Часть 1

Запомни, Гавин: если ты сдергиваешь с жены одеяло в 4:40 утра, ты должен быть как минимум пожарным, а не маменькиным сынком с замашками тирана!

— Вставай, овсянка сама себя без сахара не сварит, — процедил мой муж, сжав мое запястье с грацией выпившего орангутанга.

Рядом, уютно завернувшись в мой любимый шелковый халат, пруссаком шествовала свекровь Бренда. Она допивала мой коллекционный чай и ядовито ухмылялась: — Мой Гэвин — хозяин этого дома! Пора бы тебе, милочка, вспомнить свое место у плиты.

Я посмотрела на руку мужниной матушки, на свой халат, а потом на своего шестого по счету «героя-любовника», который еще вчера слезно молил о новой рубашке. Шесть лет я терпимо сносила его нарциссические психозы, разбитые тарелки и приступы величия. Но овсянка без сахара в четыре утра? Это уже преступление против человечества.

— Нет, — тихо сказала я.

— Что ты рявкнула?! — Гавин замахнулся, привычно пытаясь изобразить грозного льва.

Но на этот раз я даже не моргнула. Я просто посмотрела ему прямо в глаза и ласково улыбнулась: — Давай, милый. Попробуй еще раз. Под видеозапись.

Он замер. Впервые за шесть лет в его глазах читался не гнев, а панический ужас домашнего паразита, осознавшего, что хозяйский диван выносят на свалку.

Я спокойно прошла в кабинет, достала из закрытого ящика пухлую красную папку и упаковала чемодан.

— Если ты переступишь этот порог, ты нищая ноль! — визжала с кухни Бренда.

Я лишь молча застегнула молнию. Бедная Бренда еще не знала, что этот дом принадлежал моей тетушке, а «успешный консалтинговый бизнес» Гавина держался исключительно на кредитах, оформленных на мое имя.

Я выскочила за дверь, наставив на них камеру телефона, и уехала.

А ровно через три дня, в 2:13 ночи, мой телефон разразился истерическим звонком. В автоответчике Гавин рыдал навзрыд: «Вернись! С мамой ужас! Тут полиция!»

Я открыла приложение камер наблюдения дома и обомлела. У моего крыльца стояли два патрульных авто, а полиция уже выводила Бренду в наручниках…

Часть 2

Камера видеонаблюдения, установленная над крыльцом, транслировала шедевр высокого кинематографического искусства. Режиссер — карма, в главных ролях — два клинических идиота.

На экране Бренда, облаченная в мой розовый халат и с кухонным половником наперевес, пыталась прогнать со двора двоих двухметровых полицейских. Гавин бегал вокруг них в пижаме с утятами и слезно доказывал, что он — «успешный бизнесмен и владельческий самец этого поместья».

— Снимите с нее наручники! Это не гуманно! — визжал Гавин на весь квартал, махая руками. — Моя мама просто защищала наше имущество!

— Гражданин, ваша «мама» только что попыталась запустить сковородой в представителя энергосбытовой компании и откусить ухо нашему сержанту, — хладнокровно ответил старший офицер, придерживая Бренду за воротник. — А также мы получили сигнал о незаконном проникновении и захвате чужой недвижимости.

Я сделала глоток остывшего кофе в номере отеля и прибавила звук. Внутри меня боролись два чувства: глубокая драма преданной женщины и безудержный хохот.

История о том, как Гавин «построил империю», на самом деле была уморительной комедией ошибок. Шесть лет назад он покорил меня своей «застенчивостью». Тогда я думала, что он скромный гений. Оказалось, он просто не умел пользоваться логикой. Все эти годы он искренне верил, что если его имя написано на табличке почтового ящика, то дом автоматически становится его собственностью.

Тот факт, что за дом по документам платила моя семейная династия, а документы на право собственности лежали в моей красной папке вместе со скринами его мелких финансовых махинаций, в его голове просто не помещался.

В динамике телефона снова раздался вопль Бренды: — Гавин, сделай что-нибудь! Они хотят забрать мою коллекцию хрусталя!

— Какую коллекцию, мама?! Это хрусталь ее бабушки! — случайно проговорился Гавин, тут же закрыв рот руками.

Офицер полиции вздохнул, достал планшет и посмотрел в экран: — Так, гражданин Гавин. Нам поступил официальный вызов от законного владельца объекта. Нам сообщили, что в доме находятся посторонние лица, занимающиеся самоуправством, а также уклоняющиеся от уплаты арендной платы за последние… шесть лет.

— Что?! Какая арендная плата?! Я ее муж! — завопил Гавин.

— Бывший муж, — тихо уточнила я про себя, с наслаждением нажимая кнопку отправки электронной почты.

В эту самую секунду адвокат отправлял в участок полный пакет документов: выписку из реестра недвижимости, финансовый аудит его «фирмы» и, вишенка на торте, медицинские справки с фиксацией побоев и заявление о домашнем насилии.

Гавин думал, что я собирала компромат, чтобы шантажировать его. О нет. Я собирала его, чтобы подать документы на официальное изъятие его эго из моей жизни.

На экране смартфона ситуация развивалась с молниеносной скоростью. На шум вышли соседи. Миссис Хиггинс, аккуратная старушка из дома напротив, выкатила на газон кресло-качалку и наслаждалась шоу с чашкой попкорна.

— Гавин! — закричала Бренда, когда ее попытались усадить на заднее сиденье патрульной машины. — Скажи им, что овсянка была без сахара! Скажи, что эта девка сама нас спровоцировала!

— Мама, заткнись! — наконец не выдержал «успешный бизнесмен». — Они записывают!

— А вы, сэр, проедете с нами для выяснения обстоятельств по поводу незаконного присвоения денежных средств и повреждения чужого имущества, — строго промолвил второй полицейский, показывая на дыру в гипсокартоне в прихожей, которую Гавин пробил кулаком три дня назад.

— Это искусство! Это барельеф! — отчаянно импровизировал Гавин.

Я больше не могла сдерживать смех. Шесть лет страха, слез, сжатых кулаков и синяков на запястьях растворились в этом фарсе. Тиран оказался не грозным монстром, а банальным, трусливым альфонсом, который даже не смог объяснить полиции, почему в доме нет ни одной вещи, купленной на его деньги.

Я взяла телефон, сняла блокировку с номера Гавина и нажала кнопку вызова.

Через секунду на экране видеонаблюдения я увидела, как Гавин судорожно вытаскивает из кармана зазвонивший мобильник. Он посмотрел на экран, и на его лице отобразилась гамма чувств: от надежды до глубочайшего отчаяния.

— Ало! Милая! Моя королева! — запричитал он в трубку так громко, что слышно было даже без динамика. — Ты слышишь?! Тут какое-то недоразумение! Маму хотят упечь в КПЗ! Приедь и скажи им, что ты просто пошутила! Я всё прощу! Я сам сварю тебе эту чертову овсянку! С сахаром! С ягодами!

Я выдержала паузу. В тишине ночного номера отеля мой голос звучал удивительно спокойно и четко.

— Гавин?

— Да, да, любимая, я слушаю!

— Во-первых, овсянку я не ем уже три года. Во-вторых, красная папка уже у прокурора. А в-третьих… обрати внимание на черную машину, которая только что повернула на нашу улицу.

На видео с камеры действительно показался темный седан. Он медленно остановился позади полицейских машин. Из него вышел грузный мужчина в строгом костюме с большим кожаным портфелем.

Гавин на экране замер, телефон чуть не выпал из его дрожащих пальцев.

— К-кто это?.. — пролепетал он в трубку.

— Это главный аудитор налоговой инспекции, Гавин, — ласково ответила я. — Помнишь те деньги, которые ты «зарабатывал» в своей консалтинговой фирме и спускал в ресторанах? Я решила, что государству будет очень интересно узнать, из чьего именно наследства они финансировались. Приятного вечера, дорогой.

Я повесила трубку и заблокировала его номер навсегда.

На экране видеонаблюдения аудитор достал из портфеля какую-то бумагу и вручил ее Гавину. Тот побледнел, пошатнулся и медленно осел прямо на газон, прямо в тапочках.

Бренда из машины продолжала что-то истошно кричать, но ее уже никто не слушал.

Я закрыла приложение безопасности, сладко потянулась и легла на мягкие подушки. Впервые за шесть лет я спала абсолютно спокойно.

Но ровно в 4:40 утра мой новый, секретный телефон, номер которого knew только мой адвокат, неожиданно завибрировал.

На экране высветился незнакомый номер. Я сняла трубку.

— Алло?

— Доброе утро, сударыня, — раздался в трубке вежливый, но леденящий душу женский голос с легким иностранным акцентом. — Извините за ранний звонок. Меня зовут Элеонора. Я — первая жена вашего мужа, Гавина. И, кажется, у нас с вами одна и та же красная папка… Но есть одна проблема. Вы забрали из дома не все документы.

Я резко села на кровати:

— О чем вы?..

— О том, милочка, что настоящий дом вашей тетушки… он никогда не принадлежал вашей тетушке.