка, — говорил он, глядя на проплывающие облака. — Прогоним гада. И заживём. Детей нарожаем. Учить их буду.

— А я рожать, — улыбалась она, прижимаясь к его плечу.

Часть вторая: Чёрный август
Август сорок второго выдался знойным и тревожным. Пыль на дорогах стояла столбом, сохла трава, а по ночам на горизонте полыхало багровое зарево — это отступали наши, взрывая за собой склады и переправы. Тишина, висевшая над станицей, была зловещей, как перед грозой.

И гроза грянула в середине сентября. На пыльной дороге, ведущей от райцентра, показались серо-зелёные коробки танков с крестами на броне. Они ползли неспешно, важно, давя гусеницами придорожные подсолнухи. Ужас ледяной волной прокатился по станице. Агафья, выскочившая на крыльцо с коромыслом, застыла, глядя на эту неотвратимую, чужую мощь. Марфа вцепилась в плечи сыновей, прижав их к себе.

— Мама, а что это за кресты? — громко спросил Ванятка. Марфа зажала ему рот ладонью.

По улице, подгоняемые прикладами, уже бежали люди. Немцы, рассыпавшись цепью, сгоняли всех к зданию сельсовета. Там, на импровизированном крыльце из двух ящиков, стоял офицер в идеально выглаженном мундире и щурился на солнце сквозь пенсне. Рядом с ним суетился переводчик — щуплый мужичонка в косоворотке.

Толпа гудела. Кто-то, не выдержав, выкрикнул:

— Гады! Фашисты проклятые!

Выстрел прозвучал сухо и буднично, словно кто-то сломал сухую ветку. Кричавший — старый плотник Демьян Чуб, — схватившись за грудь, осел на землю. Визг женщин расколол тишину. Ещё несколько выстрелов — и на землю упали ещё шестеро. Те, кто посмел роптать.

— Заткнитесь, идиоты! — прошипел кто-то сзади. — Жить хотите — молчите!

Офицер поднял руку, и воцарилась мёртвая тишина. Переводчик заговорил, сглатывая слюну:

— Герр комендант говорит, что вы, свиньи русские, должны благодарить великую Германию за освобождение от жидов и комиссаров! Кто будет работать — тот будет жить. Кто будет саботировать — тот будет уничтожен.

Из толпы выдернули семерых мужиков. Среди них был и Николай Ветров. Он обернулся на миг, встретившись глазами с Агафьей, и в этом взгляде было столько боли и отчаяния, что у неё подкосились ноги.

Остальных разогнали по домам.

Агафья и Марфа не уходили с крыльца, вглядываясь в даль. Солнце уже клонилось к закату, когда калитка наконец хлопнула. Вошёл Николай. Он был бледен, как полотно, на виске пульсировала жилка. Агафья бросилась к нему, но он отстранил её, прошёл к ведру с водой и, жадно глотая, выпил почти весь ковш.

— Коля… — прошептала Агафья. — Коля, что?

Он ничего не ответил, вышел во двор и скрылся в саду.

И тут же с соседнего двора донёсся дикий, нечеловеческий вой. Агафья выбежала за плетень. Тётка Федора, их соседка, бежала по улице, раздирая на себе кофту, и выла, выла страшно. Мимо, опустив голову, прошла Настя, доярка из их бригады. Лицо её было серым, а по щекам текли слёзы, которые она даже не пыталась вытирать.

— Настя! — окликнула её Агафья. — Что стряслось-то?

Настя подняла на неё глаза, полные такой ненависти, что Агафья отшатнулась.

— Сына тётки Федоры, Гришку… и Стёпку, и Витьку… Повесили они. На площади. За то, что отказались… А твой… — она сплюнула под ноги. — Твой, значит, согласился. На шею к фашистам полез. Полицай! — выкрикнула она и, резко развернувшись, пошла прочь.

Агафья стояла, не в силах пошевелиться. Слово «полицай» обожгло её сильнее пощёчины. Она вбежала в сад. Николай сидел на корточках под старой яблоней, обхватив голову руками.

— Коля… — голос её дрожал. — Что она мелет? Какой полицай? Ты скажи мне, что это неправда!

Он поднял голову. Глаза его были пусты, словно выжженная степь.

— Правда, Агаша, — голос его был хриплым и чужим. — Перед ними выбор был: подписать бумагу и идти в полицию или на виселицу. Я выбрал жить. Думаешь, я хочу умирать?

— Но как же… как же ты мог? — зашептала она, пятясь назад. — Ты же учитель! Ты людей учил добру! А они… они наших вешают!

— А что мне было делать, по-твоему?! — взорвался он, вскакивая. — Думаешь, я за себя одного боялся? Я за тебя боялся! За Марфу! За пацанов! Кто бы вас защитил, если б меня не стало? Игнат с Иваном тоже согласились. У них у каждого по трое детей! А председателя нашего… — он сглотнул комок в горле. — Председателя они на допросе пытали так, что он через час умер. И мы должны были смотреть на это, а потом выбирать.

Агафья убежала в хату и упала на кровать, разрыдавшись. Марфа, понявшая всё без слов, села рядом и обняла её за плечи.

— Он не хотел, Агаша, — тихо сказала она. — Его поставили перед выбором. Страшным выбором. Не суди его.

— Как я в глаза людям смотреть буду? — сквозь слёзы выдохнула Агафья. — Жена полицая…

Часть третья: Превращение
Осень тянулась долго, как похоронная песня. Николай сменил свой учительский пиджак на чёрный мундир с повязкой на рукаве. И с каждым днём Агафья замечала, как он меняется. Сначала это были мелочи — взгляд стал жёстче, улыбка исчезла с лица. Потом — грубость. Он мог накричать на Марфу за то, что она не так постелила, мог шлёпнуть Ванятку за разбитую кружку.

— Ты что делаешь, Коля? — возмутилась Агафья, когда он впервые ударил ребёнка. — Опомнись!

— Не лезь не в своё дело! — рявкнул он, и она увидела в его глазах холодную злость, которую раньше не знала.

Её мать, Дарья Филипповна, перестала заходить к ним. Сёстры — старшая Варвара и младшая Ксения — при встрече отворачивались. По станице ползли слухи, что Николай Ветров, учитель, теперь ходит по дворам, выявляет неблагонадёжных, участвует в облавах. Говорили, что он собственноручно расстрелял семью партизанского связного, найденную в погребе. Агафья не верила, пока однажды ночью не увидела его сапоги, забрызганные чем-то тёмным, похожим на кровь.

Она перестала с ним разговаривать. Они спали в разных комнатах. Он был для неё чужим, страшным человеком. Только иногда, глядя, как он спит, она видела прежнего Колю, и сердце её разрывалось от боли.

Она начала ходить в церковь, хотя это было опасно. Ставила свечи за здравие тех, кого он погубил, и просила у Бога одного: защитить Марфу и детей. И ещё она молилась о том, чтобы немцы ушли, чтобы кончился этот кошмар.

Марфа держалась. Она стала опорой для Агафьи, её тихой гаванью в этом аду. Они вместе управлялись по хозяйству, вместе пряли по вечерам, и в эти минуты Агафья забывала, чья она жена.

— Держись, Агаша, — шептала Марфа. — Не вечно это будет.

Часть четвёртая: Немецкое золото
В начале февраля сорок третьего года в станице запахло палёным. Немцы засуетились, стали жечь бумаги, грузить награбленное добро на подводы. Чувствовалось, что фронт катится назад. Но вместе с тревогой в душе Агафьи поселился ледяной ужас. Она знала: уходя, немцы не оставят свидетелей. Тех, кто работал на них, или угонят с собой, или уничтожат.

Её опасения подтвердились вечером 15 февраля. Николай пришёл злой, набыченный. В хате пахло самогоном. Он сел за стол и уставился на Марфу тяжёлым, мутным взглядом.

— Ну что, ленинградская шваль, — процедил он сквозь зубы. — Готовь свои побрякушки.

Марфа побледнела, но выдержала взгляд.

— Какие побрякушки, Николай? Ничего у меня нет.

— Врёшь! — ударил он кулаком по столу так, что подпрыгнула кружка. — Я знаю, у таких, как вы, всегда есть золотишко! Бабкины колечки, серёжки. А ну, давай сюда!

Он встал и шагнул к ней. Агафья вскрикнула и бросилась между ними:

— Коля, опомнись! Что ты делаешь?!

Он отшвырнул её, словно пушинку. Агафья ударилась спиной о печку и задохнулась от боли. Николай схватил Ванятку за шиворот и приставил к его горлу нож.

— Кому сказал, тварь! Давай сюда золото, или пацану кирдык!

Марфа замерла. Потом, не сводя глаз с лезвия ножа у горла сына, медленно подошла к сундуку. Достала из-под старого тряпья маленькую холщовую торбочку и бросила на стол. Звякнуло золото.

Николай отпустил Ванятку и жадно схватил торбочку. В ней лежали обручальное кольцо, тонкая цепочка с кулончиком-сапфиром и пара старинных серёжек.

— То-то же, — довольно крякнул он, пряча добычу в карман. — А теперь слушайте сюда. Завтра ночью мы уходим. С немцами. А вы, — он ткнул пальцем в Марфу, — остаётесь. Вам здесь и подохнуть.

— А Агафья? — спросила Марфа, прижимая к себе плачущего Ванятку.

— Агафья со мной пойдёт, — отрезал он, не глядя на жену. — Жена должна быть при муже.

Когда он ушёл, Марфа и Агафья долго сидели молча. Потом Марфа сказала:

— Бежать надо, Агаша. Сегодня же. Он нас всех убьёт. Или немцам сдаст.

— Куда бежать? Зима, метель, дети малые… — прошептала Агафья, но в глазах её уже загорелась решимость.

— Есть место, — твёрдо сказала она, вставая. — Отец мой, царство ему небесное, охотником был. У него в лесу, за рекой, землянка была. Тайная. Туда никто не сунется. Если доберёмся — спасёмся.

— А мать твоя? Сёстры? — спросила Марфа.

Агафья закусила губу. Она не могла их бросить.

— Я к ним сбегаю. Предупрежу. А вы пока собирайтесь. Только самое необходимое. И теплее оденьтесь.

Она набросила тулуп и выскользнула в ночь. Метель уже начиналась, ветер бросал в лицо колючий снег. Агафья добежала до дома матери, постучала в ставень. Долго никто не открывал, потом щёлкнул крючок, и на пороге появилась испуганная Ксения.

— Ты? — выдохнула она. — Зачем пришла? От мужа своего?

— Молчи и слушай, — перебила её Агафья, сунув ей в руку скомканную записку. — Здесь всё написано. Матери передай. И сами решайте. Если хотите жить — уходите в лес, к землянке отца. За реку. Я там буду. Прочитайте и сожгите. И никому ни слова. Ксюша, прошу тебя, поверь мне. Я не с ним. Я никогда не была с ним.

Она убежала, не дожидаясь ответа. Сестра смотрела ей вслед, сжимая в руке мокрый от снега клочок бумаги.

Часть пятая: Дорога в неизвестность
Через час они вышли. Агафья, Марфа, Павел и маленький Ванятка. Метель бушевала вовсю, залепляя глаза, заметая следы. Они шли через огород, увязая в сугробах, таща за собой мешки с картошкой, краюхой хлеба и спичками. Агафья несла ещё и топор, засунутый за пояс.

— Тихо, ребятки, тихо, — шептала она, хотя ветер выл так, что её вряд ли кто мог услышать. — Идём, родные, идём.

Перешли по льду реку. Лёд трещал, но держал. Выбрались на другой берег и нырнули в спасительную темноту леса. Здесь ветер был не таким злым, но темнота стояла непроглядная.

— Где землянка? — еле слышно спросила Марфа.

— У старого дуба, у ручья, — ответила Агафья. — Я туда с отцом в детстве ходила. Найду.

Она искала почти час, кружа по лесу, пока не наткнулась на знакомый бугорок, заваленный снегом. Они принялись разгребать снег руками, лопатой, которую захватила Агафья, и наконец наткнулись на низкую дверцу, обитую войлоком. С большим трудом открыли её и спустились внутрь.

Землянка оказалась просторной. В ней стояли грубо сколоченные нары, печка-буржуйка из железной бочки, стоял стол и даже висела керосиновая лампа. Пахло сыростью и прелью, но это был рай.

Агафья быстро разожгла печку, благо дрова были запасены отцом. Тепло начало наполнять помещение. Дети, согревшись, уснули прямо на нарах, укрытые тулупом.

— Мы спасены, — прошептала Марфа, глядя на огонь. — Агаша, мы спасены.

— Не знаю, — покачала головой Агафья, прислушиваясь к завыванию ветра. — Не знаю.

На рассвете, когда метель немного стихла, они услышали шаги снаружи. Агафья схватила топор, Марфа прижала к себе проснувшихся детей. Дверь приоткрылась, и в землянку, облепленная снегом, ввалилась Дарья Филипповна, а за ней Варвара с мужем и детьми, и Ксения.

Агафья выронила топор и бросилась к матери.

— Мама!.. Прости меня… прости…

Мать обняла её и перекрестила.

— Молчи, дочка. Мы всё знаем. Ксюша прочитала твою записку. Спасибо тебе, что предупредила.

Варвара, глядя на сестру, виновато опустила глаза.

— Прости нас, Агафья. Мы думали… мы не знали…

— Всё потом, — перебила Агафья. — Сейчас главное — выжить.

В землянке стало тесно, но тепло и безопасно. Дети быстро освоились. Женщины разделили обязанности: кто-то топил печь, кто-то готовил скудную еду из припасов, кто-то сидел с детьми. Мужчины, Василий (муж Варвары) и старший сын Ксении, тринадцатилетний Егор, вызвались ходить на разведку и добывать дрова.

Три дня прошли в напряжённом ожидании. Еды было мало, воду топили из снега, спали по очереди. Но они были вместе, и это давало силы.

На четвёртый день Егор, вернувшийся с «дежурства» у опушки, ворвался в землянку с круглыми от волнения глазами.

— Там… там… наши! — выпалил он, задыхаясь. — Красноармейцы! В станице наши!

— Точно? — вскочил Василий. — Не врёшь?

— Истинный крест, дядь Вась! Я сам видел! Звёзды на шапках! И танк наш!

В землянке словно солнце взошло. Женщины заплакали, дети, не понимая, что происходит, захлопали в ладоши. Агафья прижала руки к груди, чувствуя, как неимоверная тяжесть спадает с плеч.

— Надо идти, — твёрдо сказала Дарья Филипповна. — Домой. Будь что будет.

Часть шестая: Возвращение и суд
Они вернулись в станицу на следующий день. Их встречали, как с того света. Варвара с Ксенией, плача, кинулись обнимать соседок. Кто-то качал головой, глядя на Агафью. Шепотки уже поползли.

— Глянь, Ветрова идёт. Жена полицая.

Агафья шла, высоко подняв голову, сжимая руки Ванятки и Павла. Рядом с ней шагала Марфа.

Дома было холодно и пусто. Видно, что здесь кто-то похозяйничал — шкафы раскрыты, вещи разбросаны. Агафья не стала ничего трогать. Она прилегла на кровать, глядя в потолок, и думала только об одном: где Николай? Что с ним?

Наутро её вызвали в комендатуру, которую организовали в том же сельсовете. За столом сидел капитан с усталыми глазами и прокуренными усами.

— Гражданка Ветрова? — спросил он, перебирая бумаги. — Агафья Петровна?

— Да.

— Ваш муж, Николай Ветров, служил в немецкой вспомогательной полиции. Вам это известно?

— Известно, — тихо ответила Агафья.

— Вы разделяли его убеждения? Помогали ему?

— Нет, — твёрдо сказала Агафья, глядя капитану прямо в глаза. — Я презирала его за это. Я молилась, чтобы наши пришли. Я ушла от него в лес, когда узнала, что он собирается бежать с немцами. Я предупредила своих родных, и они спаслись.

Капитан внимательно посмотрел на неё.

— Где он сейчас?

— Не знаю. Ушёл с немцами.

Капитан кивнул и сделал пометку в бумагах.

— Можете идти. Вас вызовут.

Агафья вышла, шатаясь. На улице её ждала Марфа.

— Ну что? — спросила она.

— Не знаю. Сказали, вызовут.

Прошла неделя. В станице налаживалась мирная жизнь. Пришёл приказ восстанавливать колхоз. Агафья вышла на работу. Молчала, работала, не поднимая глаз. Косилась на соседей. Кто-то здоровался, кто-то отворачивался. Ей было всё равно. Душа её окаменела.

Вечером восьмого дня, когда Агафья возилась в сарае, заготавливая дрова на растопку, она услышала тихий шорох из погреба. Сначала подумала — мышь. Но звук повторился. Она осторожно подошла, откинула крышку. Из темноты на неё смотрели безумные глаза. Глаза Николая.

Он был грязный, обросший щетиной, в рваной одежде.

— Агаша… — прохрипел он. — Агашенька… Не кричи… Это я…

— Ты… — прошептала она, пятясь. — Ты как здесь?

— Спрятался, когда наши пришли, — зашептал он, карабкаясь наверх. — Немцы ушли, я отстал. Вернулся. Думал, дома спрячусь. Никто не знает. Ты одна. Агаша, я всё понял. Я дурак, я сволочь. Но я люблю тебя. Я жить хочу. Спрячь меня, Агаша. Умоляю. Ради всего святого, что между нами было.

Он стоял перед ней, жалкий и страшный. Перед ней стоял не тот Николай, которого она любила. Перед ней стоял палач. Человек, который убивал. Который отнял золото у Марфы. Который предал всех.

В голове Агафьи пронеслось всё: роща, его обещания, его поцелуи, а потом — его сапоги в крови, его звериный оскал, его рука, занесённая над Ваняткой.

Она не отводила взгляда. А потом, молча, развернулась и вышла из сарая. Он рванул за ней, но она уже бежала к сельсовету. Бежала так быстро, как никогда в жизни. В ушах свистел ветер, в груди разрывалось сердце.

Через полчаса двое красноармейцев вывели из сарая упирающегося, кричащего Николая.

— Агафья! Сука! — орал он, когда его волокли к машине. — Что ты делаешь?! Я же муж тебе!

Агафья стояла у крыльца, вцепившись в перила. Марфа обнимала её за плечи. По лицу Агафьи текли слёзы, но она не вытирала их.

— Прости меня, Господи, — прошептала она. — Прости…

Часть седьмая: Горькая свобода
Николая судили военным трибуналом. Его расстреляли через месяц. Агафье сообщили официально, сухо. Она выслушала, кивнула и пошла доить корову. Внутри у неё была пустота.

Жизнь продолжалась. Марфа однажды вечером села рядом с ней.

— Агаша, я уезжаю, — сказала она тихо. — В Ленинград. Город освободили, его восстанавливать надо. Я там нужна. Да и домой хочется. На родину.

Агафья долго молчала. Потом кивнула.

— Понимаю. Правильно.

— Агаша, — Марфа взяла её за руку. — Поехали с нами. Чего тебе здесь осталось? Здесь каждый камень о нём напоминает. Здесь тебя женой полицая считают. А в Ленинграде ты будешь просто Агафья, спасшая нас. Начнёшь новую жизнь. Подумай.

Агафья подняла на неё глаза, и в них впервые за долгое время блеснул живой огонёк.

— А возьмут? Я же колхозница.

— Возьмут, — улыбнулась Марфа. — Я похлопочу. Скажу, что ты нужна на стройке. Что руки золотые. Главное — соглашайся.

Агафья согласилась.

Léningrad, en 1949,
le quartier communal de Vasilyevskom est devenu une ville, comme on le voit. Dans l’ensemble de la communauté, il y a un grand quartier de professeurs, il y a deux semaines — Vit et Somos. Точнее, две женщины, ставшие сёстрами.

Agaфья вышла замуж через год после приезда за тихого и доброго пекаря Степана, avec le travail de son ancien art. Родила ему двойню — мальчика и девочку. Le maréchal, qui n’a pas réussi à s’en sortir, s’est rendu à l’avant-plan, a investi Ile, et il s’est rendu compte qu’il n’y avait personne. Si vous êtes d’accord, deux personnes ne peuvent pas fermer leurs portes.

Paul, un jour de lune, va s’installer dans le pays. La jeune femme Vanya a commencé à l’école avec ses professeurs.

Il s’agit d’un homme qui s’est occupé d’un grand hôtel dans le quartier du Maréchal. Отмечали день рождения Агафьи. Stepan a joué sur les garçons, ça leur plaisait. Je les ai envoyés à l’avant.

Une fois que vous l’avez fait, les hommes ont acheté la pièce, les femmes ont réglé leur compte. Le marchand a été envoyé par un petit serviteur et par Agafye.

— C’est ça, — сказала она просто. — С днём рождения.

Une autre fois a ouvert la jupe et l’épaule. Le barkhatnoj s’est rendu compte qu’il avait un peu de temps pour les petits, mais pas pour les caméras.

— Марфа… — прошептала она. — Pourquoi? C’est vraiment ça.

— Это тебе, — повторила Марфа. — Помнишь, в станице, я председателю кольцо своё отдала, чтобы он тебя отпустил? То кольцо я не вернула. C’est… c’est nouveau. J’ai copié. Nous sommes à votre disposition.

Une fois que vous avez trouvé le ballon, vous n’avez pas encore de boissons dans les verres.

— C’est ce qui s’est produit, — sur la place du carter dans la rue principale et j’ai trouvé le sucre, le premier jour. — C’est ça. Je l’ai copié. Les messages ont été ouverts.

Le maréchal s’est rendu compte qu’il avait un séchoir à cheveux.

— Глупая, — улыбнулась она, но голос её дрогнул. — Pourquoi? Et moi, je…

— Знаю, — перебила Агафья. — У тебя теперь всё есть. C’est pas ça. Чтобы помнила.

Le marchand a acheté un kilo et s’est rendu compte.

— Я и так не забуду, — прошептала она. — Nikogda.

Pour le moment, c’est un grand pays, il y a beaucoup de choses à faire. Eh bien, à Cuba, il y a beaucoup de gens et Tecla Tikhaya Reka. Ce n’est pas votre cas.

Dans ce cas, les femmes — les filles et les femmes d’affaires — s’intéressent également au vol dans le quartier général et au projet avec moi болью и ужасом отступало перед простым человеческим теплом.

— Спасибо тебе, Агаша, — сказала Марфа, глядя в окно на огни города. — За всё спасибо.

— И тебе спасибо, Марфуша, — ответила Агафья. — За то, что есть ты. C’est ce que je veux.

Dans les étoiles, dans les cheveux et dans les aliments, ils ont des enfants heureux. Il y a des gens qui ont des choses à faire, des gens qui s’en occupent, des placards et des gens. À l’époque où il n’y avait aucun habitant, il avait décidé de se rendre à l’hôtel, comme il se doit, dans l’heure actuelle, далёком сорок третьем.

Так и прошли их жизни — рука об руку, через огонь и воду, через потери и обретения, сохранив в сердцах ту самую главную ценность, oh которой когда-то сказала простая казачка Агафья: человечность.