Часть 2

Отец не стал кричать или грозить кулаком в стену. Виктор Павлович всю жизнь проработал на заводе главным технологом, где за эмоциями следить было не положено: они мешают расчётам.

— Вытирайте слёзы, Нина, — сказал он ровным голосом. — Слёзы — это потеря времени. А время сейчас дорого.

Он вернулся к своему креслу, сел, скрестил руки на груди и посмотрел на меня так, будто мы обсуждали не разрушенный брак, а срыв поставок сырья на предприятие.

— Девять лет, — напомнила я, всё ещё всхлипывая и вытирая лицо бумажной салфеткой. — Девять лет я отдала этой квартире, его карьере, его бесконечным прожектам. Когда он открывал своё бюро, я ночами сидела над бумагами, сводила его дурацкие сметы. А теперь он «упростил всем жизнь».

— Квартира чья по документам? — перебил отец. Главный вопрос, без сантиментов.

— Его. Куплена до брака. Наследство от бабки.

— Прекрасно, — сурово кивнул отец. — Значит, за квадратные метры судиться мы не будем. Это законный тупик. Но имущество, нажитое в браке, — совсем другая песня. Глеб думает, что он самый умный, раз выставил тебя с двумя чемоданами. Забыл одну простую вещь: всё, что нажито за девять лет, делится пополам. Или компенсируется в деньгах.

Я посмотрела на отца с удивлением. В его словах проступила та самая стальная жилка, за которую его уважали на заводе и перед которой всегда тушевался Глеб. Мой муж никогда не любил моего отца, потому что чувствовал себя рядом с ним мальчишкой в коротких штанишках. Отец видел его насквозь — видел его позёрство, его мелкую расчетливость и стремление казаться важнее, чем он есть.

— Пап, я не хочу судиться. Мне противно даже думать о том, чтобы делить с ним ложки, вилки и телевизор. Пусть подавится.

— Дело не в ложках, Нина, — отрезал отец. — Дело в принципе. Если ты уйдёшь молча, он решит, что поступил правильно. Что с тобой можно поступать как с вещью, которую выносят на помойку, когда она надоела. А Глеб должен помнить: за всё в этой жизни нужно платить. И счета по счетам предъявляю я. Или ты, если хочешь вырасти во взрослую женщину.

Эти слова обожгли лучше любого утешения. Я встала, подошла к умывальнику, умылась холодной водой и почувствовала, как внутри со страхом борется глухая, злая решимость.

Следующие три дня прошли в лихорадочной подготовке. Мы с отцом составили подробнейшую опись всего, что осталось в той квартире. И речь шла вовсе не о старом телевизоре.

За годы брака Глеб вложил почти все свободные деньги в своё проектное бюро. Но начиналось всё с моих сбережений — тех самых денег, которые мне оставила мама, и тех премий, что я получала на своей работе в банке, пока не перешла на удалёнку. Более того, кредит на его первую машину, которая сейчас числилась за ним, оформлялся на моё имя, а выплачивали мы его с общего счёта.

Глеб был уверен, что раз я в стрессе уехала к больному отцу, то буду сидеть тихо и бояться лишний раз потревожить его «высокое» спокойствие. Он ошибся.

В четверг вечером мне пришло сообщение от него: «Нина, не дури. Забери оставшиеся вещи из гаража. Я сложил твой зимний пуховик и коробку с книгами у сторожа кооператива. Возьми ключи у него».

Коробка у сторожа. Зимний пуховик. Как гуманитарная помощь бездомной собаке.

Я перечитала экран телефона три раза, а потом передала его отцу. Виктор Павлович мельком глянул на сообщение, хмыкнул, достал из кармана халата свой старый блокнот в кожаном переплёте и взял ручку.

— Звони ему, — сказал он коротко.

— Сейчас?

— Сейчас. Вечер. Все дома. И захвати диктофон на телефоне включи. Нам нужны свидетели его адекватности.

Я нажала кнопку вызова с замиранием сердца. Глеб ответил почти сразу, видимо, ждал отчёта о выполненной «инструкции».

— Слушаю, Нина. Ты забрала вещи?

— Глеб, давай без посредников в виде сторожей, — стараясь говорить максимально ровно, произнесла я. — Я оставляю за собой право на компенсацию половины стоимости машины и вложений в твоё бюро за последние пять лет. Либо мы подписываем мирное соглашение у нотариуса до конца недели, либо я запускаю официальную процедуру раздела имущества через суд с привлечением налоговой. А ты же знаешь, как твоё бюро любит сдавать отчёты с нулевой прибылью при реальных оборотах.

В трубке повигла такая долгая, зловещая тишина, что я даже услышала гул за окном проезжающей мимо машины.

— Ты… ты с ума сошла? — выдавил он наконец. Голос его потерял всю привычную вальяжность. В нём зазвучал настоящий, животный испуг. — Какая машина? Какое бюро? Это всё моё! Ты к моему бизнесу отношения не имеешь!

— Имею, дорогой. Все банковские проводки сохранены на моём старом диске, а чеки на оборудование хранятся в папочке дома. В том самом шкафу, ключ от которого ты сменил. Кстати, взлом замка в отсутствие официального развода — это тоже очень интересная статья для полиции, если поднять юристов. Жду ответа до завтрашнего вечера.

Я сбросила вызов первой. Руки тряслись так сильно, что телефон чуть не выскользнул на пол. Я посмотрела на отца. Виктор Павлович медленно закрыл свой блокнот, отложил ручку и впервые за много месяцев позволил себе кривую, довольную улыбку.

— Неплохо, Нина. Ученица превзошла учителя. А теперь давай пить чай. Завтра будет трудный день.

Часть 3

Утро пятницы началось с того, что телефон у меня разрывался от звонков. Сначала звонил Глеб — я сбрасывала. Потом звонила его мать, Марта Сергеевна, женщина с металлическим голосом и манерами отставного генерала. Она кричала в трубку о том, что я бесстыжая баба, которая пытается обобрать честного труженика, призывала к совести и грозила небесными карами. Я молча заблокировала её номер, а затем заблокировала и самого Глеба.

Отец был прав: в этой ситуации любые разговоры без документов — пустая трата нервов.

К обеду в наш тихий дворик завернула серебристая иномарка. Из неё вышел не Глеб, а его компаньон по бизнесу, Игорь — скользкий тип в дешёвом костюме, который всегда улыбался глазами, но смотрел как волк на овцу. Игорь постучал в калитку старого дома, а когда отец приоткрыл дверь с ружьем для охоты в чехле (для пущего эффекту, хотя стрелять он собирался разве что по воронам в саду), Игорь сразу сбавил тон.

Они просидели на веранде битый час. Отец пил чай, Игорь нервно крутил в руках бумажный стаканчик и пытался убедить Виктора Павловича, что бюро на грани банкротства, делить там нечего, а машина — это вообще корпоративный актив.

Отец слушал молча, кивал, а потом молча пододвинул Игорю распечатку с выписками по счетам, которые я подготовила накануне ночью. Там чёрным по белому значилось, сколько личных средств мы перевели на развитие их конторы в самом начале, когда о них ещё никто не слышал.

Игорь посмотрел на бумаги, побледнел, перевёл взгляд на отца, который спокойно протирал дуло ружья тряпкой, и понял: шутки кончились. Судиться с бывшим главным технологом завода, у которого половина городской администрации ходит в знакомых юристах и старых друзьях — себе дороже.

К пяти вечера пришло долгожданное смс от нотариуса, с которым сотрудничал Глеб. Нас приглашали на понедельник для подписания мирового соглашения. Глеб соглашался выплатить мне компенсацию за автомобиль и долю в имуществе единой суммой, лишь бы я не лезла в его финансовую отчётность и не устраивала проверки его любимому бюро.

В понедельник мы с отцом приехали в нотариальную контору.

Глеб сидел в углу кожаного дивана в приёмной, бледный, с тёмными кругами под глазами. Он выглядел так, будто за эти несколько дней постарел лет на пять. Рядом с ним суетился Игорь, нашептывая что-то на ухо.

Когда я вошла в сопровождении отца — высокого, прямого, в строгом костюме времён его директорства, — Глеб даже не попытался встать. Он просто посмотрел на меня взглядом, в котором смешались бессильная злость, обида и страх.

— Довольна? — тихо процедил он, когда мы проходили мимо к столу нотариуса.

Я остановилась, посмотрела на него сверху вниз — на этого мужчину, с которым прожила девять лет, делила постель, строила планы и которому верила больше, чем себе. И знаете, что я почувствовала? Ничего. Ни боли, ни обиды, ни даже злорадства. Пустоту. Как будто смотрела на незнакомца, чьё имя стерлось из памяти.

— Абсолютно, Глеб, — ответила я ровно. — Ты же сам сказал: надо упростить всем жизнь. Я просто помогла тебе с расчётами.

Подписание бумаг заняло минут двадцать. Нотариус монотонным голосом зачитывал пункты соглашения, Глеб с дрожью в пальцах ставил подписи, а я смотрела в окно на оживлённую городскую улицу. Там шли люди, спешили по своим делам машины, светило сентябрьское солнце.

Когда мы вышли на крыльцо конторы, отец остановился, достал из кармана портсигар, закурил свою редкую сигарету и глубоко затянулся.

— Ну что, дочь, — сказал он, глядя на жёлтые листья, кружащиеся в воздухе. — Деньги придут на счёт завтра утром. Дом мы подремонтируем, крышу перекроем перед зимой. Ты как? Жива?

Я прижалась плечом к его крепкому, надёжному плечу. После всего пережитого мне казалось, что я заново родилась.

— Жива, пап, — улыбнулась я. — Более чем жива. Поехали домой.

Глеб остался там, в своём офисном мирке, с чужой женщиной, с чужими замками и с разбитыми иллюзиями о собственном превосходстве. А я возвращалась к настоящей жизни — туда, где пахло тёплой гречкой, отцовскими книгами и где двери открываются только тем, кто тебе дорог.