Часть 2

Телефон раскалился от звонков ещё до того, как закончилась моя смена. Люба из «Рябинки» названивала каждые полчаса, докладывая обстановку словно оперативный дежурный.

— Оксан, он замок поменял! — в третий раз за день выдохнула в трубку соседка. — Приехал парень с чемоданчиком, мастер, минут двадцать возился. Теперь на калитке и на входной двери новые личинки. Твой Гена сам лично проверял, два раза ключом крутанул. А Римма Захаровна на крылечке сидит, в платочке, чаек из термоса попивает. Красота, говорит, воздух какой! А я на её месте должна была рассаду высаживать, — всхлипнула Люба, которая всегда переживала за мои помидоры больше, чем за свои.

Я сжала телефон так, что побелели костяшки пальцев. Зубной техник во мне кричал о профессиональной деформации: хотелось стиснуть челюсти так крепко, чтобы раз и навсегда отбить охоту к подобным фокусам. Но челюсти были чужие, гипсовые, а моя собственная жизнь трещала по швам.

С работы я летела на такси, переплатив втридорога, потому что перед майскими на дорогах стоял глухой многокилометровый затор. Гена ждал меня дома. На кухне пахло жареной картошкой и укропом — Римма Захаровна, видимо, уже успела проинструктировать сына по части быта. Сам Гена сидел за столом, крутил в руках новенький латунный ключ на кольце и смотрел на меня с вызовом, в котором смешались испуг и упрямство.

— Приехала, — констатировал он вместо приветствия. — Руки моем и садимся ужинать. Я маму устроил, ей там хорошо. Врачи же говорили: свежий воздух, сосны, покой. А твои родители… Слушай, ну хватит драмы. У них двушка в центре, со всеми удобствами.

Я молча подошла к тумбочке в прихожей, где лежала моя связка ключей от дачи. Сняла с неё брелок — смешного керамического котёнка, которого мне подарил папа, когда я защитила диплом.

— Где старые ключи? — спросила я тихо. Голос звучал на удивление ровно, пугающе ровно.

— В мусорном ведре на лестнице, — пожал плечами Гена. — Зачем они тебе? Старые замки клинило, я давно хотел поменять. Безопасность, Оксан. Кооператив нынче не тот, воруют.

— Понятно.

Я развернулась и вышла из квартиры. Гена крикнул мне вслед что-то про «женскую истерику» и «отсутствие здравого смысла», но дверь я захлопнула мягко.

План созрел мгновенно, кристально чётко, как рентгеновский снимок сложного прикуса. Если муж считает дачу своей крепостью только потому, что сам приколачивал доски к бане, он забыл самую малую деталь. В Росреестре, в налоговой и в документах на право собственности, которые лежали у меня в комоде под стопкой постельного белья, владельцем участка значилась ровно одна персона. И эта персона — я.

На следующий день, в пятницу перед длинными выходными, я не поехала на работу. Вместо этого я сделала три вещи.

Во-первых, вызвала знакомого мастера по замкам, с которым мы учились в параллельных классах и который за небольшую плату и бутылку хорошего коньяка согласился составить мне компанию. Во-вторых, позвонила родителям и строго-настрого велела собирать чемоданы — не на дачу, а к нам в городскую квартиру, чтобы они переждали там первый удар стихии под названием «семейный скандал». В-третьих, набрала риелтора, с которым давным-давно оформляла аренду коммерческого помещения под нашу зуботехническую лабораторию.

— Сергей, привет, — сказала я без предисловий. — Слушай, мне срочно нужно снять дачу. На лето. Желательно в нашем же садоводстве, «Рябинка». Чтобы с нормальной крышей и печкой. Да, прямо сейчас. Деньги не вопрос.

К обеду мы с мастером — звали его Витей — уже стояли у зелёного штакетника нашей дачи.

Римма Захаровна, завидев меня у калитки, тут же выплыла на крыльцо. На ней была моя старая пуховая шаль и повязанный поверх фартук. Видимо, она уже успела хозяйским взглядом окинуть мои владения.

— Оксаночка! — заговорщически заулыбалась свекровь. — А мы уж думали, вы с Геной к вечеру подтянетесь. Шашлыки-то купили? Геннадий в магазин уехал, за маринованным мясом. Ты не сердись на него, он же как лучше хочет. Мать есть мать…

Я не стала с ней спорить. Я просто молча обошла её, достала из сумочки новенький шуруповёрт, который Витя услужливо извлёк из своего чемодана, и кивнула на входную дверь.

— Витя, давай. Снимай эту личинку к чёртовой матери.

— Ой, девонька, это что же вы творите?! — всплеснула руками Римма Захаровна, мгновенно растеряв всю дачную благость. — Какое вы имеете право! Я тут прописана… то есть живу! Я человек в возрасте!

— Вы находитесь на частной территории без разрешения собственника, Римма Захаровна, — вежливо, но холодно ответила я. — Временное пребывание окончено. Через час сюда приедет такси, и вы вернетесь в город. К телевизору, пятому этажу и комфорту.

Витя работал профессионально: через десять минут замок поддался. Я распахнула дверь, зашла в прихожую и аккуратно, стопка за стопкой, стала складывать вещи свекрови в её клетчатый чемодан, который стоял у вешалки.

Гена прилетел через полчаса. Его «Гранта» взвизгнула тормозами прямо у въезда в садоводство. Он выскочил из машины красный, взъерошенный, с пакетом угля и маринованными крылышками в руках.

— Ты совсем рехнулась?! — заорал он на всю «Рябинку», привлекая внимание соседей, которые повылазили из-за занавесок. — Ты что творишь?! Мать на крыльце плачет! Ты кого выгоняешь?!

— Тебя, — спокойно сказала я, закрывая чемодан свекрови на молнию. — И твою маму. Замок теперь новый, ключей у вас не будет. Хочешь приезжать — спрашивай разрешения как гость. А лучше вообще не приезжай.

Гена задохнулся от возмущения. Он попытался шагнуть на крыльцо, но Витя, канув плечами и молчаливо поиграя увесистым гаечным ключом, преградил ему дорогу.

— Это моя дача, Оксан! Я тут кровь пролил! — взревел муж, срываясь на фальцет.

— Твоя кровь осталась в бане, Гена, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — А земля — моя. И точка.

Часть 3

Майские праздники прошли под звуки непрекращающейся войны по телефону. Гена звонил с разных номеров, потому что основные я заблокировала. Писал гневные сообщения в мессенджерах, обвинял меня в безумии, грозил разводом, судом и тем, что отсудит половину того, что построил. Я отправляла его к юристам — пусть попробует отсудить дарственную, оформленную на моё имя до брака.

Римма Захаровна сидела в городской квартире и, по словам мамы (которая заходила к ним из сострадания), пила валокордин, искренне не понимая, в чём она виновата. «Современные женщины потеряли всякий стыд», — вещала она на весь подъезд.

А я тем временем выполнила обещание, данное самой себе. Через знакомого риелтора я за три дня сняла точно такую же дачу в соседнем квартале «Рябинки» — ровно через три участка от нашей. Хозяева уехали жить в Канаду к дочке и с радостью сдали дом за символическую плату интеллигентной пожилой паре.

3 мая я лично привезла родителей. Папа сначала упирался, говорил, что «нечего по чужим углам скитаться», но когда увидел уютную веранду, обвитую диким виноградом, и абсолютно такую же печку-буржуйку, смягчился. Мама тут же расставила свои стаканчики с рассадой на подоконнике, и жизнь вошла в привычное русло.

Прошла неделя. Вторая. Гена съехал к матери. Жить со мной под одной крышей гордость ему, видимо, не позволяла, да и я не горела желанием видеть его кислое лицо каждое утро. На работе мы делали вид, что ничего не происходит, хотя в ординаторской за спиной уже шептались. Зубные техники — народ любопытный, а слухи распространяются быстрее, чем кариес по зубу мудрости.

Перелом наступил в середине июня.

Был пятничный вечер. Я сидела на крыльце «чужой» дачи, пила чай с малиновым вареньем, которое привезла мама, и смотрела, как солнце медленно садится за верхушки сосен. Родители уже спали внизу — папа в свои семьдесят восемь отлично справлялся с местной лестницей, потому что она была прямой и удобной.

Калитка скрипнула.

Я подняла голову. По дорожке шёл Гена. Выглядел он потрёпанно: футболка помята, под глазами тени, в руках — ни пакетов, ни инструментов. Обычный человек, потерявший привычный комфорт и, кажется, впервые за много лет оставшийся наедине со своими мыслями.

Он подошёл к крыльцу, остановился на нижней ступеньке и виновато засунул руки в карманы джинсов.

— Привет, Оксан, — тихо сказал он.

— Привет, Гена. Тебе чего? Ключей не дам, даже не проси.

— Да я не за ключами… — он тяжело вздохнул, уставившись на свои кроссовки. — Мама уехала к севере в Кострому, на всё лето. Сказала, что у нас тут дурдом и нервы дороже. А я… я дома один. В пустой квартире. Жрать нечего, пельмени надоели.

— Поздравляю с кулинарным прорывом. Холодильник работает, учись готовить сам.

Гена помолчал, переминаясь с ноги на ногу. Было видно, как тяжело даётся ему это признание, как скрипит его железобетонная мужская гордость, которую он выстраивал годами под влиянием маминых нравоучений.

— Я дурак был, Оксан, — выпалил он вдруг, поднимая на меня глаза. — Извини. Я почему-то решил, что раз я пахал на этой даче, то имею право всё решать за всех. А о тебе… о твоем папе вообще не подумал. Мне казалось, вы стерпите. Вы же всегда всё терпите ради мира в семье.

Я отставила чашку на перила.

— Вот это твоё «терпите» нас и чуть не угробило, Гена. Я не собираюсь больше терпеть, когда моих родителей вышвыривают из их собственного дома, который они строили своими руками. И меня не волнует, сколько брёвен ты ворочал в бане. Уважение не измеряется кубометрами пиломатериалов.

— Я понимаю, — тихо ответил он. — Честно. Я уже съездил к твоим. Извинился перед тётей Людой и дядей Мишей. Они, знаешь, такие отходчивые… Чай со мной пили. Дядя Миша даже показал свои новые блёсны.

Я чуть не улыбнулась, но вовремя сдержалась. Папа действительно отходчив, в отличие от меня.

— И что дальше? — спросила я.

— А дальше — я снял комнату на июнь в другом конце кооператива, пока не найду нормальное жилье или пока ты не остынешь. Но я хотел спросить… Твои родители ведь в июле собираются в санаторий на три недели? Путевки бесплатные от завода дают, ты же сама говорила.

Я насторожилась:

— Ну, собираются. И что?

— И то, — Гена криво улыбнулся. — Если ты разрешишь… я мог бы приехать на эти три недели на нашу дачу. Без мамы. Один. Траву скосить, забор покрасить, который мы так и не закончили. И просто пожить в тишине. Без претензий. Хочешь — по выходным вместе, хочешь — я буду уходить, когда ты приезжаешь.

Я долго смотрела на него. В сумерках сосны казались огромными чёрными стражниками, охраняющими наш хрупкий, заново выстроенный мир. Внутри меня больше не было злости — только странная, звенящая пустота и лёгкое облегчение.

— Посмотрим, Гена, — ответила я ровно теми же словами, какими он когда-то отделался от меня на парковке у супермаркета.

Он вздрогнул от этого ответа, словно от пощёчины, но спорить не стал. Постоял ещё пару секунд, развернулся и молча пошёл к калитке.

А я осталась сидеть на крыльце. Внизу, в доме, мерно тикали старые ходики, пахло парным молоком и свежей укропной рассадой. Лето только начиналось, и впервые за много лет я точно знала, что всё в этой жизни устроено именно так, как должно быть.