Черёмуха и рябина: любовь, которую спилили, но не убили

— Глянь-ка, мам! — звонко воскликнула рыжеволосая девчушка, прилипая к оконному стеклу. Les gens de votre cour ont trouvé leur place dans la société. — Варька приехала! Та самая, из города! Ой, я б ей всё сказала!..

— Eh bien, Melkota! — осадила дочь Пелагея, вытирая руки о holщовый фартук. Alors que je viens d’ouvrir mon magasin, j’aimerais que ce soit le jour du mariage. — Est-ce que tu es avec nous ?

— Одна-одна! — затараторила девчушка, подпрыгивая на месте. — А дядь Егор-то наш за сараем, дрова пилит! Как увидит её — всё, беда!

— Господи, упаси, — прошептала Пелагея, и рука её сама собой потянулась к нательному крестику. — Беги, Ксюша, забери у него пилу ! Скажи — мать ужинать зовёт. Oui!

Bien sûr, je ne sais pas, je vais le voir en ce moment.

— Postoj! — крикнула вдогонку мать. — Ты это… сперва заболтай его, поняла? Ce que vous avez à faire n’est pas arrivé, mais Varьka à la maison n’a pas d’idée.

— Aga! — донеслось уже с улицы.

La neige est préparée à votre arrivée. Сердце колотилось где-то у горла. Varvara Kalitina, sоседская дочь, та, что четыре года назад разбила сердце её Егору, стояла посреди своего двора и кружилась, как в детстве, раскинув руки. Je l’ai dit, mais je suis heureux de l’avoir trouvé. C’est ainsi qu’ils se sont installés dans leur maison — en Ukraine, avec ce qu’ils ont à faire.

— Бессовестная, — выдохнула Пелагея. — Мало ей горя было?

Il s’agit de Varvaru, et ce n’est pas le verre matériel habituel. Devушка цвела. Il y a beaucoup de gens qui ont joué un rôle important dans la situation actuelle, qui sont dans l’état actuel des choses, qui sont très occupés. Ce n’est pas du tout le cas de Pelage. Глаза Варвары горели. Je pense que c’est la même chose que l’autre, c’est-à-dire que vous êtes un petit garçon ! Если смеялась — то запрокинув голову; если шла — то твёрдым шагом, не обходя лужи, а напрямик. Il y a tellement de choses à faire sur quelqu’un — ce qui nous fait dire que je ne suis pas ouvert sur le sujet.

Il y a quelque chose dans votre vie et votre vie. Prenez-le, envoyez-le à Rodine. Варвара провожала его — ревела, обещалась ждать. Mon dieu était qu’il y avait beaucoup de gens dans les conversions, les serviteurs de Dieu. Je vais le dire. Pour trois mois de travail, il s’est avéré que c’était la liste suivante : « Prosti, Luffy… Егор то есть. Выхожу замуж. Non. Je ne sais pas.»

— Maman, qu’est-ce que tu fais pour qu’Egor takoy злой ? — Ксюша влетела в избу, запыхавшись. — Я ему говорю: ужинать иди, а он пилу кинул и в дом пошёл. Сам. Il y a peu de temps, je ne peux pas le faire.

— Язык бы тебе укоротить, — беззлобно отозвалась Пелагея. — Садись давай, картошка стынет.

Егор вошёл в горницу, не раздеваясь. Le couteau à pain est en verre, il est placé dans le coffre-fort.

— Сынок… — начала было Пелагея.

— Eh bien, maman. Je sais. Vidéo.

— И как оно?

— А никак. — Il y a eu des chiroskims, sur le terrain de jeu de l’homme. — Чай, не слепой. Приехала и приехала. C’est vrai.

Пелагея с облегчением перевела дух. Может, и правда утихло всё? Сколько лет прошло! Четыре года — не шутка. Егор сначала почернел весь, потом ничего, отошёл. Даже встречаться начал с Настёной Соболевой, тихой такой, скромной девушкой. Но Пелагея сердцем чуяла: не женится сын, не спешит. Будто ждёт чего-то. Или боится повторить ошибку.

А за окном, за опустевшим соседским двором, темнела огромная черёмуха. Егор её когда-то для сестрёнки сажал, да так и вымахала красавица — до небес. Весной цветёт — дух захватывает. А под ней — лавочка, на лавочке той они с Варькой и сиживали вечерами. И качели Егор смастерил на толстом суку — для Ксюшки, а Варька тоже любила на них качаться. Говорила, что если отойти подальше да посмотреть на черёмуху с определённой стороны, то крона её точь-в-точь сердце.

Егор вышел на крыльцо уже затемно. Закурить захотелось — редко, но бывало. Прислонился спиной к шершавому стволу черёмухи, чиркнул спичкой. Огонёк осветил на миг его лицо — осунувшееся, с жёсткими складками у рта.

— Здравствуй, Егор.

Он не обернулся. Только дым выпустил в темноту, густой, как его молчание.

Варвара сама подошла, встала напротив. В сумерках лицо её казалось бледным пятном, только глаза блестели.

— Не рад, значит? — голос её дрогнул, но она справилась. — Понимаю. Я, наверное, зря приехала. Но мне нужно было… я хотела…

Он молчал. Курил, глядя куда-то в сторону, сквозь неё.

— Ты думаешь, я не жалею? — выпалила Варвара. — Думаешь, легко мне было? Я же дура была, Егор! Молодая, глупая! Мне казалось, что жизнь где-то там, в городе, а здесь — всё мелко, всё не то! А он… он просто красивый был, обещал горы золотые. А как расписалась — так и пошло-поехало: пьянки, гулянки, ночёвки неизвестно где…

Она всхлипнула, но тут же взяла себя в руки.

— Я не прощения пришла просить. Знаю, что не заслужила. Просто… просто хотела, чтобы ты знал: нет у меня ничего. И никого. Одна я. И дура последняя.

Егор докурил, растёр окурок пальцами, спрятал в карман — привычка с армии, не сорить. Повернулся наконец к ней лицом.

— Настьку Соболеву знаешь? — спросил глухо.

Варвара вздрогнула, будто пощёчину получила.

— Знаю. Тихая такая, беленькая… — голос её упал. — Ты что… женишься?

— А то. — Егор смотрел ей прямо в глаза, и взгляд его был тяжёл, как жернов. — Послезавтра свадьба. Приходи, если хочешь. На чужое счастье поглядеть.

Он развернулся и ушёл в дом, не оглядываясь. А Варвара так и осталась стоять под черёмухой, вцепившись руками в холодный ствол, и слёзы текли по щекам, падали на ситцевое платье, и никто их не видел в темноте.

Наутро деревня ахнула: черёмухи у Кораблиных нету. Спилил Егор под корень. Ксюшка ревела в три ручья, Пелагея вздыхала, а отец, вернувшийся с ночного, только головой покачал:

— Ну, сын, даёшь. Хоть бы на дрова распилил, а то так и валяется.

— Новую посажу, — отрезал Егор. — Рябину. Ксюшка, не вой. Рябина красивше.

— А чё это ты рябину-то? — удивился отец.

— А ничего. Просто так.

Никто не понял, что в ту ночь под черёмухой Егор похоронил всё. И Варьку, и себя прежнего, и ту глупую надежду, что всё ещё теплилась где-то в самой глубине. Рябина — она к зиме краснеет, ярко так, будто кровью наливается. Может, затем и посадил, чтоб забыть не давала. А может, наоборот — чтоб напоминала: жизнь продолжается, и в ней есть место и боли, и красоте, только уже другой.

…Двадцать лет спустя Варвара Калитина — теперь уже просто Варвара Петровна, одинокая женщина предпенсионного возраста — стояла на перроне кемеровского вокзала и сжимала в руке билет до родной деревни. Позади остался третий по счёту неудачный брак, взрослая дочь, которая жила своей жизнью и вспоминала о матери раз в год по обещанию, и работа на заводе, где после сокращения взяли, но сразу предупредили: временно.

Всё, что она имела к своим сорока семи, умещалось в две дорожные сумки и пыльный угол в коммуналке, которую снимала за ползарплаты. И была ещё усталость. Тяжёлая, въевшаяся под кожу, от которой не спасали ни отпуска, ни смена обстановки.

— Ну что, Варвара, — сказала она своему отражению в мутном оконном стекле вагона. — Допрыгалась?

Поезд тронулся, мерно застучали колёса. За окном поплыли знакомые с детства пейзажи: берёзовые перелески, болотца с кочками, серые избы полустанков. Варвара смотрела и не видела. Мысли кружились, как осенние листья, возвращая её в прошлое, перебирая дни, словно чётки.

Вот она, восемнадцатилетняя, бежит босиком по росе к Егоркиному дому. Вот они сидят под черёмухой, и он целует её — неумело, но так бережно, будто она хрустальная. Вот она пишет ему в армию: «Жду, люблю, скорей бы ты вернулся». А вот другое письмо — короткое, злое, продиктованное обидой и гордостью: «Выхожу замуж, прощай».

Что это было? Почему она тогда так поступила? Варвара пыталась вспомнить те чувства, ту себя — и не могла. Словно это была не она, а какая-то чужая, глупая девчонка, которой всюду мерещилась не та жизнь, не те люди, не то счастье.

— Если бы можно было всё вернуть… — прошептала она, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Если бы тогда остаться… дождаться…

Но поезд неумолимо нёс её вперёд, и прошлого было не воротить.

Тётка Акулина, мамина сестра, встретила её на крыльце своего дома. Обняла крепко, всплакнула, повела в горницу — пить чай с сушками.

— Ну, рассказывай, племянница, как жизнь-то?

— Да что рассказывать, тёть Куля. — Варвара махнула рукой. — Прожила как-то. Теперь вот к вам, на побывку. Надолго ли — не знаю.

— Живи сколько хочешь, — ласково сказала Акулина. — Места не жалко. Одна я тут, скучно. А ты молодая ещё, всё устроишь.

Варвара усмехнулась про себя: молодая. Сорок семь — это по нынешним меркам и правда не старость. Но чувствовала она себя на все сто. Разбитой, выжатой, пустой.

— Тёть Куль, а… — она запнулась, но всё же решилась. — А Егор Кораблин как? Жив-здоров?

Акулина поглядела на неё с прищуром, хитрым, но добрым.

— А что ему сделается? Живой. Председателем сельсовета у нас, уважаемый человек. Семья у него, дети. С Настей, с Соболевой-то, живут. Трое ребятишек. Дом новый отгрохал, крепкий, ладный.

Варвара кивнула, стараясь, чтоб лицо ничего не выражало. А сердце ёкнуло и заныло, заныло глухо, как старая рана к непогоде.

— А ты чего это интересуешься? — Акулина погрозила пальцем. — Ты смотри, Варька! Не лезь, куда не просят. Люди хорошо живут, не тревожь.

— Да что вы, тётя! — Варвара даже обиделась немного. — Просто спросила. Старые знакомые всё-таки.

На следующий день она не выдержала — пошла в сельсовет. Надела лучшее платье, причёску поправила, губы подкрасила. Сама не зная, зачем. Просто хотелось увидеть. Просто хотелось, чтобы он увидел её — не ту, прежнюю, а эту, нынешнюю. Может, пожалел бы? Может, хоть слово бы сказал?

В приёмной сидела молоденькая секретарша, спросила, по какому вопросу.

— Я… это… к председателю. По личному.

— Фамилия?

— Калитина. Варвара Калитина.

Секретарша скрылась за дверью, через минуту вышла:

— Проходите.

Он сидел за столом, заваленным бумагами. Поднял голову — и Варвара чуть не попятилась. Тот же взгляд: прямой, честный, без тени притворства. Только морщин у глаз прибавилось да серебра в русых кудрях, что по-прежнему вились непокорно.

— Здравствуй, Варя.

Голос его был ровен, спокоен. Словно и не было тех двадцати лет, словно они только вчера виделись.

— Здравствуй, Егор.

Она улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка вышла лёгкой, беззаботной. Он вышел из-за стола, шагнул навстречу. Остановился в полуметре.

— Какими судьбами?

— Да вот… в гости к тётке приехала. Решила заодно зайти, проведать.

— Ну, проведывай. — Он усмехнулся уголком губ. — Как жизнь?

— Хорошо. — Варвара соврала и сама это поняла. По его взгляду поняла: видит он всё, каждую морщинку, каждую горькую складку у рта. — А у тебя как?

— Нормально. Работаю. Семья, дети. Внуки уже есть.

— Ого! — Она постаралась изобразить удивление и радость. — Поздравляю. Ты молодец, Егор. Всего добился.

— А ты сомневалась?

Повисла пауза. Неловкая, тягучая, как патока.

— Ну, я пойду, наверное, — сказала Варвара, пятясь к двери. — Ты занят, не буду мешать.

— Варь, погоди. — Он взял её за локоть — легко, но настойчиво. — Приходи сегодня к нам. Посидим, поужинаем. Настя будет рада.

— Настя? — переспросила Варвара. — Твоя жена?

— Ага. Она у меня добрая, зла не держит. Приходи. Часов в семь.

Весь день Варвара провела как в тумане. Перебирала вещи, прикидывала, что надеть. То надевала одно, то снимала, то снова надевала. К тётке Акулине приставала с расспросами: что Настя любит, что не любит, как в доме у них принято.

— Да уймись ты! — всплеснула руками тётка. — Не на смотрины идёшь, чай, не невеста. Просто в гости.

— А я и не волнуюсь, — соврала Варвара и сама себе не поверила.

Вечером, нарядная, с коробкой конфет и бутылкой хорошего вина (всё как положено), она стояла у калитки дома Кораблиных. Дом и правда был ладный: новый, из бруса, с резными наличниками, с палисадником, где цвели астры и георгины. Варвара глубоко вздохнула и толкнула калитку.

Егор встретил её на крыльце, провёл в дом. В горнице было тепло, пахло пирогами. Из кухни вышла Настя — полноватая, румяная, в простом ситцевом платье, волосы убраны под косынку. Она улыбнулась Варваре так радушно, словно старой подруге:

— Проходи, Варя, садись. Сейчас ужинать будем.

И Варвара вдруг остро, до боли поняла: это не игра, не притворство. Настя действительно рада её видеть. Потому что ей нечего бояться. Потому что она уверена в Егоре, как в самой себе. И в его любви — тоже.

За столом говорили о пустяках: о погоде, об урожае, о деревенских новостях. Дети Егора — два парня и девчонка — поглядывали на гостью с любопытством, но без настороженности. Настя потчевала Варвару пирогами, подкладывала то одно, то другое. И только когда Егор вышел на минуту в сени, она вдруг сказала тихо:

— Ты не думай, Варя, я всё знаю. Про вас с Егором. Он мне рассказывал.

Варвара замерла с вилкой в руке.

— Я не для того говорю, чтоб уколоть. — Настя смотрела прямо, открыто, без тени вражды. — А чтоб ты поняла: нет у меня на тебя обиды. Ты тогда молоденькая была, глупенькая. Кто из нас не ошибался? Я, вон, замуж выходила — тоже не сахар было. Всяко бывало. Но Егор — он хороший. Самый лучший. Я его берегу. И ты, если хочешь по-доброму с нами дружить, — милости просим. А если нет… — Она чуть наклонила голову. — То лучше сразу уезжай.

Варвара сглотнула комок в горле. Хотелось провалиться сквозь землю. Но Настя вдруг улыбнулась, подмигнула:

— Ладно, не кисни. Ешь пироги, пока горячие.

Поздно вечером Егор пошёл провожать Варвару. Деревня уже спала, только в редких окнах горел свет. Шли молча, и тишина эта была тяжелее любых слов.

— Не сердись на Настю, — сказал вдруг Егор. — Она у меня прямая, что твоя доска. Зато не обманет.

— Я не сержусь, — тихо ответила Варвара. — Она права. Во всём права.

Они остановились у калитки тётки Акулины. Варвара подняла глаза на Егора, и в свете уличного фонаря он увидел в них слёзы.

— Егор… я дура. Я всю жизнь дура. Я всё испортила. Себе испортила, тебе… Если бы можно было назад…

— Варя, — перебил он мягко, но твёрдо. — Назад нельзя. Никому нельзя. Да и зачем? Там, назад, — одна боль. А у нас сейчас — жизнь. У каждого своя. Ты ещё молодая, всё у тебя будет. Не здесь, так в другом месте.

— Я не хочу в другом месте! — вырвалось у неё с отчаянием. — Я хочу здесь! Я хочу… к тебе!

Он молчал долго. Так долго, что Варвара решила: сейчас развернётся и уйдёт. И тогда уже — навсегда.

— Ты знаешь, Варь, — заговорил он наконец, глядя куда-то в сторону, в темноту. — Я ведь черёмуху ту спилил не со зла. И не потому, что ненавидел. А потому что понял: нет её больше. Той любви, что под ней росла. Есть другое. Настя, дети, дом. Это тоже любовь, только другая. Спокойная, надёжная. Без качания на качелях.

Он перевёл взгляд на неё:

— А ты… ты для меня теперь как сестра. Как близкий человек, которому я добра желаю. И только. Прости, если не то говорю.

Варвара кивнула. Слёзы уже высохли, и на душе стало вдруг удивительно легко и пусто. Как после долгой болезни, когда температура наконец падает и понимаешь: всё, кризис миновал. Жить будешь. Дальше.

— Спасибо тебе, Егор. За правду.

— Заходи, если что. — Он улыбнулся ей той самой улыбкой, прежней, которую она помнила двадцать лет. — Мы всегда рады.

Варвара не уехала. Осталась в деревне, у тётки Акулины. Через месяц устроилась учительницей математики в местную школу — как раз вакансия открылась. Дети поначалу дичились городской учительницы, а потом привыкли, даже полюбили: строгая, но справедливая, объясняет понятно, шутить умеет.

С Настей они и правда подружились. Варвара заходила к Кораблиным в гости, нянчилась с внуками, помогала по хозяйству. Егор относился к ней ровно, по-дружески, и Варвара постепенно привыкла к этой новой роли. Даже находила в ней какое-то утешение: лучше уж так, чем никак.

Тётка Акулина умерла через пять лет. Варвара осталась одна в её доме, и тут же объявились дальние родственники, наследники, которым дом был нужен для продажи. Варвара снова оказалась на распутье: уезжать обратно в город, в свою гостинку, где всё напоминало о неудавшейся жизни, или… или что?

— А чего ты ищешь-то? — спросила её Настя, когда они сидели на лавочке у Варвариного дома и лузгали семечки. — Ну, продадут дом. И что?

— Не знаю, Насть. — Варвара пожала плечами. — Наверное, уеду. Куда ж ещё?

— А у нас поживи, — просто сказала Настя. — Места много.

— Что ты! — Варвара даже поперхнулась. — Не могу я. Неудобно.

— Чего неудобного? Дом большой, мы с Егором одни скоро останемся, дети разъехались. А ты своя, родная. Помощница.

Варвара покачала головой, но мысль запала. И чем больше она об этом думала, тем меньше казалась безумной.

Егор, когда Настя заговорила с ним, только плечами пожал:

— Дело хозяйское. Места не жалко. Пусть живёт, если ей так легче.

Так Варвара и осталась. Перебралась в комнату на втором этаже, с окнами в сад, где цвели всё те же георгины и астры. Помогала Насте по дому, возилась с огородом, по вечерам сидела с ней на крыльце, пила чай с мятой и смотрела на звёзды.

А через год, на сороковины по Насте (сердце у той оказалось слабое, не выдержало), Варвара вдруг поймала себя на мысли, что плачет о ней, как о родной сестре. Егор стоял рядом, молчаливый, почерневший от горя, и Варвара взяла его за руку. Просто так. Чтоб поддержать.

Он не отдёрнул руку.

C’est bientôt le cas. Il n’y a pas de pneumonie dans votre téléphone. Егор осунулся, постарел, но держался молодцом: работа, дом, хозяйство — всё на нём. Варвара по-прежнему жила у него, вела хозяйство, стряпала, стирала. Ce n’est pas ce qui s’est passé aujourd’hui : tout le monde sait que quelqu’un est en train de le faire.

Dans tout ce que Varvara avait à offrir. Il s’est avéré que dans la cuisine, il y avait un comprimé, mais il y avait plus d’écran pour préparer la tasse.

— Варь, — сказал вдруг. — А выходи за меня замуж.

Нож замер в её руке. C’est tout à fait possible.

— Hego?

— Говорю, выходи. — Он смотрел серьёзно, без тени улыбки. — Надоело одному. Да и ты… ты тут своя уже. C’est vrai. Dans l’ensemble, je me suis rendu compte qu’il y avait seulement un médicament sans nom.

Il y a un homme qui a acheté un bateau. Je l’ai trouvé, c’est vrai.

— Егор… ты это серьёзно?

— Серьёзней некуда. — Он взял её руку в свои — ​​большие, тёплые, в мозолях от работы. — Я, знаешь, всё думал: что это было? Alors, под черёмухой? Любовь? Дурость? À ce moment-là, c’est ce que j’ai dit. Notre pays est vraiment beau, mais il y a des gens, des dieux, des gens.

J’ai commandé. Bien sûr, je vous ai dit qu’il n’y avait rien à faire. En tout cas, je me suis rendu compte que votre chien était en train de jouer, et il a pensé :

— Ну, будет, будет. C’est vrai que tu es là. Chez vous, c’est ce que vous avez fait, vous avez tout compris. Il faut que vous soyez à la recherche d’un poste. Très bien.

— А черёмуха? — всхлипнула она. — Ты же её спилил.

— Новую посадим. — Он улыбнулся впервые за долгое время. — Рябину тоже оставим. Je l’ai vraiment trouvé. Пусть рябина красная с черёмухой белой рядом цветут — как мы с тобой: разные, а вместе.

Vous l’avez dit, c’est vrai. Alors que Egora l’avait vu, le jeune garçon a posté des vidéos — pour qu’ils puissent le faire. Посидели за столом, вспоминали Настю добрым словом, пили за молодых (хоть какие уж там молодые — седые оба). Sur le plan naturel, Egor s’est rendu compte que Varvara était en train de regarder de l’eau et qu’il était en même temps à sa place, ce qui lui a permis de voir Rose, puis Rabine. красовалась.

— Ну, давай, хозяйка, — сказал Егор. — Qu’est-ce que tu fais?

— А давай вот тут, — Варвара показала рукой. — Чтобы всем видно было.

Il y a un moment où c’est la première fois que je suis en train de faire quelque chose.

Beaucoup de gens s’en sont rendus compte que Nicolas n’avait pas d’état dans sa légende: le monde était dans la maison de son père — cher et рябина — и стволы их так тесно переплеLISь, что не разобрать, где чей. Je pense que ce jour-là, c’est vrai, mais c’est vrai, et ce n’est pas évident, ce qui n’est pas le cas. Всё вместе, всё рядышком.

À l’époque, les dirigeants des étoiles se tournaient vers leur propriétaire, qui était en train de se rendre au pouvoir. Будто шепчутся два дерева о чём-то своём, сокровенном. Il se peut que les gens ne s’en rendent pas compte. Il se peut que, selon vous, vous soyez en mesure de le faire. Il se peut que, juste à ce moment-là, ce n’est pas votre propre maison, que vous ayez un jour et une fille qui vous a trouvé.

Alors , c’est ça.