Птаха, расправившая крылья: история любви, прощения и тихой победы

La femme
de Roman Zimin s’est retrouvée en train de se rendre au premier jour de sa vie, en compagnie de son étoile montante avec vous. à солнце околышем. Si vous n’êtes pas en train de résoudre un problème et une activité sociale, alors vous savez qu’il y a une solution à votre problème. нельзя отступиться. Les gens qui ont pris du savon dans les sacs de cartes, qui sont très courageux, et qui sont allés à l’intérieur de leur propre maison, ont trouvé ce qu’il y a de plus courageux, mais pas de faux высоких нотах. Il s’agit d’un morceau de bois de palissade qui s’est effondré sur un chat noir, un peu et de belles semaines.

— Qu’est-ce que tu es en train de dire, Romka, avec quoi tu es venu, est-ce que tu as ordonné de le faire ? — oklikнул его старый Корней, сидевший на завалинке и строгавший какую-то деревянную загогулину.

La Corne d’Or dans sa vie est une figure légendaire : nous sommes tous pour nous, il s’agit de notre vie, de notre pays et de notre pays. après полвека, и мог безошибочно предсказать, у какой хозяйки борщ пересолен, а у какой самогон удался на славу.

— Sdavatься, Корней Егорыч, — не сбавляя шагу, но приподняв фуражку в знак приветствия, ответил Роман. — Хватит, отгулял своё. Воевать не с кем, да и незачем. Il s’agit d’un projet complet pour une sécurité optimale.

La cornée s’est rendue à son domicile et s’est mise à sa place dans sa chambre à coucher, mais elle s’est rendue à son domicile, à sa dose. крякнул.

— Никак к Лариске свататься? К Серовой? — догадался он, и лицо его, изрезанное морщинами, расплылось в довольной улыбке. — Давно пора, а то девка совсем извелась, тебя дожидаючи. Les verres sont en place.

— К ней, — буркнул Роман, не оборачиваясь. — К кому же ещё. Принимай, мол, героя, забирай со всеми потрохами. Отвоевался.

Он и рад был бы доехать до дома Ларисы на мотоцикле, чтобы выглядеть перед ней эдаким лихим кавалером, но его старенький «Иж», верой и правдой служивший ему последние годы, вчера окончательно встал колом. Зажигание барахлило, свечи залило, а толкового механика в Заозёрье днём с огнём не сыщешь. Вот и приходилось месить пыль пешком, отчего вся торжественность момента слегка смазывалась.

Лариса будто чувствовала, будто угадала этот момент. Она стояла, опершись плечом о потемневшие, растрескавшиеся от времени доски ворот, скрестив руки на груди. Фигура у неё была статная, хоть и тронула её судьба своей тяжёлой рукой. В глазах, светло-карих, глубоких, застыло какое-то тревожное, выжидающее выражение, словно она пыталась заглянуть в самую душу приближающегося Романа.

— Вот, — начал он, пытаясь придать голосу небрежную уверенность, но горло предательски перехватило. Он сглотнул, сдвинул фуражку на затылок и развёл руками, будто подводя черту под всей своей предыдущей жизнью. — Пришёл, Лариса. Принимай, как говорится, с полной выкладкой. Хватит, набегался по лесам да по окопам. Сдаюсь. Якорь бросаю.

Дрогнули ресницы молодой женщины, тень пробежала по её лицу. Смотрит она на Романа, и во взгляде этом — не сиюминутная радость, а целая жизнь, долгая и трудная, как бесконечная череда осенних дождей.

Запах антоновских яблок и прелой листвы плыл над заброшенным колхозным садом, укрывая его густым, пряным туманом. Деревенская ребятня, шумная и вездесущая, словно стайка воробьёв, облюбовала эти дикие заросли для своих игр. Сад, заложенный ещё в тридцатых годах, теперь одичал, но яблоки на старых ранетках родились мелкие, сладкие до терпкости, и были главной ребячьей радостью.

Десятилетняя Лара, которую все звали просто Лаской за тихий нрав и ласковую улыбку, ловко забралась на самую верхушку высокой груши. Ветви гнулись, хрустели, но девочка, лёгкая и гибкая, лишь смеялась, глядя на суетящихся внизу друзей.

— Ласка, дурная голова, слезай сейчас же! — кричала её старшая сестра Дарина, грозя кулачком. — Вот упадёшь, я тебя сама выпорю, чтобы думала, куда лазишь!

— Не упаду! Я птица! Я высоко летаю! — звонко отозвалась девочка, раскинув руки в стороны и покачиваясь на опасной высоте. Солнце било в лицо, и она на мгновение зажмурилась от счастья этого короткого полёта.

Случилось всё в один миг. Хрустнула старая, подгнившая ветка, не выдержав веса ребёнка. С истошным, режущим воздух треском она обломилась, и Лариса, не успев даже вскрикнуть, рухнула вниз. Пролетев несколько метров, она с глухим стуком ударилась о землю, задев плечом и бедром кривой, замшелый ствол давно поваленной яблони. Удар был такой силы, что из лёгких девочки вышибло весь воздух. Она лежала на палой листве, неестественно вывернув ногу, с широко раскрытыми от боли и ужаса глазами, беззвучно ловя ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Руки её судорожно скребли землю, пытались зацепиться за траву, за листья, будто она могла удержаться в воздухе, но падение уже свершилось.

Сбежавшиеся ребятишки, напуганные насмерть, закричали наперебой. Кто-то пытался её поднять, тащил за руки, не понимая, что трогать её сейчас — страшный вред. Лариса закричала от дикой боли, забилась в истерике, заглушая своим плачем и рёвом детских голосов тихий шелест сада.

На крик прибежал пастух Корней, пасший неподалёку колхозную отару. Он быстро оценил ситуацию, отогнал детей и, осторожно уложив девочку на свой тулуп, запряг лошадь и повёз в больницу в районный городок Лысково. Потом были долгие, мучительные месяцы: операции в районной больнице, переломы и осколки, которые никак не хотели срастаться правильно, затем направление в область, к лучшему хирургу. Но чуда не произошло. Доктор, седой усталый мужчина с печальными глазами, развёл руками перед убитой горем Анастасией, матерью Ларисы: «С этим живут, женщина, ещё как живут. Девчонка крепкая, вырастет, и семью создать сможет, и детей нарожать. Но бегать, как прежде, увы, не будет. Смиритесь и её к этому готовьте».

С этими словами и вернулась Анастасия с дочерью в Заозёрье. Больше всех убивалась бабушка Марфа, знавшая все окрестные травы и заговоры. Она часами сидела над больной ногой внучки, что-то нашептывала, прикладывала холодные капустные листы, поила отварами из окопника и сабельника, надеясь на чудо. Но хромота намертво въелась в походку Ларисы, сделав её неровной, дёрганой.

В школе жестокие дети быстро прилепили ей обидное прозвище. «Ласка-калека», «хромоножка» — неслось ей вслед во время игр, когда она, забывшись, пыталась догнать кого-нибудь из подруг. С годами Лариса научилась скрывать свою обиду за вежливой улыбкой, за тихим, покладистым нравом. Но внутри у неё горела мечта о полёте, о лёгкости, о том, чтобы нестись по земле, не чувствуя этой проклятой, выворачивающей ногу тяжести.

И она бегала. Бегала, помогая себе руками, размахивая ими, словно птица, силящаяся оторваться от земли. Вытягивала шею, стремилась вперёд всем своим существом, а её руки непроизвольно взлетали в такт скачущему ритму ходьбы, придавая ей вид раненой цапли, пытающейся взмыть над болотом.

— Чисто птаха небесная, — шептала бабушка Марфа, крестясь и утирая слезу. — Господи, за что же ребёнка-то так? Крыльями машет, а взлететь не дано.

С той поры многие сердобольные старухи в деревне так её и звали — «Птаха». Она и впрямь напоминала птицу: острая, напряжённая линия плеч, вытянутая шея и вечный, застывший во взгляде вопрос к небу: «Почему?».

Осенний дождь, мелкий и нудный, превратил дорогу из школы в месиво. Лариса, хромая и скользя по размокшей глине, отчаянно пыталась не отстать от уходящей вперёд стайки одноклассников. Они уже скрывались за поворотом, слышался их смех, а она, как всегда, была в хвосте. Ей было четырнадцать, и горькая обида на свою участь в этот момент была особенно острой.

Вдруг за её спиной раздался резкий звонок велосипедного звоночка и скрежет тормозов.

— Эй, Ласка, садись, подвезу! — раздался весёлый голос.

Она обернулась и увидела Ромку Зимина. Он сидел на новеньком, сверкающем никелированными деталями велосипеде «Орлёнок», и его вихрастая, выгоревшая на солнце чёлка задорно торчала из-под клетчатой кепки. Сам Ромка, крепкий и широкоплечий, курносый и веснушчатый, казался Ларисе воплощением той свободы, о которой она и мечтать не могла. Он был старше на два года, вожак местных мальчишек, и до этого дня ни разу не обращал на тихую хромую девочку внимания.

— Чего стоишь, мокрая совсем, — он хлопнул ладонью по багажнику. — Давай запрыгивай, прокачу с ветерком. У меня велик новый, зверь, а не машина!

Лариса замерла, не веря своему счастью. Её лицо, бледное и заплаканное от дождя, вспыхнуло румянцем. Она неуклюже, боясь задеть больную ногу, устроилась на багажнике и ухватилась холодными пальцами за его куртку. Сердце колотилось где-то в горле.

— Спасибо, Рома, — прошептала она, когда он крутанул педали. — А у нас велика нет. Мамка обещала купить со следующей получки, да всё денег не хватает. А так хочется…

— Зачем тебе велик? — крикнул он, нажимая на педали и объезжая лужу. — Ты же… — он запнулся, подбирая слово, но нужное так и не нашёл. — …хромая. Как ты крутить-то будешь, а?

Она промолчала, уткнувшись лбом в его спину, пахнущую дождём и речной водой. «Я бы смогла, — подумала она с отчаянной верой, — хоть чуть-чуть, хоть самую капельку я бы проехала. Ветер бы был, как сейчас».

С того самого дня Ромка Зимин стал для неё не просто соседским парнем, а кем-то вроде божества, светом в непроглядной тьме. Она ещё не понимала природы своего чувства, но всякий раз задерживалась после уроков, чтобы хоть краем глаза увидеть, как он гоняет с друзьями в футбол на пустыре или праздно шатается у сельмага. Она стала запоминать его расписание, его привычки. Она собирала его образ по крупицам, складывая в сердце мозаику первой, безнадёжной любви.

А Роман вскоре и думать забыл о том, как подвёз хромую девчонку. У него была своя, бурная и насыщенная жизнь: велосипедные вылазки на дальние озёра, игра в лапту и городки с пацанами, первые робкие поцелуи на танцах в клубе. Лариса же продолжала тихо и безответно любить его.

Прошло три года, и Романа призвали в армию. Для Ларисы эти два года превратились в один бесконечный, наполненный тревогой день. Провожая его на автобусной станции, она пряталась за спинами ревущих баб и подвыпивших мужиков. Роман, весёлый и пьяный от предстоящей свободы, не заметил её. А потом время словно застыло. Она работала на почте сортировщицей и знала наперечёт все письма, приходившие из воинских частей всей страны. Она ждала, что, может быть, он однажды напишет ей. Хоть строчку, хоть одно слово. Но письма не было.

Каждый вечер она выходила за околицу, туда, где дорога упиралась в серый ленточный горизонт, и долго вглядывалась вдаль, надеясь увидеть облачко пыли, предвещающее прибытие рейсового автобуса. Она представляла, как он сойдёт по ступенькам, повзрослевший, с коротким ёжиком волос, и как она, набравшись храбрости, подойдёт к нему первой.

Вернулся Роман по весне, когда с полей сошёл снег и на высоких берегах речки Синей зацвела мать-и-мачеха. Он и правда был с короткой стрижкой, возмужавший и раздавшийся в плечах. Но первым делом, едва повидавшись с заплаканной матерью и сдержанно-гордым отцом, он отправился не на посиделки к друзьям, а в райцентр. В Лысково. Лариса, увидев его мельком у сельсовета, поняла всё по тому, как нетерпеливо он заводил свой мотоцикл «Восход», как горели его глаза.

Все два года в армии, в казарменной духоте и на пыльных полигонах, перед его внутренним взором стояла не тихая и печальная Лариса, а абсолютно другая девушка — Полина Лазарева. Он помнил её ещё по школьным соревнованиям, куда их сборная ездила из Лысково. Она была вся — порыв, гибкость и сталь. У Полины были длинные, иссиня-чёрные волосы, собранные в тугой хвост, летящая лёгкая походка и глаза цвета тёмного янтаря, которые смотрели на мир с вызовом и насмешкой.

На тех самых соревнованиях, четыре года назад, Полина выиграла забег на стометровку. Роман, разгорячённый и восхищённый, тогда поспорил с друзьями, что догонит её. И догнал. Запыхавшийся, обхватил её руками и выдохнул в самое ухо: «Вот ты и попалась». А она, смешливая и дерзкая, вывернулась змеёй и, смеясь, сказала на бегу: «Мечтай, Зимин, не твоего поля ягода». Этот бег, это её лицо, этот смех накрепко врезались в его память.

Вернувшись в Лысково, он узнал, что Полина не уехала, а устроилась хореографом в местный Дворец культуры. Весь следующий месяц он провёл в странном полузабытьи. Днём помогал отцу в гараже, а вечером, начистив до блеска мотоцикл, мчался в райцентр и кружил вокруг ДК, как привязанный. Он видел, как Полина, в окружении стайки девчонок, выходит на крыльцо, как поправляет причёску, но ни разу не решился подойти.

И вот однажды он набрался смелости. Дождался, когда девчонки разойдутся, и шагнул ей навстречу из тени старых тополей.

— Полина! — голос его дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Здравствуй. Это я. Помнишь, я говорил тебе тогда, на стадионе? Из армии вернулся. Сказал ведь, что женюсь на тебе. Вот я и пришёл.

Полина обернулась, и на её лице отразилось скорее удивление, чем радость. Она скрестила руки на груди и усмехнулась. Усмешка эта была для Романа страшнее удара.

— Ох, жених, — протянула она. — Опоздал ты, гвардеец. Я замуж выхожу. Да и с чего ты взял, что я вообще рассматривала твою кандидатуру? Это было сто лет назад, в детском саду.

Она насмешливым, ледяным взглядом окинула его с ног до головы, и этот взгляд ясно говорил: «Ты никто. Ты пустое место». Но Роман, упрямый и горячий, не поверил в окончательность приговора. Он поймал её за руку.

— Не шути так, Поль. Я ведь правда, как дурак, только тобой и жил эти два года. За кого ты собралась, хоть скажи? За какого-нибудь местного хлыща?

— Пусти, глупый, — она вырвала руку. — Не за местного. И уж точно не тебе чета. Егор у нас на преддипломной практике был, архитектор. Поженимся, уедем в Минск. Так что, Ромео, счастливо оставаться на пепелище.

Она ушла, цокая каблучками по асфальту, а он так и остался стоять, сражённый наповал. В груди закипала обида. Обида на то, что и до армии она над ним насмехалась, и после армии смеётся. Чем он хуже этого столичного практиканта? У него надёжный мотоцикл, золотые руки и верное сердце. Но, видимо, сердце в этом мире ценилось не так высоко, как прописка в большом городе.

Вернулся Роман в Заозёрье сам не свой. Дома его ждал накрытый стол, родня выпивала за его благополучное возвращение, но он сидел, как чёрная туча, и ковырял вилкой салат. Вечером, чтобы развеяться, пошёл в клуб. Музыка гремела так, что закладывало уши, молодёжь выплясывала под магнитофонные записи. И там, у стенки, он увидел Ларису.

Она и правда выросла. Теперь это была не угловатая девчонка, а вполне оформившаяся молодая женщина с мягкими чертами лица, высокой грудью и всё той же неизбывной печалью в глазах. Её лицо, может, и не отличалось классической красотой, скулы были немного широковаты, но было в ней что-то глубоко тёплое и домашнее. Увидев Романа, она вся встрепенулась, вспыхнула и, преодолевая робость, шагнула навстречу.

— Рома, здравствуй, — голос её пел от радости. — С возвращением тебя. А я так тебя ждала, так ждала. Каждый день к автобусу выходила.

Роман оглядел её слегка мутным от выпитой водки взглядом. «А ничего так, вымахала в ладную бабёнку», — подумал он про себя.

— А, Тихая, — он с трудом вспомнил её школьное прозвище. — Не узнал в темноте. Ну, пошли хоть поздороваемся как следует. Танцевать-то ты, поди, так и не выучилась?

— Не умею я, Ром, — она опустила глаза в пол. — Нога не слушается.

— Ах да, я и забыл про твою ногу, — небрежно бросил он. — Ну, пошли тогда просто постоим, воздухом подышим. Душно здесь.

Они вышли на крыльцо. Лариса ёжилась от ночной прохлады, но уходить не хотела ни на минуту. Ей хотелось напитаться его присутствием.

— Рома, — начала она нерешительно, — а помнишь, как ты меня на велике катал? Один раз подвёз, а потом ещё и в магазин прокатил. А помнишь, как мы в третьем классе на уборку картошки ездили?

— Слушай, Лариса, — перебил он её резко, — у меня голова не дом советов, чтобы каждую мелочь помнить. Дел было столько, всех не упомнишь.

— Рома, а знаешь, о чём я всё детство мечтала? — она сделала вид, что не заметила его резкости, ей слишком важно было сейчас быть с ним рядом. — На мотоцикле с тобой прокатиться. Я когда слышу, как он у тебя рычит, у меня сердце замирает. Такой красивый звук.

— Ха! Ну, это проще простого, — оживился Роман. Ему и самому хотелось отвлечься от мыслей о Полине. — Садись. Крепче держись только.

Он завёл «Восход», и тарахтение мотора разорвало сонную тишину Заозёрья. Лариса неловко села на заднее сиденье, обхватила его руками, крепко вцепившись в тёплую ткань куртки. Мотоцикл рванул с места. Сначала он ехал медленно, объезжая выбоины, но потом, выехав на тракт, прибавил газу. Встречный ветер ударил в лицо, засвистел в ушах, выбивая слёзы. Лариса прижалась щекой к широкой спине Романа и зажмурилась. Это был миг абсолютного, безусловного счастья. Она забыла о своей искалеченной ноге, о насмешках, о своей серой, убогой жизни. В эти минуты она летела, и щитом, укрывавшим её от всех невзгод мира, была спина Романа.

У её дома он заглушил мотор. Лариса нехотя слезла, разгорячённая поездкой и близостью его тела. Её дыхание прерывалось, а глаза сияли в лунном свете.

— Спасибо тебе, Рома, — прошептала она, слова путались. — Это было так…

Он стоял рядом, топчась на месте. От её волос пахло ромашкой и луговыми травами. В лунном свете она казалась трогательной и беззащитной. И этот жар, идущий от неё, это трепетное, обнажённое обожание подействовали на него сильнее любого вина. Два года армии, холодность Полины — всё смешалось в нём в душную волну желания. Он шагнул к Ларисе, обхватил её за плечи и грубо, уткнувшись носом в её шею, поцеловал в губы.

Лариса замерла. Земля качнулась у неё под ногами. Она не отвечала, не отталкивала, она просто перестала дышать. А он, приняв её оцепенение за согласие, стал действовать смелее. Она обхватила его шею руками и, задыхаясь от счастья и неловкости, целовала его лицо, лоб, щёки, шею, шепча, как в бреду: «Ромочка… Ромочка… я тебя всю жизнь люблю…».

Она сама первая отпрянула, испугавшись своего порыва, вспомнив о своей ноге, о своей неловкости. Губы её тряслись от стыда и нахлынувшего осознания происходящего.

— Рома…

— Да ладно тебе, — он отступил, поправляя куртку и испытывая смешанное чувство раздражения и неловкости. — Бывает. Чего уж там. Ты это, Тихая, не думай там лишнего. Ты девка хорошая, но сердце у меня занято. Полину я люблю. Вот так-то. Ну, бывай, поздно уже.

Он завёл мотоцикл, и красный огонёк его габарита вскоре растворился во тьме. Лариса осталась стоять у ворот, оглушённая. Слёзы, тяжёлые и солёные, беззвучно катились по её лицу. Она не всхлипывала, не жаловалась небу. Она просто подняла сжатую в кулак руку и с тупой, отчаянной злобой ударила себя по больному бедру. «Господи, зачем ты меня такой сделал, — прошептала она в пустоту. — Зачем?».

В доме не спала бабушка Марфа. Услышав, как скрипнули половицы и как тяжело, неровно внучка прошла в свою каморку, старуха перекрестилась на тёмный угол с иконами и тяжело вздохнула. Она всё поняла.

Следующий месяц был для Романа сплошным мучением. Весь местный бомонд обсуждал предстоящую свадьбу Полины и Егора. Он метался по Заозёрью, словно зверь в клетке, пытался работать, но дело валилось из рук. Ларису он избегал, стыдясь того вечера. Но вскоре идиллия рухнула. Свадьбы не случилось. Через общих знакомых он узнал, что Егор, отработав практику, благополучно укатил в Минск. Причина была «уважительная»: отцу по службе дали квартиру и повышение, нужно было помогать с переездом.

А через пару дней Полина сама нашла Романа. Она ждала его у ворот гаража, нервно покусывая травинку. В её глазах уже не было прежнего льда, только усталость и обида.

— Ром, — сказала она без всяких предисловий, — ты был прав. Слинял твой архитектор. Обещал горы золотые, а как дошло до дела, оказался маменькиным сынком. Родители его большие шишки, я им не ко двору. В общем, я свободна.

Роман, услышав это, почувствовал и острую радость, и жгучую обиду одновременно. Значит, он — запасной аэродром? Удобный вариант, когда основной пассажир не долетел?

— Ну и как мне это понимать, Поль? — спросил он сдавленным голосом.

— А как хочешь, так и понимай, — она устало пожала плечами. — Ты говорил тогда, в клубе, про осень, про свадьбу. Если твои слова чего-то стоят, то я готова.

У Романа закружилась голова. Мечта всей его жизни падала прямо в руки, но какая-то горькая, надкусанная. Он смотрел на поникшую Полину и чувствовал, что в груди борются два чувства: старая, мальчишеская влюблённость и новая, горькая обида. Но обида проиграла.

— А чего тянуть? — сказал он, обнимая её за плечи. — До осени пара месяцев. Будем заявление подавать. Заживём!

Весь август Роман летал как на крыльях. Он возил Полину на речку, знакомил с друзьями, водил в единственное кафе Лысково. Но чем ближе была осень, тем тревожнее становилось на душе у Полины. В ней снова проснулась та самая насмешливая, вечно ищущая лучшего женщина. Роман был прост, предсказуем и скучен. Он не сыпал цитатами, не мечтал о карьере дипломата, его мир ограничивался гаражом, мотоциклом и планами на свой дом. Ей хотелось огня и полёта, а он предлагал тёплый, уютный очаг.

В начале сентября, когда Роман приехал в Лысково на «свадебный смотр», дверь ему открыла только мать Полины, Валентина Семёновна. Она смотрела в пол и не знала, куда деть руки.

— Ромочка, ты только не горячись, — затараторила она. — Уехала Поля. В Минск уехала, к своему Егору.

Романа будто стукнули обухом по голове.

— Как уехала?! — взревел он. — У нас же заявление через неделю! Мы же всё решили!

— Не будет заявления, — покачала головой женщина. — Письмо он ей прислал. Оказывается, любят они друг друга до сих пор, а родители его согласие дали. Не серчай, Рома. Дурная она у меня девка. Ветреная. Не судьба тебе с ней.

Роман, не помня себя, выбежал на улицу, вскочил на мотоцикл и так газанул, что из-под колёс полетели ошмётки грязи. В висках стучала одна мысль: «Дурак! Какой же я дурак! Поверил ей! Снова поверил!». Он гнал по трассе, не разбирая дороги, и ярость застилала ему глаза. У самого поворота на Заозёрье, чтобы не врезаться в телегу, он резко вывернул руль вправо и на полном ходу влетел в глубокую, размытую дождями придорожную канаву.

Мотоцикл накрыл его собой, придавив ногу раскалённым глушителем. От дикой боли Роман взвыл, но сумел скинуть с себя тяжёлую машину. Сел на мокрую землю, грязный, в разорванной рубахе, и заплакал. Тяжело, скупо, по-мужски, вытирая кровь с лица и слёзы со щёк. Это было дно.

До дома он ковылял, ведя искореженный мотоцикл и сильно хромая. Мать, увидев его, только ахнула и бросилась за фельдшером. Но Роман отмахнулся: «До свадьбы заживёт». Нога зажила, хоть и хромал он с месяц. Вместе с ногой заживала и душа. Боль от предательства Полины притупилась, и на её место пришла глухая, тянущая пустота.

И в этой пустоте он снова столкнулся с Ларисой. Она шла с работы, усталая, и он вдруг отчётливо увидел её — настоящую, верную, ждущую. Вспомнил, как она смотрела на него в ту лунную ночь. И ему стало тепло. Тепло и стыдно. Алое, как маков цвет, платье было на ней, и столько же тихой радости было в её глазах, увидевших его здоровым.

— Лариса, — он взял её за холодные, натруженные пальцы. — Не держи зла на меня. Дураком был. Давай встретимся вечером, поговорим. Я у старого вяза буду ждать, когда стемнеет.

И она, конечно, согласилась. Просто не могла не согласиться. Она ждала этих слов целую вечность.

Те самые ночи на берегу Синей, у старого замшелого вяза, стали для Ларисы тем самым долгожданным полётом. Роман был тих и ласков, он словно искал у неё спасения от своего опустошения. Он рассказывал о службе в армии, о том, как строил планы на будущее, а она, затаив дыхание, слушала и просто впитывала его присутствие. Потом, когда ночи стали холодными, они пробирались в заброшенную сторожку на краю луга, где ещё хранился старый отцовский тулуп Ларисы и пахло сухим сеном. Там, под шуршание мышей и далёкий лай деревенских собак, Роман, истомлённый и потерянный, нашёл утешение в её объятиях.

Она отдавала ему всё: свою душу, свою нежность, так долго копившуюся любовь. И в жарком шёпоте, в переплетении рук и ног, ей казалось, что её хромота исчезает, что она наконец стала такой же, как все. Цельной и любимой. Роману в эти моменты было спокойно. Её трепетное, почти религиозное обожание льстило его уязвлённому самолюбию. Ни насмешек, ни колкостей — только тихое «Рома, Ромочка», от которого сладко кружилась голова.

Но стоило первым лучам солнца упасть на землю, как к нему возвращался трезвый рассудок, пропитанный цинизмом.

«Ну и что с того, — думал он, глядя на спящую Ларису, — она хорошая, хромая, но своя. С ней просто. Это не Полинка с выкрутасами». Но слово «хромая» каждый раз царапало его, как заноза. Он представлял, как поведёт её в клуб, как будут шушукаться за его спиной дружки: «Что, Зимин, на калеке женился? Видно, здоровые не берут».

Бабушка Ларисы, мудрая Марфа, всё поняла по изменившемуся лицу внучки. Появилась в ней какая-то тайная, лучащаяся изнутри мягкость.

— Птаха ты моя, — тихо спросила она однажды, когда Лариса, вернувшись поздно, старалась бесшумно проскользнуть в свою каморку, — не начудила ли ты? Гляди, внучка, люди злые, а парень этот больно скользкий. Ветер в голове.

— Ничего, бабуль, — отозвалась Лариса, прижимая руки к горящим щекам. — Он хороший. Он женится. Он обещал.

Она верила в это так же истово, как верят в чудо. И чудо, казалось, начинало сбываться. Роман перестал метаться по райцентру, начал помогать отцу в кузнице и всё чаще заговаривал о том, что неплохо бы подыскать им жильё. Целое лето они прожили в этом полупризрачном, но сладком ожидании. Но осенью, когда закружились первые жёлтые листья, Лариса с замиранием сердца поняла, что ждёт ребёнка. Она была на седьмом небе от счастья. Это был ответ на все её молитвы, живое доказательство их любви. В тот же вечер, надев своё лучшее платье, она пошла к дому Зиминых. Но на полпути встретила Романа, который, наоборот, направлялся к ней. Вид у него был решительный и торжественный.

— Лариса, — начал он, не давая ей вымолвить и слова, — я сдаюсь. Хватит мне по ночам шляться да прятаться. Давай жить вместе и расписываться, пока морозы не грянули.

Лариса чуть не задохнулась от счастья. Глаза её засияли так, что, казалось, осветили всю сумеречную улицу.

— Рома, милый, я тебе сейчас такое скажу… — она прижала руки к груди.

— Погоди, — перебил он, отводя взгляд в сторону. — Но есть одно дело. Ты это… беременна? Мне бабы сказали…

— Да! — выдохнула она, не в силах больше сдерживаться. — У нас будет ребёнок, Рома! Твой сын! Или дочка. Вот почему ты пришёл, да? Ты узнал?

Роман переменился в лице. Сначала он побледнел, потом шея его побагровела. Он отшатнулся от неё, как от прокажённой.

— Погоди, — процедил он сквозь зубы. — Ты что же, нарочно всё подстроила? Чтобы меня, значит… окрутить?

— Что? Бог с тобой! — она схватила его за руку. — Я же люблю тебя!

— Любишь? — его голос зазвенел от злости. — А может, пользуешься тем, что я в расстроенных чувствах был? Привязать к себе хочешь? Своей хромотой меня до конца жизни попрекать? А если я женюсь, то только по своей воле, а не по залёту, поняла? — он почти кричал, выплёскивая весь свой страх и неуверенность. — Не буду я жениться на хромой, ясно тебе? Не дождёшься!

Это было как пощёчина. Самое страшное, самое тайное опасение всей её жизни, произнесённое вслух самым любимым человеком. Лариса покачнулась и прислонилась к стволу старой липы. Ей показалось, что мир вокруг рухнул и она снова летит с той самой груши.

— Это ты сейчас… серьёзно? — прошелестели её побелевшие губы. — «На хромой»?

Роман, уже жалея о сказанном, но не в силах остановить маховик злобы, махнул рукой.

— А ты думала, я забуду про Полину? Ясно тебе? Свободен я! А ты как была калекой, так и осталась! И не хватай меня больше!

Он развернулся и быстро зашагал прочь, а Лариса так и осталась стоять, ловя ртом ледяной осенний воздух. Жизнь вокруг неё замерла. Она не плакала, не кричала ему вслед. Она просто стояла и чувствовала, как внутри, в самой глубине души, что-то твёрдое и ледяное становится непробиваемым щитом.

Неделю Роман прятался по гаражам и на дальних покосах. Стыд жёг его изнутри, но и упрямство не давало сделать первый шаг к примирению. Он ждал, что она придёт, будет умолять. Но Лариса не приходила. Она вообще перестала показываться на глаза. Вместо неё в сельсовет пришла её мать и подала заявление на алименты. Это было для Романа оскорблением. Весь в расстроенных чувствах, назло всему миру и себе, он помчался в райцентр.

А в райцентре его, как назло, ждала Полина. Вернувшаяся из Минска, побитая жизнью и окончательно разочаровавшаяся в столичных женихах. Она сидела у окна своей квартиры и смотрела на дождливый октябрь, когда в дверь постучал Роман. Полина была уже не та гордая красавица. Она была уставшей, повзрослевшей, и в её тёмных глазах читался только страх одиночества. Роман, ворвавшись к ней, сам себе доказывал, что не пропадёт, что он ещё кому-то нужен. Это был жест отчаяния, а не любви.

— А, Зимин, — встретила она его без улыбки. — Пришёл добивать поверженную крепость?

— Нет, — Роман нервно сжимал в руках фуражку. — Жениться пришёл, Поль. Ты да я, оба мы с изъяном. Ты без Минска, я без гордости. Но ведь когда-то ты была моей мечтой. Пусть хоть мечта сбудется, раз жизнь трещит по швам.

Полина криво усмехнулась, но в усмешке этой не было прежней насмешки. Только усталость.

— А что? — она пожала плечами. — Я согласна. Только имей в виду, Зимин, я тебе не наседка и не кухарка. И характер у меня дрянной, ты знаешь. Буду пилить тебя, пока до смерти не допилю.

— Пили, — махнул рукой Роман. — Мне терять нечего.

Они расписались через две недели. Свадьба была скромной, почти тайной, в городском ЗАГСе. И в тот же день, когда Роман ставил подпись в книге регистраций, в Заозёрье, в доме под старой черепичной крышей, у Ларисы начались схватки. Она рожала тяжело, в бреду, и слово «хромоногая» преследовало её даже в родильной горячке. Но когда на рассвете раздался первый крик ребёнка, Лариса, мокрая от пота, взяла на руки крошечную девочку и тихо, одними губами, сказала: «Ты у меня будешь счастливой. Ты у меня летать будешь. Я тебе это обещаю».

Роман прожил с Полиной чуть больше года. Это был сущий ад. Денег не хватало, пришлось продать мотоцикл. Полина сходила с ума от тоски в Заозёрье, называла деревню дырой, а мужа — бесталанным болваном, который похоронил её мечты. Она не желала даже слышать о том, чтобы завести хозяйство, и целыми днями лежала с книгой либо пропадала в райцентре у подруг. Роман терпел. Терпел из упрямства, из нежелания признавать, что сделал самую большую ошибку в жизни. Но последней каплей стала весть о том, что Полина снова списалась со своим архитектором, и тот зовёт её в Минск, на этот раз окончательно. Скандал был страшным, с битьём посуды и криками. Роман собрал вещи и ушёл к матери. Развод они оформили без скандалов, ему уже было всё равно.

Он вернулся в Заозёрье опустошённый, с погасшим взглядом и седыми нитями в висках. Дом матери казался склепом. И первое, что он услышал от неё, был тяжёлый вздох и слова:

— Что же ты, сыночек, дров наломал? Лариса-то дочку твою родила. Уже третий годочек пошёл. Синеглазая, вся в тебя. Бегает по двору, хромает, правда, чуть-чуть, но меньше, чем мать в детстве. Говорят, в городе операцию хорошую сделали, ножку выправили. Только одна Лариса растит. Гордая стала. Тихая, но гордая. Ни копейки с тебя не взяла, алименты твои на книжку складывает. Не простила она тебе того слова, Рома. Крепко ты её тогда ранил.

Эти слова ударили его тяжелее кулака. Он не спал всю ночь, ворочался, курил в форточку. Перед его глазами стояла не красавица Полина, а тихая Лариса, её тёплые руки и взгляд, полный обожания. Он вспомнил жаркие ночи, её побелевшие губы и то, как он плюнул ей в душу. Противоречие разрывало его: он и сам-то недавно хромал, и был в той же яме отчаяния. А она выбралась. Сама, без него. Родила, подняла дочь, нашла деньги на операцию. Смогла.

Утром он, не говоря ни слова матери, надел чистую рубашку, побрился и, поправив фуражку, направился к дому Ларисы. Мотоцикла у него уже не было, так что он шёл пешком по той самой улице, где его окликнул дед Корней.

И вот он стоял перед ней. Лариса слушала его сбивчивое, скомканное предложение. Она не перебивала, не плакала, не смеялась. В её глазах застыла целая вселенная пережитой боли. И когда он закончил свою речь словами «…я готов, сдаюсь», она медленно, глубоко вздохнула. Плач дочки, донёсшийся из дома, заставил её обернуться.

— Вот что, Роман, — заговорила она, и голос её звучал твёрже, чем он когда-либо слышал. — Ты это… проходи в дом, коли пришёл. Не на пороге же стоять. Дочку свою увидишь. Она у тебя в глаза смотрит и спрашивает, кто на фотографии у бабушки. Я ей говорю — отец. Ты — отец. И я никогда не скрывала этого.

Роман сглотнул ком в горле и шагнул через калитку. В доме пряно пахло сухими травами, развешанными у печки. В углу, в старой деревянной кроватке, стояла девочка лет двух с половиной. Увидев незнакомца, она не заплакала, а ухватилась пухлыми ручонками за перекладину. Огромные, васильковые, совсем как у него в детстве, глаза смотрели настороженно и пытливо.

— Варвара, — тихо сказала Лариса, подходя кроватке. — Варенька, счастье моё.

Roman a possédé des communautés. Фуражка сама собой выпала из его ослабевших рук. Il s’est avéré que c’était la meilleure solution et je pensais que tu n’étais pas à la hauteur. Il y a quelques jours, il n’y a aucune raison pour que ce soit le cas, la configuration la plus appropriée est possible.

— Почему ты… не напомнила мне обо мне же? — прошептал он. — Почему не прокляла тогда?

— Qu’est-ce que tu fais? — Larisa подошла к столу, поправила скатерть. — Ты сам себя наказал. Il y avait un problème avec le passé. Je ne suis pas grand. Je t’ai rencontré. Aucun programme n’est disponible. Et puis, под липой, сказала себе: ou je suis, ou stanu silnoy. J’ai voulu ça. Radio non.

Larisa a décidé de se consacrer à ses affaires, en arrivant à elle. J’ai trouvé Roman qui prévoyait cette chanson. Je l’ai trouvé là et je pense que c’est ce que nous avons fait pour nous : pour votre travail, pour votre travail, pour votre travail.

— Я понял, — глухо сказал он, не смея подойти ближе. — Oui, Larisa. Je ne vais pas m’en occuper complètement. Je n’ai pas réussi à le faire. Я хочу… быть ей отцом. Varvare. Êtes-vous prêt à le faire ?

Larisa n’est qu’un jeune garçon, qui a déjà été témoin d’un deuxième mariage avec un noir, qui s’est bien senti dans sa vie et dans son travail, c’est lui qui l’a fait. chaud что-то живое. À l’heure actuelle, c’est fini.

— Дочка без отца расти не должна. Ce n’est pas le cas. Alors, tu es là pour toi, Rome. La carte avec l’achat est arrivée.

Mais, comme Roman l’a fait, il s’est rendu compte qu’il était temps pour lui de se rendre à l’hôtel. Je l’ai trouvé et je l’ai affiché à l’heure actuelle. Si vous n’êtes pas en contact avec les entreprises, vous n’avez aucune garantie. Je ne les ai pas vus. Je pense que c’est vrai, je me retrouve dans un film gratuit pour les filles.

À l’intérieur, en parlant à Crovatkoy, Larisa est apparue. Pendant ce temps, il y a des choses à faire, mais il n’y a aucun moyen de s’en rendre compte, mais il y a une taille géante. Si vous n’êtes pas à la maison, vous devrez peut-être vous rendre à l’état actuel. Il y avait un grand, un petit bonhomme de neige, qui était à sa place, tu avais ton appartement et ton appartement, puis tu étais dans ton monde, tu es sûr мудростью.

Pour le bien de la région, il y a des nuages ​​et beaucoup de choses qui s’apparentent à des figurines de rebond. Dans ce cas, je vais voir, sur ce que j’ai fait, c’est ce que je suis, mon Dieu, mais настоящей En fait, ce sont des gens qui ont regardé des cartes et des articles de cuisine. C’est ce qui s’est passé. Тихая, окончательная и бесповоротная. Ce n’est pas pour cela que nous avons trouvé un « chromonogoïque ».