Часть 1

Игорь Петрович был уверен в одном: в его подъезде происходит что-то ненормальное.

Каждую ночь, ровно в час тридцать, из квартиры соседки Аллы Викторовны доносился странный скрип, потом три глухих удара в пол, а потом — тишина. И запах. Запах, от которого соседский кот Барсик орал так, будто увидел призрака своей бабушки.

А сегодня утром Игорь Петрович нашёл на коврике перед своей дверью один-единственный розовый тапок с помпоном. Не свой. Не жены. И явно не мужского размера.

Он поднял тапок двумя пальцами, как вещдок, и понял: сегодня он либо раскроет тайну века, либо станет героем анекдота на весь дом.

Часть 2

Начнём с главного: Игорь Петрович Сомов, пятьдесят два года, инженер на пенсии, специалист по бытовой паранойе — человек в целом безобидный. Единственная его страсть после выхода на пенсию — это кроссворды, борщ и наблюдение за соседями через дверной глазок с таким усердием, будто он готовится к экзамену по конспирологии.

Соседка Алла Викторовна переехала полгода назад. Женщина лет сорока пяти, всегда в халате с леопардовым принтом, всегда с сигаретой на балконе и всегда — вот это важно — очень скрытная. Никто в доме не знал, чем она занимается. Одни говорили — массажистка. Другие — гадалка. Третьи, особенно баба Зина с первого этажа, были уверены, что Алла Викторовна состоит в тайной секте поклонников соседского голубя по имени Веня.

Игорь Петрович к сектам относился скептически, но скрип, удары и запах не давали ему покоя третью неделю подряд. А теперь ещё этот тапок.

Он позвонил жене на работу.

— Люся, у меня для тебя новость. Я нашёл улику.

— Игорь, ты опять смотрел детективы вместо того, чтобы вынести мусор?

— Люся, это серьёзно! Тапок! Розовый! С помпоном! У моей двери!

На том конце повисла пауза, полная семейного стажа в двадцать восемь лет.

— Игорь. Это. Мой. Тапок. Я его вчера искала два часа.

Игорь Петрович посмотрел на тапок с некоторым разочарованием — детектив из него явно не вышел. Но скрип и удары никуда не делись, и это уже была не гипотеза жены, а факт его собственных ушей.

Вечером он решил действовать методично. Достал блокнот, в котором раньше записывал показания счётчиков, и завёл новую страницу: «НАБЛЮДЕНИЕ ЗА КВАРТИРОЙ №47».

01:15 — свет в кухне включён.

01:22 — свет выключен, включён в комнате.

01:28 — скрип. Резкий, протяжный, будто кто-то двигает шкаф.

01:30 — три удара. Глухие. Ритмичные.

01:31 — запах. На этот раз отчётливо пахнет… ванилью? Или это карамель?

01:33 — Барсик орёт так, что просыпается весь этаж.

Игорь Петрович захлопнул блокнот. Ваниль. Карамель. Удары в час ночи. Версия «секта» отпадала — ни одна уважающая себя секта не пахнет как кондитерская. Оставалась версия куда более тревожная: Алла Викторовна что-то готовит. И не просто готовит — прячет.

На следующий день он подкараулил её у почтовых ящиков.

— Алла Викторовна, добрый день! А у вас, случаем, трубы не гудят по ночам? А то у меня, знаете, слышимость…

Женщина посмотрела на него долгим взглядом, каким смотрят на человека, который только что спросил, не гудят ли у вас трубы, при этом явно имея в виду совершенно другое.

— Игорь Петрович, — сказала она медленно, с расстановкой, — вы что, следите за мной?

— Что вы, что вы! Я просто… беспокоюсь. О трубах.

— О трубах, значит.

Она подошла ближе — настолько близко, что Игорь Петрович уловил тот самый запах ванили, но теперь ещё и лёгкий аромат чего-то цветочного, дорогого, совершенно не кондитерского.

— Знаете что, Игорь Петрович. Приходите сегодня в час ночи. Сами всё увидите. Раз уж вам так интересно.

И ушла, покачивая бёдрами так, что Барсик, проходивший мимо, уронил из пасти украденную сосиску.

Игорь Петрович вернулся домой в состоянии, которое можно было описать только одним словом: обалдение. Люся, вернувшись с работы, застала мужа сидящим на кухне с выключенным светом и стаканом воды, который он не пил, а просто держал, глядя в стену.

— Тебя что, гипнотизировали?

— Люся… Она пригласила меня. В час ночи. К себе.

Люся, вопреки ожиданиям Игоря Петровича, не устроила скандал, не разбила тарелку и даже не хмыкнула презрительно. Она сделала кое-что похуже — засмеялась. Долго, от души, вытирая слёзы полотенцем.

— Игорёк, дорогой мой, наивный ты человек. Тебе пятьдесят два года, и ты всерьёз думаешь, что соседка приглашает тебя на… что там ты себе напридумывал?

— Я ничего не придумывал! Она сама сказала!

— Она над тобой издевается, потому что ты три недели следишь за ней в глазок, а вчера ещё и про трубы спросил, идиот несчастный. — Люся отсмеялась и вдруг посерьёзнела. — Но знаешь что? Раз пригласила — иди. Заодно узнаешь, что там гудит по ночам. А я пойду с тобой. Посмотрю на это шоу лично.

Так в час ночи два пенсионера в тапках (у Игоря Петровича — свои, у Люси — та самая злополучная пара с помпонами) стояли перед дверью квартиры №47 и слушали, как изнутри доносится всё тот же скрип.

Дверь открыла Алла Викторовна — в фартуке, с испачканными мукой руками и абсолютно нормальным, ничуть не загадочным лицом человека, которого только что оторвали от важного дела.

— А, семейный подряд! Заходите, раз пришли.

Квартира встретила их запахом карамели, ванили и — Игорь Петрович чуть не подавился воздухом — грохотом огромного профессионального миксера, который стоял на кухонном столе и месил тесто с такой яростью, будто готовился к третьей мировой войне.

— Я кондитер, — сказала Алла Викторовна буднично, вытирая руки о фартук. — На заказ делаю торты. Ночью работаю, потому что днём духота, крем плывёт, а заказчики — сплошь свадьбы да юбилеи, всем надо к утру. Миксер старый, скрипит на всю ивановскую. А стучу — потому что форму для бисквита о стол выбиваю, чтобы пузыри вышли. Три раза, всегда три. Примета такая у меня.

Игорь Петрович смотрел на профессиональный миксер, на противни с золотистым бисквитом, на баночки с ромовой пропиткой — и чувствовал, как рушится тщательно выстроенная им теория заговора.

— А… тапок? — только и смог выдавить он.

— Какой тапок?

Люся, давясь смехом, молча протянула розовый тапок с помпоном. Алла Викторовна посмотрела на него, потом на Люсю, потом снова на тапок.

— Это не мой.

В кухне повисла тишина, нарушаемая только скрипом миксера.

— То есть как не ваш? — переспросил Игорь Петрович упавшим голосом. — А чей?!

Алла Викторовна медленно повернула голову в сторону приоткрытой двери в спальню, откуда доносилось тихое, но безошибочно узнаваемое похрапывание. Мужское.

— Ну… — протянула она, явно наслаждаясь моментом, — это вопрос интересный. Потому что второй такой же тапок сегодня утром лежал у меня под кроватью. А я, между прочим, живу одна.

Люся перестала смеяться. Игорь Петрович почувствовал, как по спине пробежал холодок — не от страха, а от того особого предвкушения, которое бывает, когда понимаешь: история, которая казалась законченной, на самом деле только начинается.

Из спальни донёсся скрип пружин. Кто-то там, за приоткрытой дверью, завозился и сонно спросил мужским голосом, до боли знакомым всему подъезду:

— Аллочка, а куда мой тапок делся?..

Люся ахнула. Игорь Петрович выронил блокнот. Потому что голос этот принадлежал не абы кому, а мужу бабы Зины с первого этажа — тому самому Виктору Степановичу, который ещё вчера на лавочке у подъезда громко возмущался «распущенностью нынешней молодёжи» и клялся, что после инсульта два года как «ни капли, ни шагу дальше поликлиники».

Дверь спальни приоткрылась чуть шире. И в проёме показалась вторая тень — пониже, поизящнее, определённо не мужская, и определённо не принадлежащая Виктору Степановичу.

Кто-то тихо кашлянул в темноте комнаты.

Алла Викторовна как ни в чём не бывало вернулась к своему миксеру.

— Ну что, — сказала она, не оборачиваясь, — торт мой будете пробовать, или сначала разберётесь, чей это всё-таки тапок?

Барсик за окном заорал так, будто знал ответ, но не мог его произнести вслух.