Часть 2

Дверь отворилась шире, и Вера, кутаясь в байковый халат, испуганно заморгала.  

— Теть Ань… Чего вы?

— Где Наташа, я спрашиваю? — голос Анны упал до зловещего, утробного шепота, от которого у девчонки мурашки побежали по спине. — Вчера с танцев вы вместе шли. Домой она не приходила. Где она, Вера?  

— Ей… ей в клубе парень один приглянулся, — заикаясь, забормотала Вера, отступая вглубь темной прихожей. — Из заезжих. Они лесозаготовкой у гати занимаются, геологоразведка там или черт их знает… Трое их было. На «газике» старом ездитá. Главного Сявой зовут, рыжий такой, шрамированный. Наташа с ним у клуба поругалась, пощечину дала… А потом я не знаю! Честное слово, не знаю, теть Ань! Я раньше ушла, меня Колька-гармонист звал за амбары…  

Анна не дослушала. Развернувшись на каблуках, она бросилась прочь от чужого крыльца.  

В голове шумело, перед глазами плыли красные круги. Лесозаготовка у старой гати. Заброшенный деляночный барак в пяти верстах от деревни, за болотом. Туда даже трактора в сухую погоду не совались, а уж сейчас…  

Анна знала этот лес как свои пять пальцев. Каждую тропку, каждый бугорок среди трясины. Муж, царство ему небесное, любил охоту, и она часто хаживала с ним по ранней осени за клюквой и грибами.  

Она влетела в свою избу, захлопнула дверь и заперла тяжелый дубовый засов. Сердце колотилось в горле, но мысли вдруг стали на редкость ясными, холодными и острыми, как лезвие. Никакой паники. Только тугая, пружинистая злость.  

Анна бросилась к подпечью. Отодвинув тяжелый чугунок с картофельными очистками, она вытащила оттуда промасленный холщовый сверток. Развернула. Старая отцовская двустволка-«берданка» 16-го калибра. Патроны к ней хранились в жестяной банке из-под леденцов — муж припрятал когда-то перед самой смертью, да так и не воспользовался.  

Она зарядила оба ствола. Потом подошла к своему огромному деревянному станку. Провела пальцами по натянутым нитям основы, словно прощаясь с привычной мирной жизнью. Нащупала под станиной точильный брусок и те самые тяжелые, кованые портняжные ножницы с черными кольцами. Прабабкино наследство. Ножницы были чудом закаленной стали — Анна точила их каждую субботу, чтобы они срезали суконное сукно одним легким движением.  

Она провела большим пальцем по лезвию. На коже выступила капля алой крови. Анна даже не поморщилась. Засунула ножницы за голенище кирзовых сапог мужа, которые надела на босу ногу, накинула поверх платья старую ватную телогрейку, сунула в карман коробку спичек и кусок ржаного хлеба.  

Выходя из избы, она не оглянулась. На крыльце ее снова встретил кот Барсик — он выгнул спину, зашипел и бросился под печку. Дорога звала в промозглую, серую лесную пасть.  

Часть 3

Туман над Глухими Мхами стелился плотным, белесой пеленой молоком. Дорогу развезло так, что черные грязевые пузыри лопались с мерзким чавканьем. Анна шла напролом, не выбирая сухих мест. Сапоги сосало болото, телогрейка отмокла и стала тяжелой, как свинцовый панцирь, но она не чувствовала усталости. В груди горел один-единственный раскаленный уголь: успеть бы.  

Через два часа ускоренного шага лес расступился, переходя в корявый осинник, за которым начиналось Большое Гнилое Мохóвое болото. На краю топи, в окружении полусгнивших бревен времен царя Гороха, стоял заброшенный вагончик-бытовка. Из ржавой трубы шел жидкий сизый дымок, а рядом, по самые ступицы утопая в грязи, косо стоял армейский ГАЗ-69 брезентового цвета.  

Из вагончика доносился пьяный хриплый смех, визгливая гармошка и пьяные голоса.  

— Ну че, красавица, ломаешься? — долетел до Анны голос с надрывной хрипотцой. — Москва тебе будет, и звезды с неба! Поживешь у нас на делянке, глядишь, и подобреешь.  

Второй голос гоготнул:

— Сява, глянь, как она смотрит! Во взгляде прямо искра. Настоящая дикая кошка! Давай-ка ей еще спирту влей, пусть угомонится.  

Анна замерла за стволом толстой вековой ели в тридцати шагах от вагончика. Сердце ее билось ровно и тяжело, как молот по наковальне. В щелях дощатой двери пробивался желтый керосиновый свет.  

Она тихо, бесшумно, как учил покойный Петр на охоте, переломила стволы берданки, проверяя патроны, и защелкнула обратно. Сняла ружье с предохранителя.  

Дверь вагончика скрипнула, и наружу, застегивая на ходу штаны, вышел долговязый парень в кожаной куртке с облезлым воротником — тот самый Сява. Он сплюнул на мох, потянулся с хрустом в суставах и собирался уже вернуться внутрь, как вдруг замер, почудив неладное. В тумане, прямо перед ним, бесшумно вырасла высокая женская фигура в темной телогрейке.  

— Ты кто… мать твою? — опешил Сява, шаря глазами по сторонам. — Ты откуда здесь, старая? Вали отсюда пока живая…  

Он не успел договорить. Анна вскинула двустволку от бедра, и грохот выстрела разорвал тишину спящего леса, вспугнув сонный вороний галдеж. Заряд картечи вошел Сяве прямо в грудь, отбросив его тушу назад, на крыльцо вагончика.  

Изнутри раздался дикий пьяный вопль. Второй отморозок, короткий и широкоплечий, вывалился в дверной проем с охотничьим ножом в руке, но Анна уже перезаряжала ружье с пугающей, механической быстротой. Второй выстрел ударил в косяк двери, щепки полетели во все стороны, задев мужика по плечу. Тот взвыл от боли и завалился на колени.  

Третий, самый молодой, сидевший внутри у печки, попытался выпрыгнуть через узкое оконце, но Анна опередила его. Одним прыжком оказавшись у окна, она со всего маху ударила прикладом по стеклу, выбивая раму вместе с рамами, и приставила тяжелый ствол к самому лицу паренька, который забился в истерике под нарами.  

— Где она? — прорычала Анна, и в этот момент она была страшнее любого лесного зверя. — Где Наташа, падаль?!  

— В… в дальнем лабазе! — заикаясь и брызгая слезами, завизжал парень, поднимая руки. — Живая она! Мы… мы только припугнуть хотели, клянемся!  

Анна отпрянула от окна, бросила разряженную берданку на землю — возиться с ней больше не было времени. Движением фокусника она выдернула из голенища сапога массивные кованые ножницы. Сталь тускло блеснула в сумеречном свете северного дня.  

Она подошла к заколоченному на тяжелый амбарный замок дощатому сараю в десяти метрах от вагончика. Ударом ноги в тяжелом сапоге она вышибла прогнившую щеколду, и дверь распахнулась.  

В темноте, на охапке прелого сена, с завязанным ртом и связанными за спиной руками сидела Наташа. Увидев мать, девушка замычала сквозь кляп, и из ее ореховых глаз брызнули слезы облегчения.  

Анна бросилась внутрь, одним легким движением ножниц перерезала грубую веревку на руках дочери, вытащила изо рта грязную тряпку.  

— Мама… — всхлипнула Наташа, утыкаясь лицом в пропахшую махоркой и сыростью телогрейку матери. — Мамка моя… я знала, что ты придешь.  

— Пришла, дочка, пришла, — Анна крепко прижала девушку к груди, а свободной рукой всё так же крепко сжимала тяжелые, до блеска отточенные стальные лезвия. — Вставай. Домой пойдем. Нам еще половики доткать надо.