Часть 1

— Мать всё-таки дождалась, пока пенсию за октябрь принесут, — бросила Татьяна, затягивая узел на старом цветастом платке.

Мария Ивановна мирно застыла в девяносто лет на той же кровати, где произвела на свет десятерых должников этой бренной земли. Десять взрослых лбов слетелись на запах наследства быстрее мух на варенье. Николай уже мчал с вахты, а Владимир бронировал билет из столицы на деньги с кредитки покойной. В доме пахло ладаном, дешёвой колбасой и застарелой ненавистью друг к другу.

— Кто гроб понесёт? — хмуро буркнул Сергей, ковыряя ногтем облупленный подоконник.

— Сыновья, кому ещё, — отрезала Татьяна. — А мы споем. Не зря же она нас в хор ветеранов в детстве гоняла, чтобы тишину заглушать.

В этот момент за дверью завыла собака соседского алкаша, предвещая знатный дележ сорока соток земли.

Часть 2

Старый рубленый дом на краю деревни скрипел половицами под тяжестью десятерых наследников. Самому старшему, Николаю, стукнул семьдесят один, а младшему, Михаилу, — пятьдесят три. Все они всю жизнь клялись больше никогда сюда не возвращаться. Но смерть матери — мощный магнит, особенно когда речь идет о жилье у реки.

— Вы помните, как мы в одной бане мылись? — хмыкнул Владимир, разливая по мутным стаканам казённую водку. — Вода ледяная, а мать всё терла нас до кровавых мозолей. Наверное, отмывала грехи отца заранее.

— Грехи отца? — зло усмехнулся Павел. — Отец пахал как проклятый, а жрал с нами за одним столом. Точнее, мы ждали, пока он нажрётся.

Мария Ивановна родила первого в пятьдесят пятом, а последнего — в семьдесят пятом. Двадцать лет беспрерывного конвейера под крики председателя совхоза. Ей дали орден «Мать-героиня», но в селе над этим орденом тихо посмеивались. Пожилая женщина носила его в жестяной банке из-под чая вместе с чеками на похороны.

— А помните сорок соток картошки? — прошептала Елена, теребя пуговицу пальто. — Я до сих пор просыпаюсь от запаха навоза и туберкулёзного кашля младших сестер.

Николай мрачно глянул на гроб, где мать выглядела подозрительно довольной. Наконец-то ей не нужно никому готовить макароны с комбикормом.

— Хватит ныть, — оборвал он сестру. — Лучше скажите, кто оформлял кадастр на землю в прошлом месяце? Мать была старая, она могла подписать что угодно.

В комнате повисла зловещая тишина. Татьяна нервно застучала ногтями по столу. Все знали: мать последние три года жила у Татьяны в райцентре. И именно Татьяна возила её к нотариусу в августе.

— Ты что, переписала дом на себя? — Сергей медленно поднялся со стула, опрокинув табуретку.

— А почему нет?! — сорвалась Татьяна, и её лицо перекосилось от истеричного смеха. — Двадцать лет я ей задницу мыла, пока вы строили карьеру в своих Ухтах и Москвах! Вы сюда приезжали раз в пять лет чай попить!

Михаил молча подошел к гробу, заглянул матери в лицо и тихонько сунул руку ей под подушку. Лицо его побелело.

— Никакого завещания там нет, — прошептал он, вытаскивая из наволочки пачку жёлтых долговых расписок. — Зато есть долг за газ на сто тысяч рублей и записка.

— Какая записка? — хором рявкнули девять глоток.

Михаил развернул листок в клеточку, исписанный кривым матерным почерком покойной.

«Дорогие мои детки, — вслух прочитал Михаил, и голос его задрожал. — Дом я заложила ещё в прошлом году. А деньги… Деньги я отдала на ремонт местной церкви, чтобы молились за ваши грешные души, ибо вы безнадежны. А в сарае… в сарае лежит старый мотоцикл отца, который вы, идиоты, не могли поделить с сорок седьмого года. Сами разбирайтесь».

Тишина в комнате стала такой звенящей, что было слышно, как на кухне капает кран. Десять взрослых людей переглянулись. За десятилетия они превратились в чужих друг другу людей с чужими морщинами, кредитами и амбициями, но сейчас все они снова выглядели как та самая голодная орава у печки.

Николай медленно подошел к окну, за которым осенний дождь настойчиво барабанил по ржавому железу крыши.

— Мотоцикл? — глухо переспросил он. — Да от него с сорок седьмого года одна рама осталась! Зачем он нам сдался?

— А затем, что это единственное, что у нас осталось от отца, — истерично хихикнула Ольга, закрывая лицо руками. — Мать знала толк в издевательствах. Пережить десятерых детей, вырастить их на картошке и заставить нас рыдать над ржавым металлоломом!

— Надо идти в сарай, — сурово бросил Сергей, натягивая куртку. — Вдруг она туда ещё что-то запрятала? Золото там, или хотя бы заначку председателя.

Вся эта процессия из постаревших, озлобленных и разочарованных наследников гуськом потянулась по грязи к темному сараю. Дождь хлестал по лицам, смывая остатки приличного траура.

Дверь сарая скрипнула так громко, будто кто-то закричал голосом покойной матери. Внутри пахло сыростью, машинным маслом и мышами. В самом центре, освещенный тусклым лучом фонарика, действительно стоял он — древний «Урал» с люлькой, заваленный сверху старыми мешками с картошкой и прошлогодней листвой.

Николай дернул за руль. Мотоцикл со скрежетом качнулся, и из проржавевшего багажника со звоном выкатился тяжелый цинковый ящик, туго обмотанный синей изолентой. Все замерли.

— Что это? — прошептала Татьяна, отступая на шаг назад.

Сергей опустился на колени на грязный пол, подцепил ножом край ленты и сорвал крышку. Внутри тускло блестели пачки советских рублей, серебряные ложки и толстая тетрадь в клеточку с надписью: «На адвокатов для вас, дураков».