Полынный ветер, яблоневый цвет: история одной русской души
La dernière version publiée a été publiée
: L’ancien président
de 1936 est tombé sur deux animaux et deux. Alors, à l’heure actuelle, les travailleurs et les hommes d’Anthony ont commencé à s’approvisionner en eau potable et à savoir ce qui se passait — boudь то далёкий скрип телеги или перебранка воробьёв — разносится над деревней с особой, хрустальной отчётLIвостью. Taras Ilič, qui s’est occupé de son livre, s’est mis à sa place dans la salle de sport, a donné à ses amis le plateau de Melkali – L’agence de presse la plus active dans ce domaine est le plus proche des travaux les plus récents.
— Marfa! — зычный голос его разнесся над огородом, спугнув воробьёв с плетня. C’est ce qui se passe dans le monde, et c’est aussi très bien, car on s’en sert dans les vieux livres de la région.
Il y a des gens qui sont dans l’eau chaude, mais ils ne sont pas ouverts. Il s’est retrouvé dans une grande maison, et il s’est rendu compte qu’il avait un grand verre à ses yeux, ce qui était le cas pour lui. позавчерашнего вечера. Она знала, зачем отец зовёт. Bien que Kuzuma Zakharovitch, sa chère cousine, soit un musicien génial et un jeune homme, s’est mis à sa place dans sa maison. Alors que quelqu’un s’est rendu à l’autre jour, Marfa s’est rendu compte qu’à ce moment-là, comme nous l’avions vu, à ce moment-là, il n’y avait rien à redire. бодро скрипел половицами, будто пытаясь заглушить неловкость.
— Иду, тятя! — крикнула она наконец, ополоснув красные, застуженные руки. Il y avait dans la prison une personne qui s’occupait de la scène, mais c’était un endroit où il y avait un homme — juste, juste, télé.
Она подошла к рукомойнику, висевшему на крыльце, — старому, с треснувшим носиком, из которого вода текла тонкой струйкой. Сбегая по загорелой шее за ворот холщовой рубахи, она заставила Марфу поёжиться. Взглянув на своё отражение в мутном жестяном кружке, она увидела не просто девку на выданье, а своё смятение — оно отразилось в её глазах, в поджатых губах, в том, как беспокойно выбились из-под косынки рыжие пряди. Волосы горели на солнце, как осенний клён, а зелёные глаза смотрели настороженно и дико, как у лесной кошки, загнанной в угол.
В горнице было натоплено — жарко, душно, словно сама атмосфера сгустилась до предела. За столом, покрытым чистой скатертью, сидели отец и Кузьма Захарович. Кузнец, кряжистый, с окладистой бородой, посверкивал хитрыми глазами из-под кустистых бровей, и в этом взгляде читалось что-то торжествующее, хозяйское, словно он уже считал Марфу своей невесткой.
— Ну, девонька, проходи, не чужайся, — прогудел Кузьма. — Дело у нас к тебе, можно сказать, судьбоносное.
Марфа встала у порога, теребя кончик фартука. Пальцы сами собой мяли грубую ткань, и в этом механическом движении было что-то спасительное — оно помогало не закричать, не убежать, не разрыдаться.
— О своём Демьяне мы с твоим батей потолковали, — продолжал кузнец. — Парень он видный, работящий, не пьющий. Дом — полная чаша. Чего ещё надобно?
— Демьян, конечно, хорош, — тихо, но твёрдо начала Марфа, — только…
— Что «только»? — нахмурился Тарас Ильич. — Опять за своё? Девке девятнадцатый год, а она всё в невесты играет. Сестра твоя в твои годы уж второй год замужем была.
— Агафья — это Агафья, — Марфа подняла глаза на отца. В них не было вызова — только тихая, отчаянная решимость. — А я себя неволить не дам. Не лежит у меня сердце к Демьяну.
— А к кому оно у тебя лежит? — подался вперёд Кузьма, и в его голосе послышалась насмешка, острая, как шило. — Уж не к Матвею ли, мужу сестры? Гляжу я, как вы с ним на пожне переглядываетесь…
Марфа вспыхнула так, что даже уши загорелись алым. Кузнец попал в самую точку, в самое больное место — туда, куда она сама боялась прикасаться даже в мыслях.
— Пустое мелете, Кузьма Захарович, — отрезала она, гордо вскинув подбородок. — Матвей мне сродственник, и только. А коли вы про замужество, то скажу вам и батюшке прямо: не пойду я за Демьяна. Неволить меня — грех на душу возьмёте.
Она резко развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что с божницы упала сухая травинка — та, что мать когда-то положила за икону, прося у Бога счастья для своих дочерей.
Тарас Ильич тяжело вздохнул, разминая в пальцах цигарку. Табак сыпался на стол, и он машинально смахивал крошки, думая о чём-то своём.
— Упрямая, вся в покойницу мать. Что с ней поделаешь? Не тащить же в церковь силком.
— А ты не торопи, Тарас, — неожиданно миролюбиво сказал Кузьма. — Пусть остынет. Демьян мой парень настырный, он своего добьётся. Да и Пелагея, подружка её, больно вокруг него вьётся. Может, ревность взыграет?
— Ох, Кузьма, не знаю, — покачал головой отец. — Тут такое дело… Чует моё сердце, не к добру всё это.
Он не сказал главного — того, что видел, как Марфа смотрит на Матвея, и как Матвей смотрит на Марфу. Но Кузьма и сам всё понимал — понимал и молчал, потому что у каждого в этой деревне были свои скелеты в шкафу.
Марфа бежала прочь от дома, туда, где за огородами начинался спуск к реке. Ноги сами несли её по знакомой тропинке, мимо плетней, мимо высохшего колодца, мимо старой бани, от которой пахло дымом и сыростью. Там, за старой, склонившей над водой ветлой, было её тайное место — ивовый шатёр, где можно было выплакаться так, чтобы никто не видел. Но сегодня тайное место оказалось не тайным. На поваленном бревне сидел Матвей.
Он был красив той неброской, мужицкой красотой, от которой у баб захватывало дух: русый чуб, спадающий на глаза, твёрдый подбородок, мозолистые, но бережные руки — руки, которые умели и землю пахать, и ребёнка приласкать. Увидев Марфу, он вскочил, и в его серых глазах вспыхнул знакомый, пугающий и манящий огонь — тот самый, от которого у неё подкашивались ноги и сжималось сердце.
— Уходи, Матвей, — выдохнула Марфа, останавливаясь. — Худо мне, не до тебя сейчас.
— Я знаю, — тихо сказал он, делая шаг к ней. — Сваты приходили. Я видел, как ты бежала, и сердце моё кровью облилось.
— А ты не обливайся, — огрызнулась она, но голос дрогнул, предательски задрожал. — Ты чужой муж, мой шурин. Иди к жене своей.
— К Агафье? — горько усмехнулся Матвей. — А что у нас с Агафьей? Живём как соседи. Разве это жизнь? Я на тебя смотрю и понимаю — вот она, моя судьба. А мы всё кружим, как листья в полынье.
— Не смей так говорить! — Марфа зажала уши ладонями, словно пытаясь защититься от его слов. — Агафья мне сестра! Я ей жизнь не перейду. Уходи, Матвей, заклинаю тебя Христом Богом.
Она развернулась и, спотыкаясь о кочки, побежала обратно к деревне, оставляя за собой лишь смятение и невысказанную боль, которая висела в осеннем воздухе тяжелее предгрозовой тучи. А Матвей стоял и смотрел ей вслед, и в его глазах было столько тоски, что, казалось, сам воздух вокруг него горчил полынью.
Зима в тот год выдалась лютая, с вьюгами и морозами, от которых трескались брёвна в избах. В избе Тараса Ильича стало тихо и пусто — словно сама жизнь замерла, придавленная снегом и тишиной. Агафья, узнавшая от сердобольных кумушек о встречах мужа с сестрой на реке, замкнулась в себе и перестала приезжать к отцу. Матвей, словно ошпаренный холодом равнодушия жены, ещё больше озлобился и ушёл в себя — в ту тёмную глубь, где не было места ни свету, ни теплу.
Марфа же, запертая в четырёх стенах, чувствовала, как воздух в доме наливается тоской. Ей казалось, что мать, глядящая с выцветшей фотографии на стене, смотрит на неё с немым укором — так, как смотрят на детей, которые не оправдали надежд.
— Будет тебе киснуть, — ворчал Тарас Ильич, возвращаясь с морозной улицы и растирая озябшие руки. — Надумала что? Или так и будешь век вековать?
— Надумала, тятя, — неожиданно твёрдо сказала Марфа однажды вечером. — Я согласна за Демьяна.
Отец поперхнулся горячим чаем — закашлялся, застучал по столу, не веря своим ушам.
— Что-о? С чего такая перемена?
— С того, что так надо, — отрезала девушка, не поднимая глаз от шитья. Иголка мелькала в её пальцах, и стежки ложились ровно, один к одному, словно она пыталась зашить ту дыру, что зияла в её душе. — Весной, на Красную горку, и сыграем свадьбу.
Она не сказала ему главного: что это был акт отчаяния, попытка перерубить заколдованный круг, в котором она задыхалась. Она не могла больше жить в вечном страхе перед встречей с Матвеем, в вечном стыде перед сестрой. Замужество с Демьяном — человеком простым и, кажется, добрым — виделось ей единственным спасением, соломинкой, за которую хватается утопающий.
Однако Тарас Ильич, не привыкший долго раздумывать, обрадовался. На следующее же утро он ушёл к Кузьме, и к вечеру о помолвке гудела вся деревня — от края до края, от колодца до околицы.
Только для одной души эта весть стала ударом ножа под сердце. Пелагея, круглолицая хохотушка с толстой русой косой, лучшая подруга Марфы, тайно и безнадёжно любившая Демьяна с самой начальной школы, заперлась в хлеву и проплакала до первых петухов. Она видела, как Демьян смотрит на Марфу, и понимала, что её мечтам не суждено сбыться — как не суждено реке повернуть вспять.
Демьян же, узнав о согласии Марфы, ходил сам не свой. Он вытащил из сундука отцовскую гармонь и до полуночи терзал мехи, выводя такие жалостливые мотивы, что собаки начинали выть по всем дворам.
— Сынок, ты чего разливанное море устроил? — ворчал Кузьма, выходя на крыльцо. — Аль не рад?
— Рад, батя, рад, — отмахивался Демьян. — Только… чтой-то на душе неспокойно. Будто гроза впереди.
За месяц до свадьбы, в начале марта, когда снег уже осел и почернел, а по утрам звенела капель, Марфа решилась на последний, отчаянный шаг. Она дождалась ночи и, накинув тулупчик, побежала к дому Демьяна. Ей нужно было увидеть его, поговорить начистоту, прежде чем будет поздно.
Демьян, услышав тихий стук в оконце, вышел на крыльцо, накинув зипун на голое тело. Морозный воздух обжёг его, но он не чувствовал холода — только тревогу, острую, как лезвие.
— Марфа? Ты чего? Случилось что? — забеспокоился он, увидев её бледное лицо в свете молодого месяца.
— Демьян, ты скажи мне только одно, — голос её дрожал, но глаза горели решимостью. — Ты Пелагею замечал когда-нибудь?
— Пелагею? — опешил парень. — Ну, замечал. Подруга твоя. А к чему ты это?
— А к тому, что она тебя любит. Давно и сильно. А ты? Ты чего молчишь? У тебя душа по ком болит?
Демьян тяжело вздохнул, провёл пятернёй по непокорным вихрам.
— Душа, Марфа, она, знаешь… штука тёмная. Пелагея — она хорошая, добрая. А ты… Ты как огонь. Обжечься можно, а не смотреть не могу.
— Вот видишь, — горько усмехнулась Марфа. — Ты меня как огонь любишь, а я тебя — как брата. А она тебя — всей душой. Подумай, Демьян. Подумай хорошенько, пока время есть. Может, не мне, а ей счастье своё предлагать надо?
Она ушла так же внезапно, как и появилась, оставив Демьяна в полной растерянности. Он простоял на крыльце до самого рассвета, и к утру в его голове что-то неуловимо изменилось — словно туман рассеялся, открыв то, что было скрыто.
А на следующий день Марфа отправилась в город к тётке Евдокии — якобы за платьем. На самом же деле она несла в своей котомке не только надежду на обнову, но и план побега. Она больше не могла быть пешкой в чужой игре, причиной чужих слёз. Лучше уж сгинуть в городе, чем жить с этим вечным камнем на сердце.
В городе Марфа, как и планировала, на фабрику устроилась. В общежитии, в крошечной комнатке с выцветшими обоями, ей показалось, что она наконец-то вздохнула полной грудью. Здесь никто не знал ни её прошлого, ни её позора. Она писала отцу скупые, полные любви письма, но обратного адреса не оставляла. А ещё она отправила две посылки: одну — Пелагее с подвенечным платьем и короткой запиской: «Будь счастлива за меня», а вторую — отцу с шалью для Агафьи и длинным, полным боли и покаяния письмом.
«Прости меня, тятенька родной, что обманула тебя и сбежала. Не могу я видеть, как Матвей сохнет, а сестра мучается. Не могу в глаза Демьяну смотреть, зная, что его Пелагея любит. Я — чужая здесь всем. Может, в городе место себе найду. Не ищи меня. Ваша непутёвая дочь Марфа.»
Прошёл год. Марфа, теперь уже для всех просто Марфа Ильинична, работница ткацкого цеха, привыкла к городской жизни. Грохот станков заглушал тоску, бессонные ночи стирали воспоминания. Она жила как в тумане, пока однажды, выходя из проходной, не увидела на скамейке осунувшегося, постаревшего отца.
Встреча была тяжёлой. Тарас Ильич не корил, он просто смотрел на дочь глазами, полными такой боли, что Марфе захотелось провалиться сквозь землю. Он рассказал ей деревенские новости: Демьян, погоревав с месяц, всё-таки посватался к Пелагее. И она, зардевшись от счастья, согласилась. Живут они ладно, скоро ребёночка ждут. Агафья с Матвеем развелись. Матвей, узнав, куда сбежала Марфа, подался в тот же город. Ищет её. А Агафья, оставшись одна, мается и зла на весь белый свет.
— Ты бы вернулась, дочка, — тихо сказал отец, теребя в руках шапку. — Всё бы утряслось.
— Нет, тятя. Не могу, — покачала головой Марфа. — Здесь моя жизнь теперь.
Предсказание отца сбылось через две недели. Матвей нашёл её. Он стоял на пороге её комнатушки, худой, обветренный, с затравленным взглядом. Марфа, увидев его, почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это была не прежняя сладкая боль, а липкий, холодный страх.
— Уходи, Матвей, — прошептала она, пятясь вглубь комнаты. — Не надо.
— Марфа, не гони, — шагнул он к ней. — Я из-за тебя жизнь перевернул. Из-за тебя дом бросил, работу. Куда ж мне теперь? Ты — моё всё.
Он схватил её за руки, прижал к себе. От него пахло перегаром, махоркой и той отчаянной, гиблой тоской, от которой хотелось бежать без оглядки. Марфа, зажмурившись, уперлась руками ему в грудь.
— Отпусти, Матвей. Не люблю я тебя. Любовь моя к тебе была — наваждение, грех один. Уходи, пока не поздно.
Но Матвей не уходил. Он стал приходить каждый вечер, то пьяный, то трезвый, то злой, то жалостливый. Он караулил её у проходной, писал письма, которые она рвала, не читая. На фабрике пошли слухи, соседи по общежитию косились.
Марфа понимала, что это конец. Её прошлое настигло её, и оно было уродливым и пугающим. Она уже подумывала бежать дальше, в другой город, как вдруг всё изменилось.
В их общежитие подселили нового постояльца. Им оказался молодой, но уже поседевший военный — Арсений. Он был ранен под Халхин-Голом, хромал и носил на лице следы давних ожогов. Тихий, интеллигентный, он работал счетоводом на том же заводе, где Марфа трудилась ткачихой.
Они столкнулись в очереди за кипятком. Арсений, пропуская женщину с ребёнком, неловко повернулся и ошпарил Марфе руку. Он так искренне, так отчаянно перепугался, так бережно начал прикладывать к её руке свой носовой платок, что Марфа впервые за долгое время улыбнулась.
— Да ничего страшного, — сказала она, глядя в его усталые, но удивительно чистые глаза. — Заживёт.
С этого и началось их тихое знакомство. Арсений был полной противоположностью всем, кого она знала. Он не пытался обладать, не требовал, не преследовал. Он просто был рядом. Мог подождать её у проходной с зонтиком под дождём, мог починить ей утюг, мог просто молча сидеть на кухне и читать ей вслух Есенина, пока она варила картошку. С ним было надёжно. И спокойно. Впервые в жизни — спокойно.
Матвей, узнав о новом знакомом, взбесился. Он устроил скандал прямо в коридоре общежития, крича, что Марфа его невеста, что она его обещала ждать. Арсений вышел на шум и, не повышая голоса, сказал всего одну фразу:
— Молодой человек, здесь живут люди. Если у вас есть вопросы к Марфе Ильиничне, решайте их на улице. А здесь прошу вести себя прилично.
Матвей опешил. Он попытался замахнуться, но Арсений, несмотря на хромоту, перехватил его руку так, что Матвей взвыл и отскочил.
— Уходите, — устало сказал Арсений. — И больше не приходите.
Матвей ушёл. Но Марфа знала, что он не оставит своих попыток.
1941 год грянул как гром среди ясного неба. Война ворвалась в их маленький мирок, ломая все планы. Арсений, несмотря на ранение и хромоту, ушёл в военкомат на второй день. Его, как специалиста, определили не в строй, а на завод, но он рвался на фронт и добился своего: его отправили под Москву рыть окопы, а оттуда — в ополчение. Марфа осталась одна.
Перед отъездом он пришёл к ней попрощаться. Молча обнял, поцеловал в лоб и сказал:
— Береги себя. Я вернусь. Я обязательно вернусь.
Она ждала. Письма от Арсения приходили редко, но каждое было как глоток свежего воздуха в этом душном, прокопчённом войной городе. Он писал о товарищах, о снеге, о том, как скучает по её тихому смеху. О любви не писал. Но Марфа читала её между строк.
А Матвей исчез. Поговаривали, что он ушёл на фронт, но вестей от него не было, и Марфа старалась не думать о нём. Город жил суровой, трудовой жизнью. Голод, холод, бессонные ночи у станка.
Однажды, в конце 1942-го, когда Марфа, обессилевшая от работы и недоедания, возвращалась в общежитие, её окликнули. Она обернулась и увидела Агафью. Сестра постарела лет на десять: седина в волосах, запавшие глаза, старенькое пальто не по размеру.
— Агафья? — ахнула Марфа. — Ты как здесь?
— Деревню нашу сожгли, — глухо сказала сестра. — Немцы. Едва ушли, что успели схватить. Тятька с мачехой к тётке Глаше подались, в соседнюю область. А я к тебе. Прости, если можешь. Война всё зря, всё простит.
Марфа, не помня себя, бросилась к сестре, обняла её, и они разрыдались прямо на заснеженной улице, под гулким небом военного города. Все старые обиды, вся ревность, вся боль — всё смыли эти слёзы.
Агафья поселилась у Марфы. Они жили трудно, но дружно. Делили хлеб пополам, топили печурку обрывками бумаги, по очереди дежурили в госпитале. Сестры стали ближе, чем когда-либо. Марфа рассказала Агафье об Арсении. Та слушала и только вздыхала:
— Счастливая ты, сестрёнка. Нашла своего человека. А у меня… и не было никогда. Матвей тот — огонь пустой, обожглась и нет ничего.
Весной 1944-го пришло письмо от Арсения. Не с фронта, из госпиталя. Тяжёлое ранение, комиссован. Он писал, что едет к ней, в этот город, навсегда. Марфа, читая письмо, впервые за войну заплакала слезами радости.
Встреча была тихой и трогательной. Арсений, ещё более осунувшийся, опирающийся на палку, стоял у входа в общежитие. Увидев Марфу, он просто раскрыл объятия, и она уткнулась лицом в его грудь, вдыхая родной запах больничного мыла и табака.
— Я же говорил, что вернусь, — прошептал он.
Агафья, глядя на них, украдкой вытирала слёзы.
Июнь 1945 года выдался на удивление тёплым и солнечным. В небольшом городке, куда после войны перебрались Марфа, Арсений и Агафья, цвели яблони. Победа пришла, и вместе с ней пришло ощущение хрупкого, выстраданного счастья.
Арсений, несмотря на ранение, устроился преподавателем в ремесленное училище. Марфа работала в библиотеке. Агафья помогала им по хозяйству и нянчилась с маленьким Павлушей — сыном Арсения и Марфы, родившимся уже после Победы, в победном мае.
В один из воскресных дней они втроём сидели в маленьком палисаднике под яблоней. На столе дымился самовар, пахло свежим хлебом и вареньем.
— Марфуша, а помнишь нашу Быстрицу? — вдруг спросила Агафья, пододвигая сестре чашку.
— Помню, — тихо ответила Марфа, глядя, как её муж, Арсений, учит маленького Павлушу завязывать шнурки. — Холодная была, быстрая. А вода в ней казалась чёрной от ила.
— А помнишь, как мы с тобой босиком по утренней росе бегали? — улыбнулась Агафья. — Мать нас ругала, говорила, простудимся.
Воспоминания плыли перед глазами Марфы, как кадры старой кинохроники. Вот мать, вот отец, ещё молодой, сильный. Вот страшная зима, когда матери не стало. Вот Матвей с его безумными глазами. Вот Пелагея, заливающаяся счастливым смехом на своей свадьбе с Демьяном (письмо от неё пришло уже после войны — у них трое детишек, и живут они в достатке). А вот Демьян, смотрящий на Пелагею так, как никогда не смотрел на неё, Марфу.
— Знаешь, Агафья, — сказала Марфа, отпивая глоток чая. — Я сейчас иногда думаю: а что, если бы я тогда не сбежала? Что бы было?
— А ничего хорошего бы не было, — уверенно ответила сестра. — Я бы с Матвеем маялась, ты бы с Демьяном мучилась, Пелагея бы век кукушкой куковала. А так… Война всех рассудила. Перемешала всё и заново разложила, кому что суждено.
Марфа посмотрела на Арсения. Он, поймав её взгляд, улыбнулся той особенной, только ей предназначенной улыбкой. Она вспомнила, сколько раз корила себя за прошлое, сколько раз просыпалась в холодном поту от кошмаров. И как однажды, в одну из таких ночей, Арсений обнял её и прошептал: «Не терзай себя, милая. Прошлое — оно как полынь: горькое, но если правильно заварить, оно и от хвори лечит, и душу успокаивает. Ты меня слушай. Я тебя никому не отдам».
С тех пор она перестала просыпаться по ночам. Горечь прошлого осталась, но она перестала быть ядом, превратившись в часть её самой — ту, что делает её сильнее и мудрее.
Вдруг калитка скрипнула, и в палисадник вошёл почтальон — пожилой мужчина с деревянной ногой.
— Вам письмо, Марфа Ильинична, — протянул он конверт. — Издалека, судя по штемпелю.
Марфа взяла конверт, повертела в руках. Обратного адреса не было. Она вскрыла его дрожащими пальцами. Внутри лежал пожелтевший, выцветший листок, сложенный треугольником, и короткая записка.
Записка была написана незнакомым, корявым почерком: «Писано в госпитале в 1944-м. Передать Марфе Ильиничне. Просьба умирающего выполнила, медсестра Анна.»
Марфа развернула треугольник. Это был почерк Матвея. Последний.
«Прощай, Марфа. Пишу это, лёжа в госпитале под Львовом. Врачи говорят, не жилец. И я знаю. Не ищу прощения. Знаю, что натворил. Знал, что гниль во мне, а совладать не мог. Вином заливал, тебя мучил, себя сгубил. А на фронте прозрел. Когда в атаку поднялись, а рядом ребята падали, я о тебе вспомнил. Не с болью, не с похотью, а с такой светлой тоской, будто на икону глянул. Понял я тогда, что любовь моя к тебе была не та, не настоящая. Больная была любовь, мёртвая. Прости меня за всё. За себя, за Агафью, за тебя. Живи долго и счастливо. С тем человеком, который рядом. Я его видел однажды, у общежития. Хороший человек, надёжный. Береги его. Матвей.»
Марфа дочитала письмо и долго сидела неподвижно. Арсений, почувствовав неладное, подошёл и положил руку ей на плечо.
— Что там? — тихо спросил он.
— Прощение, — ответила Марфа, поднимая на него глаза, полные слёз, но не горьких, а светлых. — Последнее прощение.
Il y a eu un incident avec Arsenius. Une fois arrivé, je l’ai trouvé et je l’ai volé. Encore une fois, avec le message, j’ai écrit et pensé :
— Упокой, Господи, душу раба Твоего Матвея. C’est tout à fait vrai et nouveau.
Солнце клонилось к закату, золотя верхушки яблонь. Le Malin Pavlovskiy s’est retrouvé avec vous dans vos affaires. Il y avait encore une maison dans votre maison. Le Maréchal et l’Arsène se sont installés dans la palissade. Ils m’ont dit qu’ils étaient sur leur dos, et ils ont dit qu’ils voulaient qu’ils s’amusent, qu’ils s’amusent, qu’ils s’amusent. liste.
— Арсений, — прошептала Марфа. — Et bien, c’est à ce moment-là que j’ai travaillé.
— Знаю, — ответил он, целуя её в висок. — C’est ce que tu dis, Marfusha. C’est tout à fait vrai.
J’ai fermé le verre. Ветер донёс до неё едва уловимый запах полыни — горький, терпкий, но такой родной. Il y a un projet qui s’annonce comme celui-là, pour toi, pour toi. Aujourd’hui, il y a très peu de jeunes gens qui ont du liquide dans leur sac et un dollar, leur fille. C’est pourquoi, dans votre vie, nous avons tous des ustensiles, et il y a seulement beaucoup de choses merveilleuses, spéculatives et faciles à faire .
