— Семья моя, — повторила Вера, и голос её звучал сухо, словно шелест осенней листвы под сапогами. — Была да сплыла. Муж да дочка. Четырнадцать лет назад это случилось.

Она поставила перед Александром глубокую кружку, от которой поднимался густой душистый пар, пахнущий чабрецом, мятой и брусничником. Руки у хозяйки были широкие, цепкие, с короткими аккуратными ногтями — совсем не похожие на руки немощной старухи или безумной отшельницы.

— Вы пейте, Александр. Пар изо рта у вас идёт, прозябли. А про Ванечку своего не переживайте раньше времени. Лес у нас хоть и суровый, да не злой, коли к нему с добром. Если мальчонка палкой листья рубил да за старшими шел, значит, внимание его что-то отвлекло. Ребёнок в пять лет на месте не сидит, ему любопытно всё.

Вера достала из-за божницы кусок пожелтевшего ватмана, прошлась по нему графитовым карандашом с удивительной точностью, нанося линии оврагов, просек и прогалин.

— Смотрите сюда, — она постучала тупым концом карандаша по нарисованной крестом лощине. — Овраг этот ваши дети переходили вот тут, у Сухого ручья. Если старшие поднялись, а Ванька застрял, он мог пойти по дну оврага. А дно выводит прямо к Черной Балке. Там бурелом, но ветром дует так, что слышно издалека. Дети боятся этого шума и сворачивают влево — к Сосновому Бору. Там сухо, мягко, мох высокий. Если он устал, то лёг там под лапами можжевельника.

Александр сделал жадный глоток травяного чая. Тепло приятной волной разлилось по груди, снимая липкий, парализующий страх.

— А люди про вас разное говорят, Вера, — тихо произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — И про колдовство, и про то, что мужиков заманиваете…

Вера коротко, горько ухмыльнулась, не поднимая глаз от карты.

— Слухами земля полнится, Александр. Когда женщина одна в лесу живёт и ни к кому в ножки не кланяется, людям проще её ведьмой объявить, чем понять. А мужички… Были тут двое из соседнего района. Егеря бывшие, браконьеры. Капканы на косуль ставили, петли вялили. Я их капканы в болото спускала. Вот они со зла и наплели, будто я их заморить хотела. А я просто людей не люблю, когда они с злом в лес идут. А дети — это другое. За ребёнка я сама кому хочешь глотку перекушу.

Она резко поднялась, подхватила с гвоздя тяжелую суконную куртку и взяла из угла мощный керосиновый фонарь с чистым стеклом.

— Идёмте. Карта картой, а ногами быстрее будет. До Соснового Бора напрямик через осинник минут двадцать. Если поторопимся, до полной темноты успеем.

Лес ночью оживал совершенно особыми звуками. Поскрипывали старые сосны, где-то вдалеке ухала неясыть, а под ногами шуршала опавшая хвоя. Александр шел вслед за Верой, удивляясь её ловкости. Она двигалась бесшумно, точно знала каждую кочку, каждый выступающий корень, о который городской или непривычный человек обязательно споткнулся бы в темноте.

Жёлтый круг света от керосинового фонаря выхватывал из мрака стволы деревьев, похожие на исполинские колонны.

— Ваня! — время от времени кричал Александр, и голос его соскакивал на фальцет от рвущегося наружу отчаяния. — Ванька! Отзовись, сынок!

— Не кричите так часто, — мягко остановила его Вера. — Вы голос посадите, а он от испуга может ещё глубже в кусты забиться. Слушайте лес. Если ребёнок плачет, шума много не надо, в тишине всё слышно.

Они прошли осинник, миновали полосу шиповника и вышли на сухую сосновую гряду. Здесь воздух был совсем другим — чистым, пропитанным смолой и озоном.

Вера вдруг остановилась, подняла руку вверх и замерла. Александр тоже затаил дыхание, слыша, как бешено стучит в висках собственная кровь.

— Слышите? — шепнула отшельница.

— Ничего не слышу… Скрипит что-то.

— Не скрипит. Это скулит кто-то. Да не волк, мал ещё для волка.

Вера посветила фонарём вниз, под ветви огромной, повалившейся от старости сосны. Корневище дерева образовало естественную пещерку, устланную сухим мхом и хвоей.

Александр бросился вперёд, упал на колени прямо в сухую землю и запустил руки под корни.

— Ваня!

Из-под лапника показалась маленькая, испачканная сажей и землёй мордашка. Мальчик сидел, сжавшись в комок, прижимая к груди… крошечного, облезлого щенка с длинными ушами.

— Папа… — всхлипнул Ванька, и его слёзы прорастили чистые дорожки на чумазых щеках. — Я его ловил… Он убегал, а я пошел за ним… А потом ночь пришла.

— Дурачина ты мой, пугало ты моё городское! — Александр схватил сына на руки, прижал к себе так крепко, что мальчик запыхтел, но не вырвался, а только сильнее вцепился пальчонками в отцовскую куртку. — Мать там извелась вся! Серёжка плачет! Мы же весь лес перерыли!

— Пап, не ругайся… Найдёныш замерзал, — прошептал Ваня, показывая на щенка. Тот поджал хвост и тихо скулил, уткнувшись в детскую курточку.

Вера подошла ближе, присела на корточки и посветила на ребёнка. Её строгое лицо вдруг смягчилось, на щеках появились глубокие, тёплые морщинки, а в глазах блеснули слезы.

— Цел, невредим, — резюмировала она, хотя голос её слегка дрогнул. — Ноги целы, руки целы. Щенок, видать, лесной, из брошенного помета. Согрели они друг друга, вот и не замерз малыш. Счастливый у тебя сын, Александр. И добрый.

Она достала из кармана чистый носовой платок, смочила его из фляги водой и аккуратно вытерла лицо Ване.

— Ну что, путешественник, пить хочешь?

Ванька кивнул, жадно припал к фляге с травяным отваром, а потом посмотрел на Веру с недетской серьезностью:

— А ты бабушка-ведьма? Мне Серёжка сказал, что тут ведьма живёт.

— Серёжка твой болтун, — улыбнулась Вера. — Я Вера. Лесничиха я местная, за порядком слежу. Пойдёмте к дому, пока Галина твоя с ума не сошла.

Путь назад казался куда короче. Александр нёс Ваню на плечах, щенок запазухой у отца заснул и тихо посопел, а Вера шла впереди, освещая дорогу.

Когда они подходили к окраине Зарубина, со стороны деревни донеслись странные, беспокойные звуки. Стучала железяка — так обычно били в рельс при пожаре или иной беде. Горели факелы, слышались крики людей и отчаянный, нечеловеческий женский визг.

— Что там ещё стряслось?! — Александр прибавил шаг, сердце снова сжалось от дурного предчувствия.

— Неначе с Галиной что, — нахмурилась Вера, переходя на быстрый бег.

Они выскочили к калитке Афониных. Возле дома собралась почти вся деревня. Участковый Миронов бегал вокруг крыльца, судорожно пытался завести старенький служебный УАЗик, но мотор лишь надрывно чихал и глох.

На скамейке, окруженная бабами, билась в схватках Галина. Её лицо было белым как мел, губы искусаны до крови.

— Саша! — закричала мать Маши Свиридовой, увидав Афонина. — Нашлся?! Слава богу! А у Гали-то воды отошли! Раньше срока на месяц! Скорая из района не едет — застряла на переправе, там мост дождем размыло! УАЗик у Миронова не заводится, а у неё кровотечение началось! Умрёт ведь девка!

Галина стонала, хватаясь за живот, глаза её закатывались.

Александр обомлел, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Ванька на его плечах снова всхлипнул.

— Спокойно! — громкий, повелительный голос Веры перекрыл шум толпы. Она мгновенно сбросила куртку, передала фонарь участковому и шагнула к скамейке. — Разошлись все! Быстро! Нечего тут устраивать базар!

— Куда ты лезешь, колдунья?! — заверещала мать Маши. — Не трогай её!

Вера развернулась к ней с таким ледяным и страшным взглядом, что баба осеклась и сделала шаг назад.

— Участковый! — отрезала Вера. — Занесите Галину в дом. Положите на кровать, под бедра — подушки. Александр, тащи чистые простыни, кипяток и перекись, если есть! Зарубинские, кто посмелее — марш на кухню, топите печь, грейте воду! Остальным — вон за калитку! Если кто под окнами орать будет — лично зашибу!

Её голос звучал настолько властно и профессионально, что даже участковый Миронов, забыв про свой неисправный УАЗик, бросился выполнять команды.

В горнице Афониных пахло травяным отваром, зажженными свечами и страхом. Галина металась по кровати, лицо её покрылось липким потом.

— Саша… Саша, я не могу больше… — шептала она, не открывая глаз. — Малыш… он не дышит там…

Вера подошла к кровати, быстро вымыла руки с мылом, обтерла их спиртом из аптечки и приложила ухо к животу Галины. Затем провела пальцами по её пульсу, ощупала живот с удивительной уверенностью.

— Ребёнок пошел неправильно, ножкой вперёд. Плюс стресс огромный, спазм сосудов, — отчеканила Вера. — Александр, держи её за руки. Смотри ей в глаза и говори с ней. Не давай ей отключаться.

— Вера… вы умеете? — пролепетал Александр, подавая сухие полотенца. — Вы же… вы же в лесу живёте…

Вера посмотрела на него из-под сдвинутых бровей, и в её глазах впервые проскользнула давняя, глубоко погребенная гордость.

— Я двадцать пять лет проработала главным акушером-гинекологом в областном перинатальном центре, Александр. Доктор наук, профессор Вера Сергеевна Одинцова. Это потом я стала «лесной колдуньей», когда своего собственного ребёнка спасти не смогла от онкологии… Потеряла дочку, потеряла мужа, который не выдержал горя, и сбежала от людей, потому что смотреть на чужое счастье сил не было. А ремесло своё я не забыла. Hands remember, как говорят врачи.

Она склонилась над Галиной, голос её стал мягким, бархатным, гипнотизирующим:

— Галочка, милая, слушай меня. Я Вера. Я помогла твоем Ваньке найти дорогу домой. Теперь мы с тобой поможем найти дорогу твоей дочке. Слушай мой голос. Вдох… Задержи дыхание… Не кричи, всю силу в животик отдавай!

Следующие два часа превратились для Александра в сплошной кошмар, смешанный с надеждой. Он видел, как Вера — ещё час назад казавшаяся сутулой отшельницей — работала с точностью опытного хирурга. Её движения были точными, выверенными до миллиметра. Она осторожно разворачивала плод, не давая начаться асфиксии, контролировала кровотечение, отдавала короткие, четкие указания.

За окном шепталась толпа. Бабы крестились, мужики молча курили у забора. Ванька и Серёжа сидели на кухне, обнявшись, и ждали.

И вот, когда за окном начали пробиваться первые розовые лучи рассвета, дом Афониных сотряс громкий, чистый, требовательный тонкий крик.

— Девчонка! — устало, но с глубокой радостью произнесла Вера, поднимая на руках крошечный, розовый, испачканный сверток. — Крепкая! Четыре килограмма, не меньше! Мать в порядке, разрывов почти нет. Живите, Афонины!

Галина, обессиленная, но счастливая, плакала, глядя на дочку. Александр упал перед Верой на колени, прямо на деревянный пол, и уткнулся лицом в её испачканный фартук.

— Вера Сергеевна… Спасница вы наша… Как же мы перед вами…

— Встань, Александр, не позорься, — строгим, но теплым голосом сказала Вера, вытирая уставшие глаза. — Лучше дай чаю. Твоего, обычного. А то от своего травяного меня уже подташнивает.

Когда Вера вышла на крыльцо, солнце уже полностью поднялось над лесом.

Вся деревня стояла у калитки. Людей стало ещё больше — пришли даже старики из дальних домов. В толпе висела тишина.

— Ну чего стали? — спросил Миронов, выходя следом за ней. — Родила Галина! Девочка! Здоровая! И Ванечка цел и невредим, дома спит!

И тут толпа качнулась.

— Ведьма! Колдунья! Волшебница! Спасительница! — перешептывались люди, но в этих словах больше не было ни капли страха, ни грамма злобы. Это была глухая, мужицкая и бабья благодарность, какую в деревнях выражают редко, но навсегда.

Мать Маши Свиридовой протолкнулась вперед, неся на руках крынку со свежим сметанным сбором и тёплый вязаный шаль.

— Вера Сергеевна… Прости нас, дур грешных, — запричитала она, падая в ноги. — Слухам верили, напраслину возводили! Прости, родная!

Вера вздохнула, качнула головой и подняла женщину за плечи.

— Перестаньте. Нет никаких ведьм. Есть просто люди, которые заблудились. Кто в лесу, а кто в своей собственной жизни.

С того дня жизнь в Зарубине изменилась.

Вера не вернулась в свою избушку в глуши насовсем. Александр Афонин вместе с мужиками за неделю подремонтировали пустующий дом на краю деревни, привели в порядок палисадник, заготовили дров на три зимы вперёд. Миронов выхлопотал через районное руководство официальную ставку фельдшера для Зарубина.

В деревне открылся медпункт. Теперь к Вере Сергеевне шли со всей округи — кто за травяным мазью от артрита, кто с простуженным ребёнком, а кто просто поговорить по душам.

А маленькую дочку Афониных назвали Верочкой. Когда её крестили в соседнем селе, крестной мамой, конечно же, стала та самая «лесная отшельница», которая подарила этой семье второе счастье и сама обрела дом, из которого больше не нужно было бежать.