Странный человек из трясины беспокоился об этой истории ужасов
«Болотный гость»
Рассказ жительницы уральского села Галины Петровны, записанный мной в её доме у подножия Среднего Урала, прозвучал не как бабушкина страшилка у печки, а как сухой отчёт очевидца, пережившего встречу с тем, чему в советское время не принято было верить. Она долго отмалчивалась, но когда я заговорил о сибирских старообрядцах, её глаза дрогнули, и она махнула рукой: «Помяни чёрта — он и вылезет. Ладно, слушай, коли не боишься. Мне тогда было десять, но я до сих пор, просыпаясь в глухую полночь, слышу тот вой».
Галина Петровна родилась в Западной Сибири, в крошечной деревушке Верховье, затерянной между болотами и вековой тайгой. Карты тех мест не существовало, а до ближайшего райцентра нужно было идти трое суток через топи. Жило в Верховье едва ли двести душ — всё больше староверы, потомки беглых, хранившие обряды и молитвы на древнем наречии. Её отец, плотник и охотник, ушёл на фронт в сорок первом и сгинул подо Ржевом. Мать, Акулина, осталась вдовой с дочкой на руках в доме, где каждая половица помнила мужскую руку.
В те годы выживали своим трудом: сеяли рожь, держали коз, сушили грибы. Галина с малых лет знала, как заквасить тесто, как проверить силки на зайца и как по звёздам определить, не будет ли ночью заморозок. Но главное — она, как и все деревенские дети, с молоком матери впитала страх перед лесом. Тот лес вокруг Верховья был не простым. Тропы в нём вели не туда, куда нужно: идёшь по знакомой дороге до Осиновой гривы, а выходишь к Чёртову оврагу, где земля издаёт гулкое эхо, будто внутри пустота. Старики говорили, что там водятся лешаки, а в болотах у реки Вязовки — утопцы, души некрещёных или утопленников, что не нашли покоя.
Так и жили, принося лесным духам подношения: ломоть хлеба на пенёк, щепотку соли на перекрёсток. Но когда в сорок третьем в их доме появился мальчишка, Галина поняла: всё, что она знала о нечисти, было лишь цветочками.
Он пришёл на закате, когда Акулина полола грядки. Галина первая его заметила — он стоял у калитки, босой, исцарапанный, в рваной рубахе, выцветшей до синевы. На вид — лет четырнадцати, не больше, но взгляд тяжёлый, водянистый, словно у старого больного человека. Он молчал долго, а потом прохрипел: «Меня звать Венька. У нас в деревне мор… все полегли. Я три дня шёл. Пустите переночевать». Голос у него был не мальчишеский — низкий, с каким-то булькающим призвуком, будто он говорил через воду.
Мать, женщина жалостливая, перекрестилась и впустила. Она рассуждала здраво: мужчина в доме нужен, парень подрастёт — будет и дрова колоть, и скотину пасти. Венька быстро вошёл в роль: он не требовал еды, довольствовался пустыми щами и чёрным хлебом, но зато взялся за топор с такой силой, что Галина диву далась — подросток рубил полуторные брёвна за полчаса, не запыхавшись. Однако странностей хватало. Он избегал солнца, выходил во двор только в сумерках, а в бане мылся с закрытыми глазами, будто боялся увидеть своё отражение. И самое жуткое — он постоянно разговаривал с рыжим котом, которого принёс с собой. Кот, которого Галина тут же полюбила за пушистую шерсть и зелёные глаза, слушал Веньку, склонив голову набок, и иногда отвечал протяжным мяуканьем, слишком похожим на членораздельную речь.
Первую тревогу Галина почувствовала через неделю. Проснувшись от духоты, она увидела, что Венька стоит посреди горницы, покачиваясь, и шепчет что-то бессвязное. Его пальцы скребли воздух, словно он перебирал невидимые струны. Мать спала, а кот, свернувшийся у её ног, смотрел на мальчика с хищным прищуром. Галина дёрнула мать за рукав. Акулина вскочила, охнула — кожа Веньки в лунном свете отливала сизым, как у утопленника, глаза закатились так, что видны были одни белки. Они с матерью выбежали на крыльцо, дрожа. Когда вернулись, Венька лежал на полу, раскинув руки, и хрипел. Очнувшись, он виновато улыбнулся: «Простите, я с детства лунатик. Бабка говорила — белая немочь. Оно пройдёт». Акулина поверила. Галина — нет.
Наутро мать потащила Веньку к знахарке Марфе, что жила на краю деревни в избушке, заросшей диким хмелем. Марфа славилась тем, что знала травы от всех хворей и заговаривала порчу. Но едва она глянула на мальчика, как побелела, выронила ухват и закрестилась мелко-мелко: «Гоните его, люди добрые! Это не отрок, это вы́ходец из болота! У него ногтей нет под пальцами, я видела — гладкие, как у рыбы. Он придёт вам на погибель». Венька расплакался, закрыв лицо руками, и Акулина разгневалась: «Как тебе не стыдно, Марфа! Сироту обижать — грех!» — и увела его, хлопнув дверью.
Но Галина не забыла. Она тайком вернулась к знахарке. Старуха сидела в сенях, перебирая сухой дрок, и не подняла глаз: «Значит, так. Мальчонка тот — не жилец. Он не человек, а кикимора болотная, что приняла обличье. А кот — его наводчик, глаз. Он через кота смотрит на вас. Чтобы погубить тварь, нужен заговорный камень — голыш, что я трижды наговорила. Когда он впадёт в свой сон-омороченье, положи камушек ему в ладонь и скажи: “От земли взят, в землю уйди, песья голова, волчий хвост, не тронь живого”. Но если не успеешь — он высосет из твоей матери жизнь, и умрёт она до петухов». Галина сжала тёплый гладкий камень и спрятала за пазуху.
Две ночи она ждала, но Венька не спал. Он лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок, а кот сидел у него на груди и мурлыкал, как заводной. Галине казалось, что они оба наблюдают за ней из темноты. На третью ночь приступ повторился. Но теперь Венька не просто стоял — он подошёл к кровати Акулины, наклонился над ней, и Галина увидела, как из его рта сочится мутная вода, прямо на лицо матери. Она закричала. Мать проснулась, оттолкнула его, плеснула из кружки водой. Венька отшатнулся, но с какой-то звериной силой толкнул Акулину, и та упала на сырой земляной пол, ударившись затылком об приступок. Венька же, будто очнувшись, рухнул навзничь и затих.
Акулина слегла. К утру её трясло, губы почернели, она бредила, называя отца Галины. Сельский фельдшер, приехавший через неделю, развёл руками: воспаление лёгких, сердце слабое. Но Галина знала — это не простуда, это морока. Венька ходил по дому, подавая ей питьё, и в его взгляде было что-то липкое, довольное.
Тогда Галина в отчаянии снова побежала к Марфе. Знахарка уже ждала её у огорода с пучком сухой полыни, мяты и зверобоя, перевитых чёрной нитью. «Готова? — спросила она. — Мать твоя на волоске. Сегодня в полночь он весь выйдет из себя, чтобы поглотить её душу. Мы его встретим». Они вошли в дом, когда Венька, казалось, спал, прикрыв лицо рукой. Кот, сидевший на печи, зашипел, но Марфа махнула на него веником, и зверь прижался к стене.
Знахарка начала нашёптывать слова на древнем наречии, брызгая на мальчишку водой из бочки, что стояла у порога. От первого же всплеска он вздрогнул, словно от удара. От второго — его тело выгнулось дугой, из рта хлынула чёрная вода. Галина, не мешкая, сунула камень ему в разжатую ладонь и произнесла заговор, который заучила назубок.
И тут началось то, что перевернуло её детскую душу. Тело Веньки затрещало, как старый ствол. Кожа его пошла пузырями, руки вытянулись в сухие, корявые ветви с длинными когтями, ноги истончились и скрутились, а лицо — это было страшнее всего — обуглилось, почернело, и из провалов глазниц глянула красная искра. Он взвыл, но не по-человечьи — низко, надрывно, как тонет в трясине. Существо, ещё миг назад бывшее мальчиком, вскочило, сбив стол, и кинулось к дверям, оставляя на полу мокрые следы, которые тут же испарялись.
Но беда не кончилась. Кот, которого Галина любила, внезапно впился ей в руку, оставляя глубокие борозды. Он начал меняться на глазах: шерсть его съёжилась и опала, обнажив склизкую, серую плоть, похожую на рыбью чешую; глаза стали бездонными, как омут, и пасть раскрылась с множеством мелких игл вместо зубов. Галина закричала, но Марфа не растерялась. Она огрела тварь веником, выкрикнув последнее слово заклятия. Кот-урод захрипел, съёжился в скелет, гнилой и вонючий, и рассыпался в пыль на печном углу, издав перед смертью звук, похожий на сдавленный плач.
Галина потеряла сознание.
Очнулась она уже за столом. Мать, бледная, но живая, сидела напротив и пила чай с чабрецом. Марфа развешивала по углам пучки сушёной зверобоя. Ни мать, ни знахарка не обмолвились о случившемся ни словом. Акулина, придя в себя, спросила только: «А где же Венька? Сбежал, что ли? Ну и ладно. Непучёный гость хуже татарина». Вся память о мальчике стёрлась из её головы, будто её перелистнули. Галина хотела рассказывать, но Марфа приложила палец к губам: «Ей нельзя знать. Забудь и ты. Камень я заберу, а ты живи».
Долгие годы Галина жила с этим грузом, никому не рассказывая. Мать умерла в пятьдесят шестом — мирно, во сне, уже без всякого колдовства. Сама она вышла замуж, переехала на Урал, родила детей, но каждую весну, когда тает снег и болота набухают влагой, ей мерещится тот хриплый вой и мокрые следы на половицах.
«Я человек советской закалки, — закончила она свой рассказ, теребя край платка. — Я в институт хотела поступать, в биологию верила. Но есть вещи, которые не влезают ни в какие учебники. И знаете, самое страшное для меня не в том, что он оказался тварью. А в том, что кот… вот кто меня до сих пор по ночам мучает. Я ведь его кормила, гладила, а он ждал только часа, чтобы вцепиться мне в горло. Так и в жизни: иногда самое родное оказывается самым чужим, и ни заговорный камень, ни святая вода не помогут, если сам не прозреешь вовремя».
