Тайга не прощает: месть матери Лидии

Марфа отшатнулась вглубь тёмных сеней, прижимая к груди засаленный халат, её колотило крупной дрожью. Лидия Градова стояла на пороге — высокая, неподвижная, похожая на каменное изваяние, а за её спиной клубился сырой туман Залесской тайги.

— Говори, девка, — тихо, почти ласково произнесла Лидия, но от этого тона у Марфы подкосились ноги. — С кем ушла?

— Я не хотела, тёть Лид… они сказали, убьют, если пикну! — зарыдала Марфа, сползая по косяку. — Братья Вершинины… Колька и Сашка. И этот… пришлый с ними, Гришка-Кабан. Они Дуську у клуба караулили. Зажали у поленницы, рот зажали и в коляску мотоциклетную кинули. Повезли в сторону Чёрных окон, на старые торфяники…

У Лидии внутри будто лопнула струна. Чёрные окна — самое гиблое место в округе, цепь верховых болот, откуда не возвращался даже скот. Три местных отморозка, по которым давно плакала петля, решили развлечься, уверенные, что в глухой деревне забитая вдова не посмеет поднять голос против их кулацкой семейки. В Глухих Мхах Вершининых боялись все — их отец держал местную лесопилку и подкармливал участкового Епихина дефицитным тёсом и спиртом.

Лидия не стала тратить секунды на крики и слёзы. Она развернулась и побежала назад к своей избе.

Дождь хлестал её по лицу, но она не замечала холода. Ворвавшись в дом, она не бросилась к иконам. Вместо этого Лидия подошла к своему ткацкому станку. Она запустила руку под станину и достала тяжёлый кожаный чехол. В нём лежали огромные, кованые швейные ножницы из старой золингеновской стали — дедовское наследство. Тяжёлые, острые как бритва, способные одним движением рассечь толстый слой брезента вместе с костью.

Она сунула ножницы за голенище резинового сапога, взяла тяжёлый колун для дров и шагнула за порог, растворяясь в вязком призрачном тумане, ведущем к болотам.

Три зверя ещё не знали, что на лесной тропе они столкнулись не с испуганной женщиной, а с самой смертью, вооружённой столетней сталью.

ЧАСТЬ 2: КРОВАВАЯ ВЕРЕЯ

Глава 1. Чёрные окна

Ночь над Залесской тайгой не наступала — она наваливалась, тяжелая, как сырая дерновина. Дождь превратился в мелкую, липкую морось, которая не падала с неба, а висела в воздухе серым киселем. Лидия шла по размытой лесовозной колее, не чувствуя, как ледяная вода заливается за голенища сапог, как промокла насквозь старая фуфайка.

В правой руке она сжимала вытертое до блеска топорище колуна. Тяжелая стальная головка орудия весила почти четыре килограмма. Лидия знала этот колун с детства: дед насаживал его на высушенный комель ясеня, морил в олифе и вбивал три стальных клина, чтобы обух не сорвался ни при каком размахе.

Размытая дорога уперлась в развалины старого гатевого настила. Отсюда начинались Чёрные окна — цепочка провальных болотных окон, глубина которых достигала десяти метров. Местные знали: если сойдешь с настила хоть на полметра в сторону — мхи сомкнутся над головой без единого всплеска.

Впереди, сквозь частокол чахлых, искривленных березок, мелькнул тусклый желтый огонек. Послышался пьяный гогот, перекрываемый надрывным, сдавленным визгом.

Дуська.

Лидия остановилась, прижавшись спиной к шершавому стволу сухостойной сосны. Дыхание ее было ровным, бездыханным. Сердце не стучало в ушах — оно превратилось в холодный, тяжелый кусок льда.

В старом бревенчатом балагане торфоразработчиков, у которого наполовину провалилась крыша, горел керосиновый фонарь без стекла. Около входа стоял тяжелый мотоцикл «Иж-Юпитер» с коляской, вымазанный болотной грязью по самый руль.

— Да не крутись ты, дура! — донесся из балагана хриплый голос Сашки Вершинина. — Всё равно отсюда никто не услышит. Твой ухажер городской завтра приедет, а ты уже помятая! Ха-ха!

— Колька, держи ее за руки! — рявкнул второй голос, принадлежавший Гришке-Кабану. — А то она мне прошлый раз весь рукав прокусила, сука!

Послышался звук разрываемой ткани и глухой удар. Дуська закричала — тонко, по-детски, с захлебывающимся навзрыд навзрыдом.

Лидия не стала кричать. Она не стала звать их по имени и выставлять требований. Она просто вышагнула из тумана.

Первым ее заметил Колька Вершинин. Он вышел из балагана «потравить воду», расстегивая на ходу ватник, и наткнулся взглядом на женскую фигуру, стоящую у мотоцикла.

— Э… кто тут? — икнул Колька, щуря пропитые глаза. — Марфетка, ты, что ль? Вернулась, девка?

Лидия сделала шаг вперед. Свет керосинки выхватил из тьмы ее лицо — белое, с запавшими щеками и темными провалами глаз.

Колька не успел даже испугаться. Лидия шагнуть не успела — колун взмыл по широкой дуге снизу вверх. Тяжелый обух с коротким хрустом вошел Кольке прямо под подбородок, сломав челюсть и сбив его с ног, как подстреленного кабана. Парнек валился в грязь, даже не успев выдать звука, только ногами судорожно засучил.

Глава 2. Сталь из Золингена

Из балагана на шум высунулся Гришка-Кабан. Это был грузный, сжатый в плечах мужик тридцати лет с бычьей шеей и маленькими, вечно заплывшими глазами.

— Колян, ты чего там копаешься?..

Разглядев лежащего в грязи Вершинина-младшего и стоящую над ним Лидию с окровавленным колуном, Кабан на секунду оторопел. Но хмель мгновенно вылетел из его головы, уступив место лютой, звериной злобе.

— А Ах ты, сука старорежимная! — взревел он, выхватывая из-за пояса тяжелый охотничий нож-сапожник. — Убью!

Он рванулся вперед, тараня туман своим массивным корпусом.

Лидия не стала встречать его ударом колуна — на узкой пятачке у входа тяжелое орудие было неудобным, им невозможно было замахнуться во второй раз. Она просто опустила топор в грязь и шагнула навстречу нападающему.

Гришка ударил ножом снизу вверх, метя в живот. Лидия сдвинулась в сторону — сказалась давняя, еще с военных лет привычка мгновенно группироваться. Лезвие ножа лишь чиркнуло по плотной ткани фуфайки, разорав ее.

В ту же секунду правая рука Лидии скользнула за голенище сапога.

Огромные немецкие ножницы — сорок сантиметров тяжелой, кованой стали с массивными кольцами — легла в руку идеально. Лидия не расстегивала их. Сложенные вместе лезвия образовали граненый, невероятно острый стальной стилет.

Она ударила коротко, снизу, вложив в этот удар всю тяжесть своего тела и всю ненависть за дочку.

Тяжелая сталь золингеновского мастера вошла Гришке-Кабану под левую ключицу, легко пробив слой ваты, сукна и грудную клетку. Кабан захлебнулся собственным криком. Его глаза вылезли из орбит, нож выпал из онемевших пальцев.

Лидия повернула тяжелые кольца ножниц в ране и с силой рванула их на себя. Гришка рухнул на колени, зажимая руками грудь, из которой толчками хлестала темная, почти черная кровь. Через секунду он уткнулся лицом в размытый торф.

В балагане наступила мертвая тишина.

Сашка Вершинин стоял у нар, прижимая к себе истошно плачущую, разорванную Дуську. В руке у Сашки был заряженный двуствольный обрез — отцовское браконьерское оружие, которое они всегда брали на свои набеги.

— Не подходи, кликуша! — заорал Сашка, наводя дрожащие стволы на дверной проем. — Завалю! Слышишь, завалю обоих!

Лидия подняла с земли колун. Она вошла в балаган не торопясь, оправив на груди потертый халат.

— Стреляй, Сашка, — тихо сказала она. Голос ее был ровным, без единой нотки страха. — Стреляй. Только промахнись. Потому что если ты меня не убьешь сразу — я тебя этим топором по кусочкам разбирать буду.

Сашка посмотрел в ее глаза. В них не было человеческого — только бездонная, ледяная пустота. Палец Вершинина на спусковом крючке задрожал. Он перевел взгляд за ее спину, где в тумане смутно угадывались два неподвижных тела, и взвыл от ужаса.

Он спустил курок.

В тесном балагане грохнул выстрел. Заряд крупной картечи прошёл над левым плечом Лидии, вырвав огромный кусок бревенчатой стены и осыпав помещение сухим мхом и трухой. Вторым выстрелом Сашка не успел воспользоваться.

Лидия сократила дистанцию в один шаг. Колун описал короткую, страшную дугу. Обух врезался Сашке в правое плечо, дробя ключицу и сустав. Обрез вылетел из его рук. Вершинин взвыл и отлетел к нарам, забиваясь в угол, как загнанная крыса.

— Мама… мама, не надо! — закричал он, закрывая голову левой, целой рукой. — Это всё Кабан! Это он придумал! Мы не хотели!

Лидия опустила колун. Она подойдя к Дуське, сняла с себя фуфайку и бережно укутала дрожащую, полуголую дочь.

— Иди к мотоциклу, Дуся, — тихо сказала Лидия, не сводя глаз с скулящего Вершинина. — Жди меня там.

— Мама… они… — задыхалась девушка.

— Иди, дочка. Всё кончено.

Дуся, спотыкаясь и всхлипывая, выбежала из балагана. Лидия осталась один на один с Сашкой.

— Ты думаешь, твой отец тебя спашет? — спросила она у лежащего на полу парня. — Или Епихин? Они сюда не придут, Сашка. В Чёрных окнах никого нет. Только ты и я.

Она подняла ножницы, измазанные в темной крови Кабана.

— Мама! Миленькая! Пощади! — забился Вершинин, пытаясь отползти под нары. — Я денег дам! Отец лесопилку отдаст! Только не делай ничего!

— Денег? — Лидия впервые за вечер тихо хмыкнула, и этот звук был страшнее выстрела. — Мой муж под Ржевом за такие деньги лег. А ты, мразь, решил, что тебе всё можно, потому что у твоего отца доски дефицитные?

Она шагнуть вперед.

Глава 3. Ночь без свидетелей

Через полчаса из тумана со стороны Чёрных болот послышался глухой рокот мотоциклетного мотора.

«Иж-Юпитер», тяжело переваливаясь на колдобинах, выехал на проселочную дорогу, ведущую к Глухим Мхам. За рулем сидела Лидия. На ней не было фуфайки — только засаленный халат, побуревший от грязи и воды. В коляске, прижавшись к материнскому боку и закрыв глаза выцветшим шалевым платком, сидела Дуська.

В балагане на торфяниках остался гореть керосиновый фонарь. Внутри было тихо. Сашка Вершинин больше не кричал.

Лидия довезла дочь до дома, завела в избу, сама натаскала из колодца ледяной воды и вымыла девчонку в корыте, не проронив ни единого слова. Дуся молчала, только зубы ее дробно стучали о край кружки с горячим отваром зверобоя.

— Забудь, — сказала Лидия, укладывая дочь на печь и укрывая двумя стегаными одеялами. — Никому. Никогда. Слышишь?

— Мам… а они? — прошептала Дуся, глядя на мать расширенными от ужаса зрачками.

— Их болото забрало, — отрезала Лидия. — В Чёрных окнах давно никто не живет.

Она выбила из сапога грязь, достала из-за голенища золингеновские ножницы, вымыла их до блеска в ведерной воде, вытерла сухой тряпицей и убрала назад, под станину ткацкого станка. Топор Лидия вычистила речным песком до белизны, а фуфайку — простреленную и окровавленную — сожгла в подтопке печи.

В четыре часа утра, когда над тайгой едва принялся рассвет, в окно Лидии постучали.

Стук был частым, наглым, металлическим. Так стучал только участковый Епихин — тяжелой рукояткой своего «ТТ».

Лидия не торопясь накинула на плечи платок, подошла к двери и отперла засов.

На пороге стоял Епихин. За его спиной маячила грузная фигура Степана Вершинина — хозяина лесопилки, отца Кольки и Сашки. Степан был плотен, бород в мелкую седину, глаза горели бешеным, налитым кровью огнем.

— Лидка! — рявкнул Вершинин-старший, вышагивая на крыльцо. — Где мои парни? Марфетка сказала, ты их на торфяниках искала!

Участковый Епихин держал руку на кобуре. Он окинул Лидию подозрительным взглядом:

— Лидия Григорьевна, тут дело серьезное. Сыновья Степана Петровича домой не вернулись. И мотоцикл пропал. Марфа говорит, ты ночью из дома уходила с топором.

Лидия посмотрела на них с глубоким, усталым изумлением.

— Вы с ума сошли, что ль, Петрович? — тихо проговорила она. — Какой топор? Я с вечера избы не покидала. Дуся моя захворала, бредит с полночи — видать, легкие простудила у клуба. Я ей компрессы ставлю.

— Не ври, сука! — взревел Вершинин, хватая ее за воротник. — Мои парни с Кабаном поехали на болота! Если ты с ними что сделала…

— Степан, уймись! — сурово прервала его Лидия, даже не попытавшись сбить его руку. — Ты на кого руку поднимаешь? Я вдова фронтовика. Твои парни опять пьяные по тайге шастают, а ты на честных людей бросаешься? Они позавчера у магазина лесника избили — ты Епихину канистру спирта замять отдал, думаешь, люди не знают?

Епихин густо покраснел и нервно кашлянул:

— Степан Петрович, ты это… полегче. Без улик нечего шуметь. Лидия Григорьевна, а мотоцикл твоих сыновей ты не слышала?

— У нас за ручьем всю ночь трактор леспромхозовский гудел, — ровно ответила Лидия. — А ваши парни, Петрович, если на Чёрные окна поехали пьяные — так ищите их в окнах. Там прошлым летом и трактор «Студебеккер» ушел, никто не достал.

Степан Вершинин побелел. Он выпучил глаза на Лидию, словно пытался разглядеть за ее спокоиным лицом хоть капли лжи, но Лидия смотрела на него прямо и чисто.

— Я сам туда съезжу, — процедил Вершинин, отступая на шаг. — Но если я хоть шнурок от их сапога у твоего дома найду — я твою избу вместе с твоей девкой сожгу.

— Пробуй, Степан, — тихо ответила Лидия. — Пробуй. Только смотри, чтобы твой дом раньше не вспыхнул. Тайга у нас сухая, хоть и дождь идет.

Глава 4. Поиски

На Чёрные окна выехали всем селом. Участковый Епихин, Степан Вершинин с пятью рабочими с лесопилки и трое мужиков из сельсовета.

Поиски продолжались трое суток.

Нашли они немного. На краю провального окна, где глубина торфяной грязи превышала рост человека, лежал перевернутый мотоцикл «Иж-Юпитер». Епихин лично доставал его слегой: переднее колесо было увязнуто в зыбучем мхе, а сам мотоцикл медленно уходил на дно.

Рядом, в метре от бревенчатого балагана, нашли глубокие следы борьбы. Но дождь, хлеставший трое суток подряд, смыл все отпечатки. В самом балагане Епихин обнаружил стреляные гильзы от обреза и выбитый картечью кусок стены.

Ни тел, ни крови, ни топора.

Торфяное болото умеет хранить тайны лучше любого склепа. Низовая трясина на Чёрных окнах обладала страшным свойством: всё, что попадало в ее глубину, затягивалось плавучим ковром из мха-сфагнума за считанные часы. Если кто-то и сбросил три тела в самую глубину окна, нагрузив их тяжелыми болотными валунами — найти их не смогла бы никакая милиция.

На четвертый день поиски прекратили.

Епихин составил протокол: «Граждане Вершинин А.С., Вершинин Н.С. и Григорьев Г.И., находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения, съехали на мотоцикле в провальное болото “Чёрные окна” и утонули. Тела не обнаружены ввиду невозможных условий проведения водолазных работ».

Степан Вершинин после этого происшествия постарел за одну ночь на десять лет. Спесь с него слетела, как сухая кора с сушины. Лесопилку он вскоре бросил — спился, стал бродяжничать по деревне, всё ходил к Чёрным окнам и звал своих мальчиков. Через год его нашли замерзшим в том самом балагане.

Глава 5. Эпилог

Прошло три года.

Глухие Мхи изменились. Лесопилку забрал районный промкомбинат, Епихина перевели за какие-то темные делишки в дальний район, а на его место приехал молодой, толковый лейтенант из области.

Дуся окончила школу, выросла в статную, красивую девушку. Про ту страшную ночь она никогда больше не вспоминала. Лидия строго-настрого запретила ей даже мыслить об этом. Дуся поступила в педагогическое училище в районе, вышла замуж за того самого «городского ухажера» — инженера-гидролога, который приехал строить дамбу.

На свадьбу дочери Лидия подарила ей новое вышитое полотенце и дедовские золингеновские ножницы.

— Возьми, Дуся, — сказала Лидия, передавая тяжело блеснувший чехол. — Это сталь хорошая. Вечная. В хозяйстве пригодится — и холст кроить, и границы держать.

Дуся взяла подарок, взглянула в глаза матери и все поняла без слов. Она прижала чехол к груди и низко поклонилась Лидии.

Лидия Градова осталась жить в своем доме у самого края Залесской тайги. Она все так же ткала холсты, ходила за брусникой на дальние гари и никогда не ходила в сторону Чёрных болот.

Местные жители относились к ней с особым, негласным почтением. Никто в деревне так и не узнал правды о той осенней ночи. Но с тех пор ни один деревенский хахаль, ни один пришлый лесоруб не смел обидеть девку в Глухих Мхах.

Потому что все знали: в этих краях за тихими женщинами стоит не милиция и не закон, а сама тайга — темная, молчаливая и беспощадная к зверям в человеческом облике.