Часть 2

Она говорила тихо, но каждое слово падало на комнату тяжело, как камень. Её монолог начался внезапно, без всякой прелюдии, будто она репетировала эту речь перед зеркалом весь день.

— Знаешь, Максим, я долго думала перед нашей встречей. Вернее, не перед этой, а вообще… перед всеми нашими разговорами, — начала Оксана, сцепив пальцы на коленях так крепко, что костяшки побелели. — Мы ведь взрослые люди. У каждого за плечами брак, развод, разбитые ожидания и куча багажа, который мы тащим за собой.

Я молчал, чувствуя, как лёгкая праздничная атмосфера, которую я вёз с собой в машине вместе с бутылкой вина, растворяется в тяжёлом воздухе прихожей и гостиной. В груди появилось неприятное, холодное предчувствие.

— Ты хороший человек, Максим. Правда хороший, — продолжила она, и в её голосе прозвучала нотка горького сожаления. — С тобой тепло. Твои сообщения по утрам, эта твоя привычка шутить над собой, твоё внимание… Всё это очень подкупает, особенно когда ты привыкла засыпать в пустой квартире. Но я поймала себя на мысли, что обманываю не столько тебя, сколько себя.

— Оксана, подожди, — попытался вставить я слово, но она мягко, но непреклонно остановила меня движением руки.

— Дай мне договорить, пожалуйста. Иначе я просто сорвусь и не скажу то, что должна сказать. Вчера я сидела на кухне и смотрела на то, как ты помог мне донести пакеты из магазина. Вроде бы такая мелочь. А внутри меня всё сжалось. Знаешь почему? Потому что я поняла: я не жду тебя. Я не жду ни тебя, ни кого-либо ещё. Я просто пытаюсь заполнить пустоту кем-то удобным, чтобы не чувствовать себя одинокой по вечерам. Но ты — живой человек. Ты заслуживаешь того, чтобы тебя ждали по-настоящему, чтобы о тебе думали каждую секунду, а не использовали как лекарство от тишины.

В комнате повисла звенящая тишина. С кухни доносился едва уловимый, но уже настойчивый аромат курицы с розмарином — той самой запечённой курицы, которую она готовила для нашего ужина. Этот запах вдруг показался мне невероятно неуместным, почти издевательским на фоне её слов.

— Ты говоришь так, будто мы уже пожилая пара, решившая развестись после двадцати лет брака, — попытался улыбнуться я, хотя улыбка вышла вымученной и кривой. — Мы виделись всего три раза, Оксана. К чему этот драматизм? Может, просто поужинаем? Вино открывать будем?

Оксана посмотрела на бутылку «Левого берега», которая сиротливо стояла на журнальном столике, так и не дождавшись своего часа. В её глазах мелькнула тень сомнения, но она тут же тряхнула головой, отгоняя слабость.

— В том-то и дело, что после трёх встреч я уже должна была чувствовать хоть что-то, кроме симпатии и уважения. А у меня внутри — ровная поверхность. Никаких искр, никакого трепета, когда твой телефон загорается от твоего сообщения. Ты приезжаешь, и мне вроде бы хорошо, но когда ты уходишь, я не считаю часы до следующей встречи. Я просто вздыхаю с облегчением, что снова одна и можно снять маску хозяйки. Разве это честно по отношению к тебе?

Я откинулся на спинку дивана. Рубашка, подаренная дочерью, вдруг стала тесной, душной. Воротник давил на горло.

— И что теперь? — тихо спросил я. — Ты пригласила меня в гости только для того, чтобы заявить о своём решении порвать всё на корню? Нельзя было сказать это по телефону? Зачем этот ужин, эта курица, это ожидание?

— Потому что по телефону — это трусливо, — прямо ответила она. — А я хотела посмотреть тебе в глаза и сказать правду. Ты имеешь право знать, что дело не в тебе. Ты идеален для кого-то другого. Но не для меня. Прости.

Часть 3

Я встал с дивана. Движения мои были механическими, но внутри всё кипело от смеси обиды, неловкости и какого-то странного, парадоксального облегчения. Действительно, тащить этот чемодан без ручки под названием «перспективные отношения без искры» не хотелось ни ей, ни мне. Просто признаться в этом первой решилась она.

— Курица сгорит, — сказал я неожиданно для самого себя, кивнув в сторону кухни.

Оксана горько усмехнулась, тоже поднимаясь с кресла. В её глазах блестели не пролитые слёзы.

— Чёрт с ней, с курицей.

— Заберу вино, пожалуй, — я взял бутылку «Левого берега» со столика. — Не пропадать же замку на этикетке. Выпью дома за твоё мужество. Мало у кого хватит смелости выгнать гостя до того, как он успел попробовать горячее.

Она улыбнулась — на этот раз легко, искренне, без тени напряжения. Эта улыбка была настоящей, пожалуй, самой красивой за всё время нашего знакомства.

— Ты удивительный человек, Максим. Правда. Другой бы хлопнул дверью или начал хамить.

— Я просто старею, Оксана. И ценю чужую честность больше, чем фальшивую вежливость.

Я прошёл в прихожую, накинул куртку. Ботинки застёгивал молча, чувствуя, как за спиной стоит она — женщина, с которой у нас ничего не вышло и уже никогда не выйдет. И это было правильно. Мы оба заслуживали настоящего тепла, а не взаимной имитации семейной жизни по пятницам.

— Пока, Максим, — тихо сказала она, когда я уже взялся за ручку входной двери.

— Счастливо, Оксана. Надеюсь, ты найдёшь то, что ищешь. Или перестанешь искать и просто научишься радоваться тишине.

Щёлкнул замок. Я вышел на лестничную площадку. Дверь за моей спиной закрылась мягко и окончательно.

Лифт ехал долго. Спускаясь вниз, я чувствовал странную лёгкость, будто с плеч сняли тяжёлый рюкзак. В руке позванивала бутылка французского вина. На улице уже вовсю хозяйничал вечерний город, зажигались жёлтые фонари, спешили куда-то прохожие.

Я сел в машину, завёл мотор и бросил взгляд на сиденье пассажира, где лежала одинокая бутылка с изображением замка. Дочь подарила мне рубашку для особых случаев. Что ж, этот вечер определённо был особенным. Он научил меня главному: иногда вовремя уйти — это лучшее, что можно сделать для себя и другого человека.

Я включил радио, плавно выехал со двора и поехал домой, где меня ждал тихий вечер, любимое кресло и абсолютная, ничем не омрачённая свобода.