Бикини, кокос и свобода в семьдесят

ЧАСТЬ 1

— Женщина, вам же семьдесят! Куда вы напялили это розовое бикини на ниточках?! Оно же вам впилось прямо в… в остатки приличия!

— А вам, дорогая, семьдесят два, — сочная дама в ярко-розовой ниточке поворачивается ко мне, поправляя ослепительные очки от Гуччи, и сверкает белоснежным винирным оскалом. — И вы выглядите так, будто вас забыли вытащить из склепа вместе с этим парусным купальником 1965 года!

Я от возмущения заглатываю морской воздух вместе с пролетавшей мимо мухой.

— Вы… вы развращаете этот пляж! На нас же смотрят люди!

— На вас смотрят только чайки, дорогая, и то с жалостью, — Марина поправляет шляпу размером с аэродром. — А за мой бикини господин вон на том шезлонге только что расплатился кокосовым коктейлем. На, допивай, а то у тебя цвет лица как у подорожника.

Я открываю рот, чтобы высказать ей всё о морали, советском воспитании и опущении внутренних органов, как вдруг Марина наклоняется к моему уху и шепчет:

«А если хочешь знать, почему у меня в 70 лет попу обнимает только эта ниточка, а не твой пятиметровый ситцевый чехол для танка… слушай сюда, зануда!»

 

ЧАСТЬ 2

Некоторые люди настолько любят учить других, как правильно стареть, будто сами уже получили письменное разрешение от Господа Бога на вечную молодость в штормовых штанах.

Меня зовут Алевтина Ивановна. Мне семьдесят два года, и тридцать из них я проработала главным бухгалтером на фабрике по производству жутко эмалированных кастрюль. Этот бесценный жизненный опыт научил меня двум вещам: всегда сводить дебет с кредитом и мгновенно замечать, когда кто-то пытается украсть больше, чем ему положено по штатному расписанию.

На пляж в Анапе я пришла с четкой целью: спокойно посидеть в тени под зонтом, почитать буклет о вреде ультрафиолета и съесть своё выверенное варёное яйцо с огурцом. Мой купальник был прекрасен. Это было монументальное сооружение темно-синего цвета, с юбочкой до колен, косточками из закаленной стали и плотностью ткани, способной выдержать прямое попадание осколочного снаряда. В нем я чувствовала себя защищенной от мира, солнца и мужских взглядов, которые после шестидесяти становятся исключительно медицинской неизбежностью.

И тут появилась Она.

Марина.

Если бы огонь, грех и розовая сахарная вата решили объединиться в одном теле семидесятилетнего возраста, получилась бы именно она. На ней не было купальника в привычном понимании этого слова. На ней была геометрическая загадка из трех розовых треугольников, удерживаемых вместе исключительно честным словом и нечеловеческой дерзостью.

Она шла по гальке так, будто это был подиум в Милане, а не анапский пляж «Вымпел», где из музыки звучало только шипение чебуреков и крики: «Горячая кукуруза, подходим, не стесняемся!».

Вокруг неё образовалась зона аномального притяжения. Спасатель на вышке случайно выронил бинокль прямо в суп из морской капусты. Пожилой мужчина в кепке «Морфлот» застыл с бутербродом во рту и забыл, как жевать. А его жена до того сильно ущипнула его за бедро, что на пляже едва не произошел локальный землетряс.

«Неужели нет никакого стыда? — закипала я внутри, откусывая огурец с таким хрустом, будто это была кость оппонента. — Где скромность? Где увядание со вкусом? Где, в конце концов, бабушкина шаль?!»

Я не выдержала. Дебет морали катастрофически не сходился с кредитом увиденного. Я поднялась со своего шезлонга, расправила юбочку купальника-палатки и пошла в атаку.

— Девушка! — грозно начала я, подбираясь к ней со спины. — То есть… женщина!

Марина повернулась. На её лице покоились очки размерностью с лобовое стекло троллейбуса, а из ушей свисали огромные золотые кольца, в которых легко мог бы свить гнездо небольшой аист.

— Чо надо, бабуля? — безмятежно поинтересовалась она, потягивая из трубочки нечто ярко-зеленое и откровенно алкогольное.

— Я не бабуля! Я — Алевтина Ивановна, ветеран труда! — оскорбилась я. — И я считаю своим долгом заметить, что в нашем возрасте носить подобную… веревочную продукцию — это откровенная провокация скорой помощи! У вас же вся… вся анатомия наружу!

Марина медленно опустила очки на кончик носа. Её карие глаза лучились таким искрометным, откровенным сарказмом, что я невольно сделала шаг назад.

— Алевтина… как вас там… Ивановна, — пропела она. — Скажите мне как ветеран ветерану: вы эту синюю палатку, в которую завёрнуты, на случай шторма носите? Или надеетесь, что в ней вас не найдет пенсионный фонд?

— Это элегантная классика! — вспыхнула я. — Приличная женщина после шестидесятника должна выглядеть достойно! Скромно! Чтобы окружающим не было тошно!

Марина рассмеялась. Смех у неё был густой, как хорошая сметана, и заразительный, как ветрянка в детском саду.

— Окружающим?! — она всплеснула руками, отчего её золотые браслеты зазвенели, как приходная касса. — Дорогая моя бухгалтерша! Вы действительно думаете, что я трачу свои оставшиеся двадцать-тридцать лет на то, чтобы какому-то дяде Пете с пузом или бабе Клаве с огурцом было «не тошно» смотреть на мои бедра?!

— Но это же мораль! — заикнулась я.

— Мораль — это не обижать сирот и не красть пельмени из чужого холодильника, — отрезала Марина. — А вот эти ваши «по возрасту» — это выдумали закомплексованные старики, чтобы молодым не так обидно было смотреть на падающий уровень эстрогена! Посмотри на меня!

Она крутанулась на месте, победоносно встряхнув пышными, явно крашеными в цвет «бешеный тициан» кудрями.

— Мне семьдесят один год! У меня два искусственных сустава, титановый винт в пояснице и гипертония второй степени! — гордо перечислила она, словно зачитывала список наград. — Я тридцать лет прожила с мужем-занудой, который требовал, чтобы я носила байковые халаты и варёнку! Он умер пять лет назад, оставив мне дачу и четкое понимание: жизнь слишком коротка, чтобы донашивать за своими страхами!

Я стояла, парализованная этой ораторской дубиной.

— И что вы… прямо так и ходите?! — прошептала я.

— Я в этом купальнике вчера за хлебом ходила! — хохотнула Марина. — Продавец Витёк мне даже батон со скидкой дал. Скажи честно, Аля… можно я буду звать тебя Алей? Тебе самой в этом синем склепе не жарко?

— Жарко… — вырвалось у меня раньше, чем я успела подключить цензуру. — И резинка на животе давит.

— Так сними её к чертовой матери! — Марина схватила меня за руку своими накрашенными ярко-красным лаком пальцами. — Пойдём!

— Куда?!

— В пляжный бар! Я угощаю. Купим тебе «Пину Коладу», вытащим косточки из твоей брони и научим тебя правильно смотреть на мужчин, пока они ещё на нас смотрят!

Следующие два часа превратились в полный разрыв моих шаблонных представлений о вселенной.

Мы сидели за высоким баром. Я — в своем синем чехле, но уже с расстёгнутой на затылке верхней пуговицей, и Марина — похожая на экзотическую птицу, случайно залетевшую в Краснодарский край.

Оказалось, Марина в прошлом — инженер-конструктор мостов. Она проектировала развязки, выхолила троих детей, похоронила двух котов и одного мужа, а в шестьдесят пять решила, что хватит. Она записалась на латиноамериканские танцы, купила розовый бикини и плевала с высокой колокольни на общественное мнение.

— Понимаешь, Аля, — говорила она, пока бармен смешивал нам второй коктейль с зонтиками. — Некоторые люди думают, что старость — это когда ты сидишь на скамейке и обсуждаешь, кто из соседок проститутка, а кто наркоман. А старость — это просто когда тебе наконец-то ВСЁ РАВНО. Тебе не надо сдавать экзамены, не надо нравиться свекрови, не надо растить детей. Ты свободна! И если эта свобода розовая и на веревочках — значит, так тому и быть!

Я смотрела на неё и впервые за сорок лет чувствовала, как внутри меня трескается цементная плита под названием «А что скажут люди?».

Смотрели ли на нас? О да.

Женщины в закрытых купальниках жгли нас взглядами, полными праведного гнева и скрытой, беспросветной зависти. Мужчины хихикали, но в их глазах читалось нескрываемое уважение к такой пробивной жизненной силе.

— А знаешь что, Марина? — сказала я, допивая свой коктейль и чувствуя, как приятное тепло разливается по жилам.

— Чо?

— Завтра мы идем на рынок.

— За помидорами?

— Нет, — я гордо выпрямила спину. — За купальником. Только не розовым. Мне больше пойдет леопардовый. С декольте!

Марина зашлась таким громким хохотом, что спасатель на вышке снова чуть не ронял свой бинокль.

Через три дня я шла по краю анапского прибоя. На мне был новенький купальник — пусть не на ниточках, но вполне себе дерзкий, бирюзовый, с открытой спиной и без единого стального элемента. Солнце грело мои старые плечи, морской бриз щекотал шею, а рядом шагала Марина в очередном безумии с бахромой.

Какой-то молодой парень, пробегавший мимо, крикнул нам:

— Эй, девчонки, вы супер!

Я не стала ворчать, что я ветеран труда и у меня внуки в институте. Я просто поправила очки, улыбнулась во все свои тридцать два (из которых родных оставалось восемь) и подумала:

 

Некоторые люди настолько любят выдумывать правила для чужого возраста, будто сами планируют жить вечно. Смелость этой жизни заключается не в том, чтобы дожить до семидесяти, а в том, чтобы в семьдесят разрешить себе просто жить!