Доктор, которого никто не любил, пока он не спас мне жизнь

ЧАСТЬ 1
Если вы ещё раз скажете мне, что у вас просто болит живот, я лично попрошу другого врача вас осмотреть! — почти закричала я, глядя на доктора Моро.
Он даже не поднял бровь.
— Тогда вам придётся подождать. Другого врача сейчас нет.
— Вы вообще умеете разговаривать с людьми?
— Умею. Но, судя по всему, сегодня это не поможет.
Он развернулся и вышел из палаты, оставив меня с ощущением, что я только что разговаривала не с человеком, а с холодильником в белом халате.
Тогда я ещё не знала, что через сутки этот самый человек будет держать меня за руку в операционной и умолять не умирать.
Меня зовут Эмма, мне двадцать девять лет. Три месяца назад я попала в больницу, где работал самый нелюбимый врач всего отделения неотложной помощи.
Его фамилия была Моро.
О нём говорили все. Медсёстры, санитарки, пациенты и даже врачи из других отделений.
— Не дай бог попасть к нему на смену, — шептала одна медсестра другой.
— Он даже с кофемашиной разговаривает добрее, чем с пациентами, — отвечала вторая.
Однажды я услышала, как санитарка сказала:
— Если доктор Моро когда-нибудь улыбнётся, я немедленно проверю температуру у всех сотрудников. Значит, в больнице началась эпидемия.
Тогда я посмеялась.
А потом познакомилась с ним лично.
Всё началось вечером в пятницу. Я вернулась с работы, съела пару кусочков пиццы, которую заказала вместе с подругой, и легла смотреть сериал.
Примерно в одиннадцать вечера живот начал болеть.
Сначала я решила, что просто переела.
К двум часам ночи боль стала такой сильной, что я не могла нормально разогнуться.
Мама, узнав об этом по телефону, немедленно включила режим чрезвычайного положения.
— Эмма, вызывай скорую!
— Мам, наверное, просто отравление.
— Конечно. А я, наверное, балерина Большого театра. Вызывай скорую!
Через сорок минут я уже лежала на каталке в приёмном отделении.
Медсестра проверила давление, записала мои данные и спросила:
— Вы уже знаете, кто вас будет осматривать?
— Нет.
Она посмотрела на список дежурных врачей и тяжело вздохнула.
— Доктор Моро.
— Это хорошо?
Медсестра посмотрела на меня так, словно я только что спросила, приятно ли падать с пятого этажа.
— Сами увидите.
Через несколько минут дверь открылась.
Вошёл мужчина лет пятидесяти пяти. Высокий, худой, с седыми волосами и таким выражением лица, будто кто-то заставил его лично оплачивать все счета больницы.
Он даже не поздоровался.
Посмотрел в карту.
— Что беспокоит?
— Живот.
— Где именно?
Я показала на правую сторону.
— С каких пор?
— Со вчерашнего вечера.
— Что ели?
— Пиццу.
Он поднял глаза.
— Пиццу?
— Да.
— Замечательно. Значит, теперь у нас есть главный подозреваемый.
Я не поняла, шутит он или нет.
Он быстро осмотрел меня, слегка надавил на живот и сказал:
— Скорее всего, пищевое расстройство. Пейте воду. Если станет хуже, обратитесь повторно.
— Но мне очень больно!
— Боль бывает разной интенсивности.
— Я даже ходить нормально не могу!
Он закрыл карту.
— Мадам, это отделение неотложной помощи. Здесь люди с серьёзными травмами, кровотечениями и угрозой жизни. У нас нет возможности проводить полное обследование каждому человеку с болью в животе.
— То есть вы отправляете меня домой?
— Именно.
Я смотрела на него и не верила своим ушам.
— Вы хотя бы анализы возьмёте?
— Не вижу необходимости.
Он вышел.
Я расплакалась от обиды и бессилия.
Когда мама приехала за мной, я сказала:
— Он ужасный! Я ему говорю, что мне больно, а он рассуждает о пицце!
Мама обняла меня.
— Я слышала о нём. Говорят, он всегда такой. Не принимай близко к сердцу.
— Как можно не принимать близко к сердцу, когда у тебя живот болит?!
Дома я попыталась уснуть, но боль не отпускала.
Утром стало ещё хуже.
Я не могла самостоятельно подняться с кровати. Даже движение ногой вызывало резкую боль.
Мама вызвала скорую повторно.
В больнице я сразу попросила:
— Пожалуйста, только не к доктору Моро!
Медсестра вздохнула.
— Сегодня он дежурит.
— Вы издеваетесь?
— Поверьте, я бы тоже предпочла сегодня работать в цветочном магазине.
Через несколько минут появился он.
Посмотрел на меня, узнал и произнёс:
— Опять вы?
— Да. И, представьте себе, пицца за ночь не стала менее опасной.
Медсестра отвернулась, чтобы скрыть улыбку.
Доктор Моро посмотрел на меня без малейшего выражения.
— Что изменилось?
— Боль стала намного сильнее. Я почти не могу двигаться.
Он помолчал, затем взял карту.
— Ладно. Сделаем анализ крови.
— И обследование?
— Сначала кровь.
— Вы уверены, что это не просто стресс?
Он посмотрел на меня.
— Сейчас я уверен только в том, что вы очень разговорчивы для человека, которому так больно.
Я хотела ответить что-нибудь резкое, но не смогла.
Медсестра взяла кровь.
Доктор ушёл.
Прошёл час.
Я лежала и смотрела в потолок. Мама сидела рядом и держала меня за руку.
— Всё будет хорошо, доченька.
— Если этот доктор ещё раз скажет про пиццу, я попрошу принести ему меню ресторана.
Мама тихо рассмеялась.
В этот момент дверь распахнулась.
Доктор Моро вошёл так быстро, что едва не задел тележку с медицинскими инструментами.
Его лицо изменилось.
Исчезла привычная холодность. Он был бледным, напряжённым и, кажется, испуганным.
— Эмма, посмотрите на меня.
Я испуганно подняла глаза.
— Что случилось?
— Ваши анализы очень плохие. Мы сделали дополнительное обследование. У вас острый аппендицит, уже произошёл разрыв аппендикса. Началось воспаление брюшной полости.
Мама побледнела.
— Господи…
— Её нужно немедленно оперировать, — продолжил он. — Ситуация серьёзная.
Я почувствовала, как холодеют руки.
— Доктор, я могу умереть?
Он посмотрел мне прямо в глаза.
Впервые за всё время он не ответил грубо.
— Мы сделаем всё возможное, чтобы этого не произошло.
Через десять минут меня уже везли в операционную.
По коридору мелькали лампы. Медсёстры переговаривались. Кто-то проверял документы.
Я была ужасно напугана.
Перед дверями операционной я увидела доктора Моро.
Он шёл рядом с каталкой.
— Доктор…
— Я здесь.
— Вы ведь не отправите меня домой снова?
Он на секунду остановился.
В его глазах мелькнуло что-то странное.
— Нет, Эмма. Теперь я вас никуда не отпущу без полного обследования.
Я попыталась улыбнуться.
— Вот теперь вы мне нравитесь.
Он едва заметно улыбнулся в ответ.
Это длилось всего секунду.
Потом меня перенесли на операционный стол.
Анестезиолог попросил считать до десяти.
На цифре семь всё исчезло.
Когда я открыла глаза, вокруг было темно. Я услышала тихие голоса и почувствовала сухость во рту.
— Не пытайтесь вставать, — сказала медсестра.
Я повернула голову.
На стуле рядом с моей кроватью сидел доктор Моро.
Было три часа ночи.
Он держал в руках мою медицинскую карту и внимательно смотрел на монитор.
— Доктор? — прошептала я.
Он поднял голову.
— Вы проснулись.
— Операция?..
— Прошла успешно. Но воспаление было серьёзным. Первые часы очень важны.
Я немного помолчала.
— А вы почему здесь?
Он закрыл карту.
— Работаю.
— В три часа ночи?
— Удивительно, правда? В больнице иногда работают ночью.
Даже сейчас он умудрялся быть невыносимым.
Я тихо засмеялась, но сразу поморщилась от боли.
Он тут же поднялся.
— Не смейтесь. Вам пока нельзя напрягать живот.
Я посмотрела на него.
— Доктор, я хочу вас кое о чём спросить.
— Спрашивайте.
— Почему вы остались? Вы ведь могли поручить меня дежурной медсестре.
Он долго молчал.
Потом сел обратно.
— Потому что вчера я совершил серьёзную ошибку.
Я не знала, что ответить.
— Вы ведь действительно думали, что у меня просто стресс?
Он опустил глаза.
— Да.
— И если бы я не вернулась?
Он не ответил.
Тишина стала такой тяжёлой, что я пожалела о своём вопросе.
Наконец он произнёс:
— Десять лет назад у меня была дочь. Её звали Софи. Ей было восемь лет.
Я повернула голову к нему.
— Она тоже жаловалась на живот?
Он медленно кивнул.
— Сначала я решил, что это обычная боль. Думал, что она что-то съела. Я был врачом, но в тот вечер оказался просто уставшим отцом, который хотел, чтобы ребёнок перестал плакать и наконец уснул.
Он сделал паузу.
— На следующий день её не стало. Аппендицит. Слишком поздно обнаружили воспаление.
У меня защипало глаза.
— Мне очень жаль…
Он посмотрел на свои руки.
— После этого я перестал быть прежним человеком. Я больше не умею нормально разговаривать с пациентами. Не умею улыбаться. Не хочу ни к кому привязываться.
— Но почему?
Он поднял на меня глаза.
— Потому что каждый раз, когда я начинаю заботиться о человеке, мне кажется, что однажды я снова буду стоять возле маленькой кровати и слышать, что уже ничего нельзя сделать.
Я молчала.
Теперь я понимала, почему его коллеги говорили о нём с такой странной смесью раздражения и жалости.
Но кое-что меня всё ещё беспокоило.
— Доктор…
— Да?
— Вы сказали, что вчера совершили ошибку. Но почему сегодня вы так быстро поняли, что всё серьёзно?
Он отвёл взгляд.
— Потому что увидел результаты анализов.
— А вчера вы даже не назначили их.
Он сжал губы.
— Я знаю.
В этот момент в палату вошла медсестра Наталья.
Она посмотрела на доктора, потом на меня.
— Виктор Сергеевич, вас срочно просят в кабинет заведующего.
— Кто?
— Главный врач.
Доктор поднялся.
Но перед тем как выйти, Наталья положила на стол какую-то папку.
— И ещё. Пришёл документ из архива. Вы просили поднять старую историю болезни Софи Моро.
Доктор замер.
Я заметила, как изменилось его лицо.
— Зачем вы принесли это сюда?
— Потому что вы должны это увидеть.
— Наталья, не сейчас.
Она посмотрела на него с неожиданной серьёзностью.
— Виктор Сергеевич, там есть запись, которой раньше не было в вашей копии.
Он медленно взял папку.
Открыл её.
Я увидела, как его пальцы начали дрожать.
Он перевернул несколько страниц, остановился на одном листе и перечитал строчку.
Потом ещё раз.
Его лицо стало совершенно белым.
— Нет… — прошептал он.
— Что там, доктор? — спросила Наталья.
Он поднял глаза.
— Кто подписал этот документ?
Медсестра назвала фамилию.
И тогда доктор Моро произнёс слова, от которых у меня по спине пробежал холод:
— Но этот человек десять лет назад сказал мне, что моя дочь уже была без шансов на спасение, когда её привезли в больницу…
Он снова посмотрел на документ.
— Получается, мне всё это время лгали.

ЧАСТЬ 2
— Получается, мне всё это время лгали.
Доктор Моро произнёс эти слова почти шёпотом. Но я услышала их даже сквозь шум аппаратов, стоявших возле моей кровати.
Медсестра Наталья закрыла дверь палаты.
— Виктор Сергеевич, пожалуйста, только не здесь.
— А где? — резко спросил он. — Десять лет я живу с мыслью, что сам виноват в смерти дочери. Десять лет! А теперь вы приносите мне бумагу и говорите, что кто-то что-то исправил?
Он снова посмотрел на документ.
Я не могла разобрать, что именно там было написано, но видела, что его руки дрожат.
— Что случилось с вашей дочерью? — тихо спросила я.
Доктор не ответил.
Наталья подошла ближе.
— Эмма, вам нужно отдыхать. Мы поговорим позже.
Но я уже не могла просто закрыть глаза и сделать вид, что ничего не произошло.
— Пожалуйста. Я хочу знать.
Виктор Сергеевич сел на стул. Несколько секунд он смотрел в одну точку, а затем начал рассказывать.
Десять лет назад его восьмилетняя дочь Софи проснулась ночью от боли в животе. Его жена Марина была в командировке, поэтому девочка осталась с отцом.
Он тогда работал почти без выходных. В больнице был сложный период, несколько врачей заболели, и Виктор постоянно выходил на дополнительные смены.
Когда Софи пожаловалась на боль, он решил, что это обычное расстройство желудка.
Дал ей лекарство, уложил спать и пообещал утром свозить к врачу.
Но утром девочке стало хуже.
Он немедленно привёз её в больницу, где работал.
Её осмотрел дежурный хирург — доктор Андрей Волков.
Тот провёл обследование и сказал, что состояние девочки крайне тяжёлое, а воспаление уже распространилось по брюшной полости.
Через несколько часов Софи умерла.
— Мне сказали, что я привёз её слишком поздно, — продолжил Виктор. — Что если бы я обратился раньше, всё могло бы закончиться иначе. Я поверил. Я был её отцом. Я должен был заметить симптомы.
— А что написано в документе? — спросила я.
Он поднял лист.
— Здесь указано, что при первом обращении у Софи уже были признаки острого аппендицита. И что хирург рекомендовал немедленную госпитализацию.
Наталья тихо добавила:
— Но в итоговом заключении этой записи нет.
— Почему? — спросила я.
Виктор посмотрел на неё.
— Потому что кто-то её удалил.
В палате повисла тишина.
Я почувствовала, как по спине пробежал холод.
— Но зачем кому-то это делать?
Доктор усмехнулся без радости.
— Хороший вопрос, Эмма.
Он положил документ обратно в папку.
— Завтра я поговорю с главным врачом.
— А сейчас?
— Сейчас я должен убедиться, что вы не собираетесь умирать из-за своего желания задавать вопросы.
— Доктор, вы ужасно умеете успокаивать людей.
На этот раз он действительно улыбнулся.
Совсем немного.
Но улыбнулся.
Утром я проснулась от запаха кофе.
Мама сидела рядом с кроватью и разговаривала по телефону.
— Да, операция прошла успешно… Нет, она ещё слабая… Конечно, передам.
Увидев, что я открыла глаза, она поспешно закончила разговор.
— Доброе утро, моя девочка!
— Мам, который час?
— Девять.
— А доктор Моро?
Мама прищурилась.
— Интересно. Вчера ты хотела отправить его работать в холодильник, а сегодня спрашиваешь, где он.
— Просто интересуюсь.
— Конечно. Просто интересуешься.
Она поправила мне одеяло.
— Он заходил утром. Проверил анализы, поговорил с хирургом. Сказал, что восстановление идёт нормально.
— Он здесь всю ночь был?
— Не знаю. Но Наталья сказала, что он почти не спал.
Я задумалась.
Вчера я считала его бессердечным человеком.
Сегодня мне было трудно представить, сколько боли он носил внутри.
Однако меня беспокоил документ.
Почему кто-то изменил историю болезни его дочери?
И почему Виктор Сергеевич узнал об этом только спустя десять лет?
Примерно через полчаса он вошёл в палату.
В руках у него была новая папка.
— Доброе утро, Эмма.
Я удивилась.
Он поздоровался!
— Доброе утро, доктор. Кажется, сегодня вы особенно разговорчивы.
— Не привыкайте.
Он проверил мои показатели и спросил о боли.
— Значительно лучше.
— Хорошо. Сегодня попробуем немного приподнять вас. Но без геройства.
— А если я захочу пробежать марафон?
— Тогда я лично вызову психиатра.
Мама рассмеялась.
Доктор посмотрел на неё, и я заметила, что ему стало немного неловко.
Когда он закончил осмотр, я спросила:
— Вы уже поговорили с главным врачом?
Его лицо снова стало серьёзным.
— Да.
— И?
— Он утверждает, что документ появился в архиве из-за технической ошибки.
— Вы ему верите?
— Нет.
Он закрыл папку.
— Поэтому я попросил провести внутреннюю проверку.
— А тот врач, который осматривал вашу дочь?
— Андрей Волков.
— Он ещё работает здесь?
— Да. Более того, сейчас он заведует хирургическим отделением.
Я невольно подняла брови.
— То есть человек, который мог скрыть важную информацию о смерти вашей дочери, всё ещё руководит отделением?
— Пока мы ничего не доказали, Эмма.
Он произнёс это очень спокойно, но я заметила, как напряглась его челюсть.
В этот момент дверь открылась.
В палату вошёл мужчина лет шестидесяти с дорогими часами и идеально выглаженным халатом.
— Виктор Сергеевич, я вас ищу.
Это был доктор Волков.
Он посмотрел на меня, затем на Виктора.
— Можно на минуту?
— Говорите здесь.
Волков нахмурился.
— Я предпочёл бы обсудить это наедине.
— Тогда вам придётся подождать.
— Виктор, не нужно превращать больницу в театр.
Доктор Моро спокойно ответил:
— Не волнуйтесь. Главную роль здесь вы уже играли десять лет назад.
Волков побледнел.
Он посмотрел на папку в руках Виктора.
— Вы нашли документы?
— Да.
— Вы не понимаете, что делаете.
— Тогда объясните.
Волков бросил взгляд на меня и мою мать.
— Это не место для подобных разговоров.
— А смерть моей дочери была подходящим местом для ваших секретов?
Мужчина резко развернулся и вышел.
Мама посмотрела на меня.
— Эмма, я начинаю думать, что твоя больница интереснее всех сериалов, которые я смотрю.
Я тихо засмеялась.
Но Виктор уже не улыбался.
В следующие два дня моё состояние постепенно улучшалось.
Я могла сидеть, немного ходить с поддержкой и даже самостоятельно есть.
Последнее особенно радовало маму.
Она считала, что любая болезнь побеждается куриным бульоном.
— Мам, мне нельзя столько есть.
— Тебе нужно восстанавливаться.
— Я не собираюсь становиться курицей.
— Вот выздоровеешь, тогда и будешь выбирать меню.
Виктор Сергеевич заходил несколько раз в день.
Иногда он приносил результаты анализов, иногда просто спрашивал, как я себя чувствую.
Однажды я заметила, что он принёс с собой небольшую фотографию.
На ней была девочка с двумя светлыми косичками. Она улыбалась, держа в руках игрушечного медвежонка.
— Это Софи? — спросила я.
Он кивнул.
— Да. Ей здесь семь лет.
— Она очень красивая.
— И ужасно упрямая.
Он впервые заговорил о дочери без привычной тяжести в голосе.
— Однажды она решила, что станет ветеринаром. А через неделю заявила, что будет космонавтом.
— Почему передумала?
— Потому что узнала, что космонавтам нельзя брать с собой кошек.
Я улыбнулась.
— Разумный аргумент.
— Она была уверена, что сможет изменить правила.
Он посмотрел на фотографию.
— Знаете, что самое странное? Я почти забыл, как она смеялась.
Его голос дрогнул.
— Я столько лет помнил только ту последнюю ночь. Последние слова. Последнюю боль. А ведь у меня была дочь, которая любила танцевать на кухне и прятала конфеты в моих медицинских халатах.
Я осторожно протянула руку и коснулась его пальцев.
— Вы можете помнить и то и другое.
Он посмотрел на меня.
Ничего не ответил.
Но фотографию не убрал.
На четвёртый день Наталья принесла мне новости.
— Эмма, вы не представляете, что сегодня произошло.
— Что?
— Доктор Моро впервые за несколько лет поссорился с Волковым прямо на врачебном совещании.
— Из-за документов?
— Да. И теперь главврач назначил независимую проверку.
— А Волков?
Наталья понизила голос.
— Он говорит, что Виктор Сергеевич пытается отомстить ему за личную трагедию.
Я нахмурилась.
— Удобно.
— Ещё как. Но есть одна проблема.
— Какая?
— В архиве нашли не только старую историю болезни Софи. Нашли журнал регистрации поступлений за ту ночь. Там есть отметка о звонке, который Волков сделал главному врачу.
— И что?
— Он звонил через двадцать минут после первого осмотра девочки.
Я задумалась.
— Значит, он знал, что происходит?
Наталья кивнула.
— Похоже на то.
Вечером Виктор пришёл ко мне особенно поздно.
Он выглядел уставшим.
— Доктор, вы сегодня вообще спали?
— Не задавайте вопросов, ответы на которые вам не понравятся.
— Значит, нет.
Он сел.
— Проверка продолжается. Мы нашли ещё одну запись. В ту ночь Волков просил разрешения на срочную операцию, но в официальном журнале указано, что решение об операции было принято только утром.
— Почему?
Виктор посмотрел в окно.
— Потому что он утверждает, что я отказался от операции.
Я не поверила своим ушам.
— Вы?
— Да.
— Но вы же отец!
— Именно поэтому я и не понимаю, как он мог это написать.
Виктор сжал руки.
— Он говорит, что я настоял на переводе Софи в другую больницу, хотя состояние девочки было критическим.
— Это неправда?
— Я вообще не помню такого разговора.
Он достал из папки лист бумаги.
— Но есть ещё кое-что. Подпись под этим документом похожа на мою.
Я посмотрела на него.
— То есть кто-то мог подделать вашу подпись?
— Или я действительно что-то подписал и забыл.
Он закрыл лицо руками.
— Эмма, а если я сам виноват? Если я действительно мог спасти её, но не сделал этого?
Я почувствовала, как у меня сжалось сердце.
— Доктор, не позволяйте человеку, которого вы подозреваете во лжи, заставить вас снова переживать всё это.
Он медленно опустил руки.
— Вы говорите так, будто знаете, как это работает.
— Я знаю, каково это — когда тебя не слушают. Вчера я чуть не умерла именно потому, что человек, которому я доверяла свою жизнь, решил, что лучше знает, что я чувствую.
Он посмотрел на меня.
— Вы правы.
На следующий день меня уже собирались выписывать.
Хирург проверил швы, назначил лечение и объяснил, как восстанавливаться дома.
Я была счастлива.
Мама принесла одежду, телефон и огромный пакет еды.
— Мам, я выписываюсь из больницы, а не переезжаю на Северный полюс.
— Мало ли что.
Пока она складывала вещи, в палату вошёл Виктор Сергеевич.
— Эмма, у меня для вас хорошие новости.
— Меня отпускают?
— Да. Но сначала я хотел кое-что сказать.
Он выглядел необычно взволнованным.
— Сегодня комиссия получила результаты предварительной проверки. В старой истории болезни действительно есть изменения, внесённые спустя несколько дней после смерти Софи.
— Значит, вы были правы?
— Да. Но окончательные выводы ещё впереди.
— А Волков?
— Его временно отстранили от административных обязанностей.
Я улыбнулась.
— Это хорошее начало.
Он кивнул.
Затем достал из кармана маленький конверт.
— Я хотел передать вам кое-что.
Внутри лежала фотография Софи.
На обратной стороне было написано:
«Для Эммы. Спасибо, что напомнили мне, что жизнь продолжается».
Я не смогла сдержать слёз.
— Доктор…
— Виктор Сергеевич, — поправил он. — Думаю, после всего произошедшего вы можете называть меня просто Виктором.
Я улыбнулась.
— Хорошо. Тогда вы можете называть меня просто Эммой.
Он рассмеялся.
И это был не тот короткий, почти незаметный жест губами, который я видела раньше.
Он действительно рассмеялся.
Мама, стоявшая возле шкафа, застыла.
— Господи! — воскликнула она. — Он умеет смеяться!
Виктор покачал головой.
— Похоже, сегодня у нас все делают открытия.
Но настоящая развязка произошла через две недели.
Я уже была дома и восстанавливалась после операции. Каждый день ходила понемногу, выполняла рекомендации врача и постепенно возвращалась к обычной жизни.
Однажды утром мне позвонил незнакомый номер.
— Эмма? Это Виктор Моро.
— Здравствуйте! Что-то случилось?
— Нет. Я хотел сообщить вам результаты проверки.
Я села на диван.
— И что выяснилось?
Он помолчал.
— Волков признался.
Я почувствовала, как сердце забилось быстрее.
— В чём именно?
— Десять лет назад он действительно обнаружил у Софи признаки острого аппендицита. Он рекомендовал операцию. Но в тот вечер в больнице не было свободной операционной бригады. Кроме того, у него самого был конфликт с руководством из-за нескольких предыдущих ошибок.
— И что он сделал?
— Он не организовал срочный перевод в другую больницу. Вместо этого оставил девочку под наблюдением и решил дождаться утра.
— Но ведь состояние могло ухудшиться!
— Оно и ухудшилось.
Виктор тяжело вздохнул.
— Когда Софи стало совсем плохо, он вызвал меня. К тому моменту я уже приехал в больницу. Мы пытались её спасти, но было слишком поздно.
Я закрыла глаза.
— А почему он обвинил вас?
— Чтобы скрыть собственное решение. Он изменил записи в документах и указал, будто я отказался от срочной операции и настоял на ожидании.
— И вы поверили?
— Я был разбит. Не спал несколько суток. Не мог думать. Когда мне показали бумаги, я решил, что действительно мог что-то перепутать.
Его голос стал тише.
— Самое страшное, Эмма, что я десять лет ненавидел себя за то, что не смог спасти собственного ребёнка. А человек, который должен был отвечать за свои решения, продолжал работать и получал повышения.
— Что теперь будет?
— Комиссия передала материалы в соответствующие органы. Его отстранили от работы до завершения разбирательства. Больница также начала пересматривать порядок регистрации и хранения медицинских документов.
Я долго молчала.
Потом спросила:
— Виктор, а вы теперь перестанете винить себя?
Он не ответил сразу.
— Я не знаю, получится ли у меня быстро.
— Но теперь вы знаете правду.
— Да.
— И знаете, что любили свою дочь. Что пытались ей помочь. Что вы не должны были нести всю эту вину один.
На другом конце провода послышался тихий вздох.
— Спасибо, Эмма.
— За что?
— За то, что вы не испугались задать мне неудобные вопросы.
Я улыбнулась.
— Поверьте, после того как вы дважды отправили меня домой с больным аппендиксом, меня уже трудно чем-то напугать.
Он рассмеялся.
И я тоже.
Прошёл месяц.
Я вернулась в больницу на контрольный осмотр.
Когда вошла в коридор, Наталья сразу меня узнала.
— Эмма! Как вы себя чувствуете?
— Прекрасно. Живу, ем и больше не доверяю пицце.
— Очень правильное решение.
Я спросила о Викторе.
Наталья улыбнулась.
— Он изменился.
— В каком смысле?
— Стал разговаривать с пациентами. Иногда даже шутит. Вчера помог пожилой женщине найти очки, которые она сама же положила в карман халата.
— Невероятно.
— А ещё он теперь иногда обедает вместе с нами.
Я посмотрела на неё с удивлением.
— С вами?
— Да. Представляете? Сидит в столовой, ест суп и даже не ругается, если кто-то громко разговаривает.
— Значит, чудеса всё-таки существуют.
Наталья рассмеялась.
В этот момент из кабинета вышел Виктор.
Он увидел меня и остановился.
— Эмма!
— Здравствуйте, доктор.
— Вы пришли на осмотр?
— Да. И на этот раз я обещаю, что не ела пиццу перед приёмом.
Он улыбнулся.
— Жаль. Я уже приготовил для неё отдельную медицинскую карту.
Мы оба рассмеялись.
После осмотра он пригласил меня выпить чаю в комнате отдыха.
Там я увидела небольшую фотографию Софи на его столе.
Рядом лежала детская открытка с нарисованным солнцем.
— Это тоже её? — спросила я.
Виктор кивнул.
— Она подарила мне её на день рождения. Там написано: «Папа, не работай слишком много. Ты мне нужен дома».
Он осторожно провёл пальцем по краю открытки.
— Я долго не мог смотреть на эти вещи. Они причиняли слишком сильную боль. А теперь решил, что не хочу больше прятать свою дочь от собственной памяти.
Я посмотрела на него.
— Она всегда будет частью вашей жизни.
— Да. И я наконец понял одну вещь.
— Какую?
— Я думал, что если перестану любить людей, мне больше не будет больно. Но на самом деле я просто перестал жить.
Он помолчал.
— Теперь я хочу снова жить.
Через три месяца я снова оказалась в той больнице.
На этот раз не как пациентка.
Я принесла Виктору небольшой подарок.
Это была рамка для фотографии.
Внутри я разместила его фотографию с Софи, которую он однажды показывал мне в реанимации.
Он долго смотрел на неё.
— Эмма, зачем вы это сделали?
— Чтобы вы больше не держали её фотографию в старой папке с медицинскими документами.
Он опустил голову.
— Спасибо.
Потом открыл ящик стола и достал маленький снимок.
— Знаете, я тоже кое-что приготовил.
Это была фотография, сделанная во время моего пребывания в больнице.
Я лежала в кровати, мама сидела рядом, а Виктор стоял возле окна. На снимке он улыбался.
— Наталья сфотографировала, — объяснил он. — Сказала, что это исторический момент. Первый раз за десять лет, когда доктор Моро улыбается рядом с пациентом.
— Надо было продать фотографию газете. Вы бы заработали состояние.
— Не сомневаюсь. Особенно если бы добавили заголовок: «Местный врач обнаружил, что у него есть мышцы лица».
Я засмеялась.
Он тоже.
Перед уходом я спросила:
— Виктор, вы когда-нибудь думали, что снова сможете быть счастливым?
Он посмотрел на фотографию дочери.
— Раньше я думал, что счастье закончилось в тот день, когда умерла Софи. Теперь понимаю, что я не предаю её, когда улыбаюсь. Наоборот, я сохраняю всё хорошее, что она оставила мне.
Я обняла его.
Он сначала растерялся, потом осторожно обнял меня в ответ.
В тот день я вышла из больницы с совершенно другим чувством.
Три месяца назад я ненавидела доктора Моро. Считала его грубым, бессердечным и равнодушным человеком.
И я не собираюсь оправдывать его первую ошибку. Он действительно должен был внимательнее отнестись к моим жалобам. Его холодность не давала ему права игнорировать боль пациента.
Но теперь я знала, что за его молчанием скрывалась история, о которой никто не догадывался.
Через полгода я узнала, что Виктор начал работать над программой обучения молодых врачей. Он рассказывал им о внимательном отношении к пациентам, о том, как важно перепроверять симптомы и никогда не считать жалобы человека пустяком.
В его кабинете появилась новая табличка:
«Сначала выслушай. Потом лечи».
А под ней стояла фотография маленькой Софи.
Однажды я спросила его, почему он выбрал именно такую надпись.
Он ответил:
— Потому что иногда человеку нужно не только лекарство. Иногда ему нужно, чтобы кто-то просто поверил, что ему действительно больно.
Я запомнила эти слова навсегда.
И знаете, что самое удивительное?
Недавно я снова встретила Виктора в коридоре больницы. Он разговаривал с маленькой девочкой, которая боялась укола.
Он присел перед ней на корточки и сказал:
— Знаешь, я тоже иногда боюсь. Но смелость не означает, что тебе совсем не страшно. Она означает, что ты всё равно позволяешь себе сделать шаг вперёд.
Девочка протянула ему руку.
Он улыбнулся.
И я вдруг поняла, что доктор Моро наконец перестал бояться собственного сердца.
Теперь я знаю: иногда самые холодные люди не лишены любви. Иногда они просто так долго прятали свою боль, что забыли, как выглядят без неё.
А доктор Моро?
Он до сих пор не любит, когда пациенты опаздывают на приём, не читают назначения и спорят с ним о лекарствах.
Но теперь, когда кто-нибудь из медсестёр говорит:
— Виктор Сергеевич, вы сегодня опять улыбаетесь!
Он отвечает:
— Прекратите распространять слухи. У меня репутация, между прочим.
И вся больница смеётся.
А я каждый раз думаю об одном: человек, которого когда-то никто не любил, наконец снова научился любить жизнь.