Полено взорвалось, зять позеленел в бане
ЧАСТЬ 2
Валентина Петровна прижала руку к груди. Она хотела смеяться. Она хотела кричать: «Попалась, воровка!»
Но когда она пригляделась к мужчине, сердце у неё замерло.
Это был её собственный зять Сергей, который якобы находился в командировке…
Сергей стоял посреди двора в одних трусах и в полотенце, которое он судорожно прижимал к себе, и был зелёным. Не просто зелёным. Он был зелёным, как лягушка. Как огурец. Как ёлка в Новый год. Зелёная краска была у него на лице, на плечах, на животе, на ногах. Она стекала по нему вместе с потом и водой. А рядом стояла Зинаида. Тоже зелёная. В зелёном халате, который теперь был ещё зеленее. С зелёными волосами, которые торчали во все стороны, как у ведьмы.
Они оба кашляли. Они оба махали руками, пытаясь стряхнуть с себя краску. Они оба смотрели на Валентину Петровну, которая стояла у забора и держалась за сердце.
— Мама? — сказал Сергей, и его голос был таким тонким, что Валентина Петровна сначала подумала, что это не он. — Мама, это… это не то, что вы подумали.
— А что я подумала, Серёжа? — Валентина Петровна говорила очень тихо. Так тихо, что даже куры во дворе перестали кудахтать и прислушались. — Что я подумала, по-твоему? Что мой зять, который должен быть в командировке в Новосибирске, стоит голый и зелёный во дворе у соседки, которая ворует у меня дрова?
Зинаида попыталась спрятаться за Сергея. Она была меньше его, поэтому у неё почти получилось. Она выглядывала из-за его зелёного плеча и говорила:
— Валя, Валечка, ты не так поняла! Он просто пришёл… он просто пришёл помочь! У меня баня не топилась! У меня дрова сырые! Он пришёл помочь мне растопить! Честное слово!
— Помочь растопить? — Валентина Петровна медленно подошла ближе. — В трусах? В бане? В шесть вечера? Когда твоя жена, моя дочь, сидит дома одна с ребёнком и думает, что её муж в командировке?
Сергей опустил голову. Зелёная краска капала с его носа прямо на землю. Капля за каплей. Как будто он плакал зелёными слезами.
— Мама, я всё объясню, — сказал он. — Только не говори Леночке. Пожалуйста. Не говори Леночке. Я сам ей скажу. Я сам всё объясню.
— Ты сам? — Валентина Петровна засмеялась. Но смех у неё был не весёлый. Смех у неё был такой, от которого у Сергея мурашки пошли по зелёной спине. — Ты сам уже три месяца всё объясняешь. Три месяца ты в «командировках». Три месяца ты «задерживаешься на работе». Три месяца Лена мне звонит и плачет, что ты не берёшь трубку. А ты, оказывается, тут. У Зинаиды. В бане. С моими дровами.
Зинаида вышла из-за Сергея. Она выпрямилась. Она поправила свой зелёный халат. И она сказала фразу, от которой у Валентины Петровны потемнело в глазах:
— Валя, а что ты хотела? Твоя Лена — она же скучная! Она же только про ребёнка, про памперсы, про кашу! А я — я женщина! Я умею и баньку затопить, и борщ сварить, и… и поговорить по душам! Серёжа ко мне как к родной душе пришёл! Он устал от вашей Лены!
Валентина Петровна посмотрела на Зинаиду. Она посмотрела на Сергея. Она посмотрела на своё полено, которое теперь лежало у бани, разорванное, обгоревшее, с дыркой, из которой ещё шёл зелёный дым.
И она поняла, что её сюрприз сработал не так, как она хотела. Она хотела поймать воровку дров. А она поймала изменника. Она хотела посмеяться над зелёной соседкой. А она увидела зелёного зятя. И теперь ей было не смешно. Ей было больно. Больно за дочь. Больно за внука. Больно за себя, потому что она три года думала, что у её дочери хороший муж.
— Серёжа, — сказала она, и её голос вдруг стал спокойным. Очень спокойным. Как перед грозой. — Серёжа, одевайся. Иди домой. К Лене. И расскажи ей всё. Сам. Сегодня. Сейчас. Если ты не расскажешь, расскажу я. И тогда тебе будет хуже.
Сергей кивнул. Он кивнул так быстро, что с его головы слетели зелёные капли. Он схватил свои вещи, которые лежали у бани — джинсы, рубашку, телефон — и побежал к калитке. Он бежал, придерживая полотенце, зелёный, мокрый, жалкий. Как будто он был не мужчиной, а большим зелёным ребёнком, которого поймали на воровстве конфет.
Зинаида осталась одна. Зелёная, мокрая, с растрёпанными волосами. Она смотрела вслед Сергею и кричала:
— Серёжа! Ты куда?! Ты же обещал! Ты же говорил, что уйдёшь от неё! Ты же говорил, что мы вместе будем! Серёжа!
Но Сергей не обернулся. Он уже бежал к дому Валентины Петровны. К дому, где его ждала жена. Где его ждал ребёнок. Где его ждал разговор, которого он боялся три месяца.
Валентина Петровна повернулась к Зинаиде. Она подошла к ней вплотную. Она посмотрела ей прямо в глаза. В зелёные глаза, в которых теперь был страх.
— Зина, — сказала она. — Ты у меня дрова воровала годами. Я молчала. Я терпела. Я думала: «Бог с ней, пусть берёт, ей нужнее». А ты не дрова воровала. Ты семью воровала. Ты моего зятя воровала. Ты мою дочь обманывала.
— Валя, я не хотела… — Зинаида начала плакать. Зелёные слёзы текли по её зелёным щекам. — Я просто… я одна. У меня никого нет. Муж умер. Дети разъехались. А Серёжа… он ко мне заходил. Сначала за солью. Потом за спичками. Потом… потом просто так. Поговорить. Я его не заставляла!
— Ты его не заставляла, — Валентина Петровна кивнула. — Ты его просто принимала. С баней. С борщом. С моими дровами. А он — он сам виноват. Он сам пришёл. Он сам выбрал. Но ты, Зина, ты тоже виновата. Ты знала, что у него жена. Ты знала, что у него ребёнок. Ты знала, что он врёт Лене. И ты молчала.
Зинаида села на ступеньку бани. Она села прямо в зелёную лужу. Она сидела и плакала. А Валентина Петровна стояла рядом и смотрела на неё. И ей было её жалко. Жалко, потому что Зинаида была одинокая. Жалко, потому что Зинаида была старая. Жалко, потому что Зинаида была зелёная и мокрая, и у неё не было никого, кто бы ей помог отмыться.
Но жалко — это не значит простить.
— Зина, — сказала Валентина Петровна. — С сегодняшнего дня ты к моей поленнице не подходишь. Ни за дровами. Ни за чем. Если я ещё раз увижу, что у меня дрова пропадают, я в полицию пойду. Поняла?
Зинаида кивнула.
— И к моему зятю ты тоже не подходишь. И к моей дочери ты не подходишь. И к моему внуку ты не подходишь. Поняла?
Зинаида кивнула ещё раз. Она кивнула и заплакала ещё сильнее.
Валентина Петровна развернулась и пошла домой. Она шла медленно, потому что у неё болели ноги. Потому что у неё болело сердце. Потому что она знала, что дома её ждёт самое тяжёлое — разговор с дочерью.
Она зашла в дом. Лена сидела на кухне и кормила ребёнка. Ребёнок, маленький Миша, сидел в стульчике и размазывал кашу по лицу. Лена вытирала ему рот и улыбалась. Она ещё не знала, что её жизнь только что изменилась. Она ещё не знала, что её муж — зелёный и голый — только что бежал от соседки.
— Мам, ты чего такая бледная? — спросила Лена. — Ты что, опять с Зинаидой ругалась из-за дров?
Валентина Петровна села на стул. Она взяла внука за ручку. Ручка была тёплая, мягкая, в каше. Она посмотрела на дочь. И сказала:
— Леночка, нам надо поговорить. Серёжа сейчас придёт. Он тебе всё расскажет. Ты только не плачь. Ты сильная. Ты справишься. А я рядом. Я всегда рядом.
Лена посмотрела на мать. Она поняла, что случилось что-то страшное. Она прижала ребёнка к себе. И в этот момент в дверь постучали.
Тук-тук. Тихо. Неуверенно. Как стучат люди, которые боятся, что им не откроют.
Это был Сергей. Зелёный. Мокрый. В джинсах и в рубашке, которые он надел на мокрое тело. С зелёными пятнами на лице, которые он не успел отмыть.
Лена открыла дверь. Она увидела мужа. Она увидела, что он зелёный. Она открыла рот. И сказала только одно слово:
— Серёжа?

ЧАСТЬ 3
— Серёжа? — Лена стояла в дверях и смотрела на мужа, как будто она его не узнавала. — Ты же в командировке. Ты же в Новосибирске. Ты же мне вчера по видео звонил, и у тебя за спиной была гостиница. Ты же… Ты почему зелёный?
Сергей стоял на пороге и молчал. Он не знал, что сказать. Он репетировал этот разговор три месяца. Он репетировал его в машине. Он репетировал его в бане у Зинаиды. Он репетировал его перед зеркалом. Но когда он увидел Лену, с ребёнком на руках, с кашей на халате, с добрыми глазами, которые смотрели на него с любовью, все слова у него вылетели из головы.
— Лен, я… — он начал и замолчал. — Лен, я тебе изменил. С Зинаидой. С соседкой. Я три месяца к ней ходил. Я врал тебе про командировки. Я врал тебе про работу. Я врал тебе про всё. Прости меня. Если сможешь.
Лена молчала. Она молчала так долго, что Сергей подумал, что она его не услышала. А потом она сказала очень тихо:
— А зелёный ты почему?
И тут Сергей засмеялся. Он засмеялся сквозь слёзы. Потому что это был такой Лена вопрос. Не «как ты мог?», не «ты меня предал?», а «почему ты зелёный?». Потому что Лена — она была такая. Она всегда сначала спрашивала про самое странное, а потом уже про самое больное.
— Это мама, — сказал Сергей и показал на Валентину Петровну, которая сидела за столом и держала внука. — Мама положила в полено петарду с краской. Чтобы Зинаида попалась на воровстве дров. А попались мы. Оба. В бане. Когда полено взорвалось.
Лена посмотрела на мать. Мать посмотрела на Лену. И Лена вдруг засмеялась. Она засмеялась так, что ребёнок у неё на руках тоже засмеялся. Она смеялась и плакала одновременно. Она смеялась над зелёным мужем. Она плакала над тем, что муж ей изменил. Она смеялась над тем, что её мать — партизанка, которая минирует поленья. Она плакала над тем, что её семья рушится.
— Мам, ты с ума сошла? — сказала Лена сквозь смех и слёзы. — Ты петарду в полено положила? А если бы он… А если бы она… А если бы кто-то пострадал?
— Я не думала, что там будет твой муж, — Валентина Петровна покачала головой. — Я думала, там будет только Зинаида. Одна. С моими дровами. Я не думала, что там будет измена.
Сергей сел на стул. Он сел и закрыл лицо руками. Руки у него были зелёные. Лицо у него было зелёное. Даже слёзы у него были зелёные.
— Лен, я не люблю её, — сказал он. — Я клянусь, я не люблю её. Я просто… Я устал. Я устал от того, что у нас всё время ребёнок, каша, памперсы, бессонные ночи. Я устал от того, что ты всё время уставшая. Я устал от того, что мы не разговариваем. А Зинаида… Она меня слушала. Она мне борщ варила. Она мне говорила: «Серёженька, ты молодец. Серёженька, ты устал. Отдохни». И я… Я дурак. Я повёлся. Я думал, что это любовь. А это была просто… Это была просто баня. И борщ. И то, что меня кто-то слушает.
Лена поставила ребёнка в стульчик. Она подошла к мужу. Она взяла его зелёное лицо в свои руки. Она посмотрела ему в глаза. И сказала:
— Серёжа, ты дурак. Ты самый большой дурак, которого я знаю. Ты променял семью на борщ и баню. Ты променял меня на соседку, которая ворует дрова. Ты променял сына на зелёную краску.
Сергей кивнул. Он кивнул и заплакал ещё сильнее.
— Но я тебя люблю, — сказала Лена. — Я тебя люблю, дурака такого. И я не хочу, чтобы Миша рос без отца. Поэтому у тебя есть один шанс. Один. Ты больше никогда не ходишь к Зинаиде. Ты больше никогда не врёшь мне. Ты ходишь к психологу. Ты помогаешь мне с Мишей. Ты спишь ночами с ним, когда он плачет. Ты моешь посуду. Ты варишь кашу. Ты становишься мужем, а не гостем в командировке. Понял?
Сергей кивнул. Он кивнул так, что у него голова чуть не оторвалась.
— И ещё, — сказала Лена. — Ты идёшь и отмываешься. Ты зелёный. Ты пугаешь ребёнка. Миша на тебя смотрит и думает, что ты Шрек.
Сергей встал и пошёл в ванную. Он отмывался час. Он тёр себя мочалкой. Он тёр себя щёткой. Он тёр себя всем, что было в ванной. Но зелёная краска не отмывалась. Она въелась в кожу. Она стала частью его. Он вышел из ванной всё ещё зелёным, но уже не таким ярким. Бледно-зелёным. Как будто он был не человеком, а призраком.
Валентина Петровна смотрела на него и качала головой.
— Серёжа, — сказала она. — Ты теперь неделю зелёным ходить будешь. Пусть все видят. Пусть все знают, что ты натворил. Пусть Зинаида видит. Пусть соседи видят. Пусть все видят, что бывает, когда чужие дрова воруешь. И чужих мужей тоже.
На следующее утро вся деревня знала, что Сергей — зелёный. Соседи приходили посмотреть на него, как на экспонат в музее. Дети показывали на него пальцем и кричали: «Смотрите, Шрек идёт!» Бабушки на лавочке шептались: «Это тот, что к Зинаиде в баню ходил. Вот его Валя краской и пометила. Правильно сделала. Так ему и надо».
Зинаида не выходила из дома три дня. Она сидела дома, отмывалась, плакала и думала о том, что она наделала. А на четвёртый день она пришла к Валентине Петровне. Она пришла не за дровами. Она пришла с извинениями. Она принесла банку варенья. И пакет дров. Своих дров. Купленных. Не ворованных.
Она поставила всё на порог и сказала:
— Валя, прости меня. Я виновата. Я дрова воровала. Я мужа чужого принимала. Я всё понимаю. Я больше так не буду. Я уезжаю. К дочери. В город. Я тут больше не могу. Мне стыдно. Пусть Сергей с Леной помирятся. А я… А я буду жить у дочери. И дрова покупать. Свои. Честно.
Валентина Петровна посмотрела на неё. Она посмотрела на варенье. Она посмотрела на дрова. И она сказала:
— Зина, оставайся. Никуда не уезжай. Ты тут жила всю жизнь. Ты тут и живи. Только больше не воруй. И больше чужих мужей не принимай. А дрова… Дрова я тебе сама дам. Если попросишь. По-честному. Без воровства. Поняла?
Зинаида кивнула. Она заплакала. Но в этот раз она плакала не зелёными слезами. Она плакала обычными слезами. Чистыми.
А через месяц Сергей уже не был зелёным. Краска сошла. Кожа стала обычной. Но в душе у него остался зелёный след. След того, что он чуть не потерял семью из-за борща и бани. И он каждый день вспоминал этот след, когда вставал ночью к Мише, когда варил кашу, когда мыл посуду, когда говорил Лене: «Лен, я тебя люблю. Прости меня».
А Валентина Петровна больше не минировала поленья. Она больше не прятала петарды в дрова. Она просто ставила на поленницу табличку. На табличке было написано: «Дрова не воровать. А то станешь зелёным». И все в деревне смеялись, когда читали эту табличку. И никто больше не воровал у неё дрова.
Потому что все знали: у Вали поленья с сюрпризом. И сюрприз этот — не краска. Сюрприз этот — правда. Правда, которая выходит наружу, даже если ты её прячешь в бане у соседки.