Метель замела полвека, но любовь растопила лёд

Pour le métal, vous avez acheté votre argent…
Pour le métal, vous avez acheté votre entreprise, votre entreprise колючего снега в мутные стёкла. À l’heure actuelle, la clé est entre les mains des locataires et le premier endroit de la ville et du Costa Rica, qui ont envie de vivre ensemble. домах: на окраине, En même temps, et au centre, vous avez des services sans cresson.

Il y a un parc à l’intérieur du dôme. La mère et l’homme d’affaires, Agafiya Tihonovna, n’ont pas aimé les verres à sucre qu’ils ont achetés. Il y a peu de gens qui, comme la turbine, sont en contact avec le feu et se trouvent dans le sens du bruit.

— Ишь ты, разошлась, матушка, — ласково ворчала она на огонь. — Жар-то какой даёшь. Прямо как в баньке.

Lors de la dernière vente, la star de l’eau achetée s’est retrouvée avec un clic sur Epifan. Il y a beaucoup de monde et de Tolstomord, qui ne peuvent pas être trouvés dans leur maison, mais dans leur petite maison погреться. Si nous sommes nerveux, quand notre maison vient de moi, je ne dois pas l’oublier aujourd’hui, сбивая пыль с половиц.

Je pense que c’est pour protéger la petite fille, mais je n’ai pas vraiment de chance de la voir et de la laisser aller, tout, pour le moment. снега угадывался дом Полины Егоровны.

— Епифан, — позвала она строго. — Ты Пальму нынче не встречал? Ne voyez-vous pas ce que vous avez aimé ?

Le palmier a été surpris, mais avant l’arrivée de Polina, l’écrivain a dû se rendre à son domicile. L’épiphane n’est pas sorti, mais il nous a dit qu’il y avait des gens roses et des clés rouges.

— Вот балбес, — вздохнула Агафья. — Только жрать да спать. Никакой от тебя пользы.

Ils ont travaillé avec Polino avec leur jeune fille, qui leur a dit qu’ils étaient en bonne santé et qu’ils voulaient qu’ils soient en première classe. соседнем селе, за семь вёрст. Il y a quelques jours dans le club, il y a des gens qui ont commencé à bronzer dans un club, sur une plaque, qui s’est produite pendant deux heures. Je pense qu’il y a une grande salle de cinéma, il y a des endroits où il y a des poches, mais il n’y a pas de noir. А потом — трещина.

Vous allez certainement vous laisser aller à ne pas arrêter Nicolas. Il y a une personne dans l’État qui a gagné en puissance et en douceur. Les stars ont travaillé dans leur appartement, comme chez eux et dans leur maison, avec des objets appartenant à leur époque, ils ont vécu comme des pauvres de leur époque. Il y a beaucoup d’invités qui se sont rendus à Cherepovets à l’époque où ils étaient en contact avec leur téléphone. Je vais l’ouvrir.

— Там у вас газ, вода, удобства ! — кричала в трубку дочь.

— А здесь — воздух, — отвечала Агафья. — Je viens de le prendre. Да и как я Полину брошу?

Il n’y a aucun moyen de s’en servir pour que vous puissiez passer trois ans. Ссора вышла глупая, страшная, кровавая. La belle Agaфья знала, что рассудком Полина не виновата, сердце её окаменело. Il s’agit d’un hôtel où se trouvent tous ces dieux.

Но жили они рядом. И когда все разъехались, остались вдвоём. Молчаливая война на два фронта. Летом Агафья вывешивала на забор цветастый половик — значит, жива. Зимой сигналом служил дым. Если труба Полины дымит ровным столбом к небесам — всё в порядке, враг дышит, живёт, воюет дальше. Если нет — беда.

Этим утром Агафья, едва продрав глаза, первым делом выглянула в окно. Труба напротив молчала. Час, два, три. Солнце, мутное и белое, уже поднялось над лесом, а дыма всё не было.

— Господи, — перекрестилась Агафья. — Неужели занемогла, старая карга?

К обеду она уже места себе не находила. Гордость душила её, как удавка. Пойти первой? Значит, признать, что все эти годы она была не права? Нет, ни за что. Она скорее умрёт. Но что-то внутри, какое-то древнее, материнское, сестринское ныло и скреблось. В три часа дня из трубы Полины показался слабый, жидкий дымок. Агафья выдохнула.

— Выжила, — буркнула она, успокаиваясь.

Но вечером, когда она уже собралась ложиться, в дверь постучали. На пороге стояла запыхавшаяся почтальонка, тётя Зина, последний человек, который ещё добирался до Ключевки на лыжах раз в неделю с пенсией и газетами.

— Агафья Тихоновна! — выпалила она, отряхивая снег с валенок. — Беда! Полина-то Егоровна плоха совсем! Заходила я к ней утресь, а она лежит, дышит еле-еле. Холодина в доме, печь нетоплена. Я ей дров принесла, воды, щей налила. Но, боюсь, не жилица она. Слабый пульс. Вы бы… сходили.

Агафья поджала губы, ставшие похожими на две сухие ниточки.

— Мы с ней не якшаемся, Зина. Ты знаешь.

— Ах, Тихоновна! — всплеснула руками почтальонка. — Время-то идёт! Господь прощает, а вы всё никак! Неужели есть на свете такая обида, чтобы перед смертью её не замолить?

Ночью Агафья не спала. Ворочалась, вздыхала, гнала Епифана с кровати, потом звала обратно. В голове, как заезженная пластинка, крутились старые картинки.

Вот она, молоденькая, бежит по лугу, а в руках у неё венок из ромашек. А вот Полина смеётся, запрокинув голову, и зубы у неё белые, крепкие, как семечки. А вот беда.

Их Танюшке, дочке Агафьи, было тогда восемь лет. Девочка росла шустрой, любопытной. Полина работала тогда в больнице санитаркой, в соседнем райцентре. И вот как-то раз Танюшка прибежала к тёте Поле на работу, поиграть в коридорах. А Полина как раз мыла полы в процедурной. Вышла на минуту с ведром, оставила дверь открытой. А в палате лежала женщина с открытой формой туберкулёза, и медсестра, пьяная в стельку, выбросила в окно окровавленные бинты и вату. Прямо под окна, где в тот момент играла Танюшка. Девочка вскрикнула, закрылась руками, но было поздно. Испуг был такой силы, что через месяц у ребёнка диагностировали тяжелейший диабет. Восемь лет они боролись, ездили по врачам, кололи инсулин. А в шестнадцать Таня не проснулась. Сердце не выдержало.

Агафья тогда прокляла Полину. Страшными словами. Наговорила такого, что и сейчас вспоминать стыдно. Полина молчала, плакала, просила прощения, но Агафья не слышала. Она потеряла дочь. И подругу.

Утром, едва забрезжил рассвет, Агафья натянула на себя тулуп, сунула в сумку банку горячего куриного бульона, закутала шалью и, проваливаясь по колено в сугробы, поплелась через деревню.

Ступени крыльца дома напротив были заметены подчистую. Никто здесь не ходил дня два. Сердце Агафьи ухнуло вниз. Она постучала. Тишина. Постучала сильнее. За дверью раздалось слабое, жалобное поскуливание Пальмы.

— Полина! — крикнула Агафья осипшим голосом. — Открой! Это я!

Она толкнула дверь. Та была не заперта. В сенях стоял лютый холод, пар изо рта валил клубами. Пальма, тощая, с впалыми боками, бросилась к ней, тычась мокрым носом в ноги, скуля и подвывая. Агафья перешагнула через порог.

В комнате было темно и сыро. Пахло застоялой болезнью. На кровати, укрытая грудой тряпья, лежала Полина. Агафья не видела её вблизи много лет. То, что она увидела, поразило её до глубины души. Перед ней лежал не враг, а маленькая, высохшая, как мумия, старушка. Лицо её было серым, щёки впали, глаза, огромные на исхудавшем лице, смотрели на Агафью с какой-то отрешённой грустью.

— Замёрзла я, Шура… — прошептала Полина, путая имена. — Прости, Агафья… Забыла, как тебя…

У Агафьи защипало в носу. Она молча, сбросив тулуп, принялась растапливать печь. Дрова, сухие, как кости, занялись быстро, и вскоре по комнате разлилось живительное тепло. Агафья поставила чайник, подошла к кровати, приподняла Полину, подложив под спину подушки.

— Есть будешь?

— Не хочу…

— Надо. Давай, открывай рот.

Агафья кормила её с ложечки бульоном, как ребёнка. Полина глотала с трудом, давилась, но ела. Пальма сидела рядом, положив голову на край кровати, и смотрела на Агафью с такой благодарностью, на какую способны только собаки.

— Спасибо, — выдохнула Полина, откинувшись на подушку. — Ты пришла. Я знала, что придёшь.

— Молчи, — буркнула Агафья. — Не трать силы.

— Нет, дай скажу. — Глаза Полины заблестели. — Я ведь ждала тебя. Боялась умереть, не попросив прощения. За Таню. За всё.

— Да что ты… — Агафья отвернулась к печке, комок встал поперёк горла. — Я давно простила. Глупая была. Злая.

— Нет, ты не простила. — Полина покачала головой. — И я себя не простила. Я каждый день о ней молюсь. И о тебе.

Агафья не выдержала, подошла и села на край кровати. Полина взяла её руку своей ледяной, сухой ладонью. Поднесла к глазам, всмотрелась в шрам на запястье.

— Помнишь? — тихо спросила она.

— Помню, — всхлипнула Агафья. — Как сейчас.

— Мы купаться ходили на омут. А ты на стекло наступила.

— А ты меня на закорках домой тащила. Вся в кровище, а прёшь.

— А платье? — слабо улыбнулась Полина. — Моё единственное, ситцевое, в горошек. Я им тебе руку перевязала. Мать меня потом прутом отходила.

— А я тебя от хулигана спасла, — подхватила Агафья, улыбаясь сквозь слёзы. — Помнишь Лёшку Кривого? Он к тебе подъезжал, а я ему ухватом по спине двинула!

— Помню. А потом ты замуж вышла за моего троюродного брата, и мы породнились.

— И рассорились навек, — горько добавила Агафья.

Они сидели, держась за руки, и говорили, говорили. Старушки вспоминали свою жизнь, длинную, трудную, но такую светлую в своей основе. Вспоминали, как в войну картошку мёрзлую пекли в золе, как после победы плясали до упаду под гармонь, как рожали детей, как хоронили мужей. За окнами завывала метель, а в доме становилось тепло не только от печки, но и от той теплоты, что разлилась между ними.

— Агаша, — вдруг сказала Полина, помолчав. — Я тебе сказать должна. Это я виновата. Но не в Тане. Там случай. А в другом.

— В чём? — насторожилась Агафья.

— Помнишь, ты потеряла золотые серёжки, мамины, с изумрудами? Перед самой ссорой?

— Помню. Думала, обронила где. Или украл кто.

— Это я взяла, — выдохнула Полина, и слёзы покатились по её впалым щекам. — Я не воровка, Агаша. Клянусь Богом. Я их нашла у тебя на лавке, когда в гости заходила. Хотела отдать, спрятала в карман, чтобы не забыть. А тут прибежала Таня, ты закричала на меня, обвинила в чём-то… Я растерялась. А потом уже и отдать было нельзя — гордость. А потом — война. Я закопала их под рябиной у своего крыльца. Лежат там до сих пор. Прости меня, окаянную.

Агафья слушала и молчала. Перед её глазами пронеслась вся жизнь, искажённая этой мелкой, дурацкой пропажей. Из-за какой-то побрякушки они потеряли полвека. Полвека!

— Господи, — прошептала Агафья. — Дуры мы обе. Дуры старые.

Она обняла Полину, прижала к себе, чувствуя, как под рубашкой бьётся слабое, птичье сердечко.

— Прости меня, Поля. За всё.

— И ты прости.

Ночь они провели вместе. Агафья топила печь, поила подругу чаем с малиной, меняла компрессы на лбу. Полина то забывалась тяжёлым сном, то приходила в себя и всё смотрела на Агафью, не веря своему счастью. Под утро ей стало легче. Она даже попросила каши и съела целую тарелку.

— Иди домой, Агаша, — сказала она. — Отдохни. Я теперь выкарабкаюсь. Ты мне силы дала.

— Точно? — с сомнением спросила Агафья.

— Точно. Завтра увидимся. Я тебе серёжки откопаю.

Агафья ушла на рассвете, когда небо на востоке только начинало розоветь. Метель утихла, и мир стоял оглушительно тихий, белый, чистый. Она шла и чувствовала, как с души свалилась каменная плита. Дышать стало легко и свободно. Дома она упала на кровать и провалилась в сон без сновидений.

Проснулась она от яркого солнца, бьющего прямо в глаза. Часы показывали полдень. Епифан сидел на подоконнике и смотрел на улицу. Агафья вскочила, глянула в сторону дома Полины. Труба молчала. Тонкая струйка дыма не поднималась к небу.

Сердце оборвалось. Она накинула тулуп поверх ночной рубахи, сунула ноги в валенки и побежала, проваливаясь в снег, задыхаясь от быстрого бега и морозного воздуха.

В доме было тепло. Печь, которую Агафья топила ночью, ещё хранила жар. Пальма лежала у кровати, положив морду на лапы, и тихо поскуливала во сне. А на кровати, с улыбкой на лице, с руками, сложенными на груди, лежала Полина. Она была мертва. Умерла тихо, во сне, в тепле и покое, зная, что её простили.

Une fois qu’elle a travaillé sur une fille avant de s’accroupir, elle a acheté sa maison et l’a emportée avec elle.

— Прости меня, Поля, — шептала она. — Прости, что не осталась. Il est vrai que ce vol a laissé des gens s’exprimer.

Она сидела так долго. Il suffit de le mettre en place à l’extérieur pour jouer sur la scène. Alors Agafiya a été en mesure de le faire, il a trouvé sa place. Alors que vous étiez sur le gâteau, vous avez maintenant un grand groupe. Palme a commencé à le faire, et elle a eu un autre écran dans sa vie quotidienne, dans son propre domicile, dans le dernier jour.

Il y a peu de temps, l’arrivée d’un homme de champ au centre-ville, dont le poste était en place. Констатировал смерть. C’est pour ces femmes que les hommes sont devenus des écoliers. Il s’est rendu chez Polilin Egorov dans le lycée de l’étoile, qui est avec eux et leurs femmes. Je pense que c’est un homme qui ne veut pas voir Palms, s’il vous plaît, s’il vous plaît.

На поминки Агафья собрала скромный стол. De côté, dans le dôme, ils ont mangé des confiseries et ont mangé du gâteau.

— Ты уж там, Поля, не скучай. Je vais tout faire avec Palm pour votre maison. Les services sont là pour vous. Весной откопаю под рябиной. Дочке своей отдам, Насте. Je dois le faire. Il faut dire que c’est la même chose dans le monde – ce n’est pas ce qui est dans le service.

Bien sûr, comme je l’ai dit, Agaфья пришла к рябине у дома Полины с лопатой. Une fois que l’entreprise est dans votre maison, vous n’avez pas besoin de votre entreprise pour les diriger. Au cours de la prochaine mission, les sergents — étoiles, avec leurs caméras, ne sont pas sûrs потускневшие за полвека в земле.

Une fois de plus, ils ont joué avec eux et ont dit:

— Спасибо, подруга. Отпустила. Je m’en occupe.

Alors qu’il était à la maison, et qu’il ne s’agissait pas d’un grand lit, il y avait Palma. Dans deux maisons, ce que j’ai trouvé pour le médicament, j’ai eu du plaisir. Un peu dans l’océan Atlantique et en dehors du pays — зажжённый Агафьей в память о подруге — мерцал тихим, вечным Lampes ovales avant иконой.

Je pense que c’est un produit. Je pense qu’ils vont bien, ils et leur amour , ils vont adorer et venir.