ЧАСТЬ 2

Она сидела на скамейке и курила. Медленно. Как человек, который давно не позволяет себе ничего своего. Ни сигареты. Ни тишины. Ни пяти минут без того, чтобы кто-то не сказал ей, когда ей приходить, когда уходить и что делать в собственной квартире.

В подъезде горел свет. На третьем этаже — её окна. Там сейчас свекровь, наверное, уже укладывает дочку. Или не укладывает. А рассказывает ей, что мама опять поздно. Что мама опять на работе. Что мама опять курит где-то там, на улице, как какая-то… Она знала, что свекровь так говорит. Она слышала. Один раз услышала, когда зашла тихо. И не смогла ничего сказать. Потому что дочка уже начала произносить первые слова и очень любила бабушку и дедушку. И потому что она терпела. Терпела их только поэтому.

Она затянулась и посмотрела в темноту двора.

И тут она услышала. Тихо. Жалобно. Совсем рядом.

— Мяу.

Она вздрогнула. Подумала, что ей показалось. Что это в голове кружится. Что это страх. Что это усталость.

— Мяу, — повторилось. Громче. Настойчивее.

Из-под скамейки вылез маленький комок. Грязный. Мокрый. С огромными глазами, в которых было столько же страха, сколько было сейчас в ней самой.

Котёнок. Совсем крошечный. Серый. С белым пятнышком на подбородке. Он подошёл, потёрся об её ноги и жалобно посмотрел в глаза.

Точно так же, как когда-то подошла Балямбуля. К её маме. Когда девочке было четыре года. Мама тогда подобрала её на улице. Та подошла, потёрлась об ноги и жалобно посмотрела в глаза. Вот мама и не смогла отказать.

Женщина замерла с сигаретой в руке. Она смотрела на котёнка и не могла дышать. Потому что ей вдруг стало десять лет. Нет, не десять. Ей стало четыре. Ей стало семь. Ей стало восемнадцать. Ей стало столько, сколько было тогда, когда Балямбуля сидела рядом с ней в туалете и дежурила возле ванны. Когда Балямбуля возражала, когда её наказывали за проказы, и шла ругаться к женщине и мужчине. Когда они вместе отучились в школе и поступили в университет на факультет права. Когда старенькая Балямбуля очень скучала, дожидаясь свою девочку… Дождалась таки — та приехала на каникулы, и кошка забралась к ней на руки. Долго мяукала, потом прижалась и… ушла на Радугу.

Девушка тогда была безутешна. Каждый день она приходила на могилку Балямбули и разговаривала. Рассказывала своей любимой кошке, как скучает по ней…

Прошло десять лет. Она закончила университет. Устроилась в юридическую фирму. Отлично зарабатывала. Купила квартиру в центре города. Большую. Вышла замуж по любви. Родила дочку. Предложила свекру и свекрови переехать к ним и смотреть за внучкой. Выделяла им много денег, чтобы те могли позволить себе хорошие вещи и дорогую машину. И стала в собственной квартире чужой.

А теперь этот котёнок. Под скамейкой. В её дворе. В тот вечер, когда идти домой не хотелось.

— Ты откуда? — прошептала она. — Ты чей?

Котёнок ничего не ответил. Он просто снова потёрся об её ногу и замурлыкал. Тихо. Как будто он её знал. Как будто он её ждал.

Она потушила сигарету. Аккуратно. О землю. Как будто боялась спугнуть. Потом наклонилась и взяла его на руки. Он был лёгкий. Холодный. Дрожащий. Он прижался к ней и сразу затих. Как будто нашёл то, что искал.

В голове кружились мысли и… страх.

Страх, что свекровь увидит. Что свёкор начнёт кричать. Что муж скажет: «Ты что, с ума сошла? У нас маленький ребёнок! У нас аллергия! У нас…» Хотя никакой аллергии у них не было. Никогда не было. Просто свекровь не любила кошек. Она говорила, что от них шерсть. Что от них грязь. Что от них болезни. Что в доме, где есть ребёнок, кошке не место.

А женщина знала, что кошке — самое место в доме, где есть ребёнок. Потому что Балямбуля была вторым я для неё. Потому что Балямбуля научила её не бояться. Потому что Балямбуля была рядом, когда её наказывали. Потому что Балямбуля ждала её с каникул и ушла на Радугу у неё на руках.

Она встала. Прижала к себе кошку и пошла.

В подъезд. По лестнице. К своей квартире. К своей двери. К своей жизни, в которой она уже давно не была хозяйкой.

Она открыла дверь своим ключом. Тихо. В прихожей горел свет. Пахло жареной картошкой и чужим одеколоном свёкра. На вешалке висела дорогая куртка свекрови — та самая, которую женщина купила ей на свои деньги. На тумбочке стояли ключи от дорогой машины — той самой, которую она им купила.

Из кухни вышла свекровь.

— Наконец-то! — сказала она. — Ты где была? Дочка уже спрашивала маму! А ты опять… — она замолчала. Она увидела котёнка.

Свёкор вышел из комнаты. Он тоже увидел.

И начался скандал.

— Это что такое?! — закричала свекровь. — Ты что, кошку в дом притащила?! В дом, где маленький ребёнок! Ты с ума сошла?! Ты вообще думаешь, что делаешь?!

— От неё шерсть будет везде! — закричал свёкор. — От неё блохи! От неё зараза! Ты хочешь, чтобы внучка заболела?! Ты хочешь, чтобы мы тут все…!

Муж вышел из спальни. Он увидел жену. Увидел котёнка. Увидел родителей. И он замер. Как он всегда замирал, когда родители начинали кричать. Как он замирал полтора… нет, уже два года, когда они командовали в доме. Когда они указывали ей, когда работать, когда приходить и уходить и что делать.

— Дорогая, — сказал он тихо. — Ну, зачем ты…? Ну, давай мы её… Ну, обратно отнесём? А? Там же… На улице…

Женщина посмотрела на мужа. На человека, за которого она вышла замуж по любви. Который был инженером в небольшой фирме и зарабатывал немного. Которого она любила. Который молчал, когда его родители говорили ей, что она должна больше времени проводить дома, но при этом получать ту же самую зарплату. Который молчал, когда они запрещали ей курить. Который молчал, когда они говорили дочке, что мама опять поздно.

И она вдруг поняла, что она больше не может молчать. Что она терпела их только потому, что дочка уже начала произносить первые слова и очень любила бабушку и дедушку. Но дочка любила бабушку и дедушку. А не крик. А не командование. А не то, что мама должна бояться зайти в собственный дом с котёнком на руках.

— Нет, — сказала она. — Я её никуда не отнесу. Она останется здесь.

— Что?! — свекровь всплеснула руками. — Ты что, из-за какой-то помойной кошки будешь с нами ругаться?! Мы ради тебя сюда переехали! Мы ради внучки всё бросили! А ты…

— Вы ради меня переехали? — переспросила женщина. Голос у неё дрожал, но она говорила. Впервые за два года она говорила. Не в суде, где она привыкла говорить громко и чётко. А дома. В своей квартире. — Вы переехали в квартиру, которую я купила. На деньги, которые я заработала. Вы ездите на машине, которую я вам купила. Вы носите вещи, которые я вам купила. И вы указываете мне, когда мне работать? Вы запрещаете мне курить на скамейке возле собственного дома? Вы рассказываете моей дочери, что её мама опять поздно? И теперь вы говорите, что я не могу принести в свой дом котёнка?

Свёкор покраснел.

— Ты как с родителями разговариваешь?! — закричал он. — Мы — старшие! Ты должна нас уважать!

— Я вас уважала, — сказала женщина. — Два года я вас уважала. Я молчала, когда вы командовали. Я молчала, когда вы говорили, что я плохая мать, потому что я работаю. Я молчала, когда вы говорили, что я должна получать ту же зарплату, но сидеть дома. Я всё терпела. Ради дочки. А теперь я смотрю на вас и понимаю: вы не бабушка и дедушка. Вы — два командира, которые купили себе власть за мои деньги. И я больше так не хочу.

Дочка вышла из комнаты. В пижаме. С сонными глазами. Она увидела маму. Увидела котёнка. И её глаза загорелись.

— Кися! — сказала она. Первое слово, которое она сказала чётко. Не «баба». Не «деда». А «кися». — Кися!

Она протянула руки к котёнку. Котёнок посмотрел на неё. И потянулся к ней. Точно так же, как Балямбуля когда-то потянулась к ней. Когда ей было четыре года. Когда мама подобрала кошку на улице.

Женщина опустилась на колени и дала дочке котёнка. Дочка обняла его и ткнулась лицом в мягкую, тёплую спинку. Котёнок толкнул её головой в подбородок и замурлыкал.

— Баля… Балям… Буля, — сказала вдруг женщина. Сама не поняла, почему. Просто вырвалось.

Дочка посмотрела на неё и засмеялась.

— Балямбуля! — сказала она.

И женщина заплакала. Потому что она поняла: Балямбуля вернулась. Не та самая. Другая. Но вернулась. Чтобы её дочка тоже выросла с кошкой, которая будет сидеть рядом с ней в туалете и дежурить возле ванны. Которая будет возражать, когда её будут наказывать. Которая будет ждать её с каникул.

Свекровь смотрела на это и молчала. Впервые за два года она молчала. Потому что она увидела, как внучка обнимает котёнка. И как её невестка плачет. И как её сын стоит в дверях спальни и не знает, что делать.

ЧАСТЬ 3

Муж подошёл к ней ночью. Когда все уже легли. Когда свекровь и свёкор закрылись в своей комнате и ещё долго бубнили что-то про «неблагодарную невестку» и «помойную кошку».

Он сел рядом с ней на кухне. Она сидела с котёнком на коленях. Котёнок уже был помыт. Обработан. Накормлен. Он спал, свернувшись калачиком, и иногда вздрагивал во сне, как вздрагивают все маленькие, кого подобрали на улице.

— Прости, — сказал муж. Тихо. Так, как он не говорил уже давно. — Я… Я видел, что они командуют. Я видел, что тебе тяжело. Я просто… Я думал, что так надо. Что родители должны быть рядом. Что они помогают. А они… Они не помогают. Они мешают. Я это понял сегодня. Когда ты стояла с котёнком и не побоялась. А я побоялся. Я опять побоялся.

Женщина посмотрела на него. На инженера из небольшой фирмы, который зарабатывал немного. На человека, за которого она вышла замуж по любви. На отца её дочки.

— Я не хочу, чтобы ты боялся в своём доме, — сказала она. — Я не хочу, чтобы я боялась. Я купила эту квартиру, чтобы нам было хорошо. А не чтобы мы в ней боялись. Понимаешь? Я не против твоих родителей. Я против того, что они стали командирами. А мы с тобой — солдатами в собственной квартире.

Муж кивнул. Он взял её за руку. Впервые за долгое время он взял её за руку не потому, что надо было. А потому, что захотел.

— Что будем делать? — спросил он.

— Мы поговорим с ними, — сказала она. — Утром. Спокойно. Без крика. Я скажу им: вы можете оставаться. Но вы — гости. Не командиры. Вы помогаете с внучкой. Вы не указываете мне, когда мне работать. Вы не запрещаете мне курить. Вы не рассказываете дочке, что её мама плохая. Если вы согласны — остаётесь. Если нет — я сниму вам квартиру. Рядом. Хорошую. Я буду платить. Но жить вы будете отдельно. Потому что я больше не хочу, чтобы моя дочка росла и думала, что мама должна бояться зайти в свой дом.

Муж молчал. Долго. Потом сказал:

— Хорошо. Давай так. Я сам им скажу. Я — их сын. Я должен был сказать это два года назад. Прости, что не сказал.

Утром они поговорили. Муж говорил. Женщина молчала. Она держала дочку на руках. Дочка держала котёнка. Котёнок мурлыкал.

Свекровь сначала кричала. Свёкор сначала кричал. Они говорили, что их выгоняют. Что они всё бросили. Что они ради внучки. Что невестка неблагодарная. Что кошка — помойная.

А потом муж сказал то, что он должен был сказать два года назад:

— Мама. Папа. Это не ваша квартира. Это её квартира. Это она её купила. Это она вам купила машину. Это она вам купила вещи. Вы приехали помогать. А стали командовать. Если вы хотите остаться — вы будете помогать. Если вы хотите командовать — вы будете командовать у себя дома. Я сниму вам квартиру. Я буду платить. Но в этом доме командовать будет только она. Потому что это её дом. И мой дом. И дом нашей дочки. И дом этой кошки.

Свекровь заплакала. Не театрально. По-настоящему. Потому что она вдруг поняла, что её сын впервые за много лет сказал ей «нет». И что он прав. И что она действительно стала командиром в чужом доме.

— Прости, — сказала она. Тихо. — Я… Я думала, что я помогаю. Я думала, что так надо. Что невестка должна больше сидеть дома. Что… Прости. Я останусь. Я буду помогать. Я больше не буду командовать. Честно.

Свёкор тоже кивнул. Он посмотрел на котёнка. Котёнок посмотрел на него. И свёкор вдруг улыбнулся. Впервые за два года он улыбнулся не потому, что ему купили дорогую машину. А потому, что котёнок потянулся к нему и потёрся об его ногу.

— Ладно, — сказал он. — Пусть живёт. Только… Как её зовут-то?

Дочка посмотрела на маму. Мама посмотрела на дочку.

— Балямбуля, — сказали они вместе.

Балямбуля Вторая стала вторым я для малышки. Они вместе росли. Балямбуля сидела рядом с ней в туалете и дежурила возле ванны. Когда девочку наказывали за проказы, Балямбуля возражала и шла ругаться к женщине и мужчине. Те смеялись и всегда прощали.

Свекровь больше не командовала. Она стала просто бабушкой. Которая рассказывает внучке сказки. Которая печёт ей пироги. Которая иногда, когда никто не видит, чешет Балямбулю за ухом и шепчет: «Ну, ладно. Ты хорошая. Только шерсть…»

А женщина больше не курила на скамейке, потому что ей не хотелось уходить из дома. Она приходила домой, и дома её ждали. Дочка. Муж. Свекровь, которая стала бабушкой. Свёкор, который стал дедушкой. И Балямбуля, которая спала на её коленях и мурлыкала.

Однажды вечером она сидела на той самой скамейке. Уже не потому, что идти домой не хотелось. А потому, что хотелось просто посидеть. Подышать. Подумать.

И она подумала о своей маме. Которая когда-то подобрала Балямбулю на улице. Потому что та подошла, потёрлась об ноги и жалобно посмотрела в глаза. И мама не смогла отказать.

Она подумала о своей дочке. Которая сказала «кися» как первое чёткое слово. Которая обняла котёнка и ткнулась лицом в его мягкую спинку.

Она подумала о себе. О девочке, которая потеряла свою кошку и каждый день ходила на её могилку и рассказывала ей, как скучает. О девушке, которая закончила университет и купила квартиру в центре города. О женщине, которая терпела два года, потому что думала, что так надо. И которая однажды встала, прижала к себе кошку и пошла. В свой дом. В свою жизнь.

Она встала со скамейки и пошла домой. В голове больше не кружились мысли и страх. В голове была тишина. И мурлыканье.

Дома её ждали.