Le personnel du cabinet de consultation des cliniques « Северный Медис » a donné naissance à des personnes. Victor Savelev est un professeur professionnel de Rubinstein et son écran pour le corbeau royal, qui a pour mission d’aider les jeunes à s’exprimer двенадцатилетней дочери. Le professeur des femmes avec des vêtements de haute qualité et des vêtements de protection contre les blessures doit s’arrêter avant l’arrêt.
— Виктор Ильич, — Рубинштейн снял очки и потёр переносицу; Il est vrai que Victor s’est rendu à la fin de la période précédente pour le nouveau projet. — Я не знаю, что ещё сказать. Il a été prouvé que l’écriture génétique, la biopsie de la plupart, ont permis l’immunisation. Les choses biologiques concernent Ulyana здорова.
— Здорова? — Виктор усмехнулся, но смех вышел сухим и ломким. — Аркадий Борисович, она весит тридцать два килограмма. Il n’est pas possible de s’adapter à votre état en dehors des vacances. Vous recherchez cela ?
— Я называю это « идиопатической астенией неясного генеза», — устало поправил prof. — C’est vrai, ce que le médecin appelle. Je vous ai proposé. Stimulateurs, hormones, plafonds de stimulation. Le résultat est nul. L’organisation Ульяны словно гасит любое внешнее воздействие. Parce que ton copain s’est rendu compte qu’il n’y avait pas de douceur.
Victor a répondu. Je l’ai fait, en installant des centres logistiques sur le port de la Russie, pour résoudre et résoudre la crise. Il y a peu de temps, il y a un triple portefeuille qui s’est ouvert et s’est ouvert au public.
— Спасибо за честность, — бросил он, не прощаясь, и вышел в длинный стерильный коридор.
В палате на одиннадцатом этаже его ждала Уля. Когда-то у неё были густые каштановые волосы, которые Таисия заплетала в замысловатые косы. Теперь волосы лежали на подушке сухой соломой. Рядом с кроватью сидела Таисия — его жена. Не мать Ульяны, нет. Родная мать девочки, Марина, ушла из жизни восемь лет назад от аневризмы — мгновенно и нелепо, как падает подрубленное дерево. Таисия появилась в их жизни три года назад — тихая, незаметная художница-иллюстратор — и стала для Ульяны второй матерью. Она читала ей на ночь мифы Древней Греции и учила различать оттенки заката.
— Папа, — губы Ульяны дрогнули в слабой улыбке. — Ты принёс мне мандарины?
Виктор перевёл взгляд на Таисию. Жена держала в руках стеклянную баночку с чем-то оранжевым.
— Я сделала мусс из тыквы с имбирём, — негромко сказала Таисия. — Ей нужно хоть что-то есть. Улечка, открой ротик.
Виктор смотрел, как дочь послушно глотает с ложки яркое пюре, и в груди поднималась волна чёрной, удушливой тоски. Он вспомнил вдруг старую няньку, которая растила его самого в далёком селе Залесье под городом Клинцы. Когда он мальчишкой свалился с лихорадкой, врачи кололи антибиотики, а толку не было. Нянька, баба Нюра, молча ушла в лес и вернулась с пучком пахучей травы. «Это лютый цвет, — сказала она тогда. — Доктора́ лечат тело, а я душу отчитаю». Через три дня он был здоров. Где теперь та баба Нюра? В земле сырой.
— Виктор, — голос Таисии вывел его из оцепенения. — Ты иди, отдохни. Ты на ногах третьи сутки. Я побуду с ней.
Он кивнул и вышел. У лифта его догнал давний друг и партнёр по бизнесу — Борис Зимин.
— Витя, слушай, — Борис понизил голос, оглядываясь на пост медсестры. — Я понимаю, это звучит дико, но… Вспомнил я, что рассказывал мой брат, геолог. Они три года назад в экспедиции на плато Путорана заблудились. Вышли на кордон, где жила отшельница. Бабка Дарья. Андроновна. Говорят, ей под сто лет. Так вот, у одного из их группы была скоротечная саркома. Официальный диагноз. Месяц сроку давали. А бабка эта его травами и, как брат сказал, «шепотком» на ноги подняла. Сейчас он в Красноярске живёт, здоровый как бык.
Виктор хотел ответить резкостью, но слова застряли в горле. Вспомнилась баба Нюра, запах полыни и топлёного молока, вспомнилось, как она водила руками над его головой, не касаясь, а ему становилось легко и покойно.
— Это далеко? — спросил он хрипло.
— Сутки на поезде до Норильска, потом вертолётом, потом пешком. Глухомань. Но брат даст координаты.
В ту ночь Виктор не спал. Он сидел в гостиной их городской квартиры, смотрел на спящую в кресле Таисию и думал о том, что человек, загнанный в угол, готов поверить во что угодно. Разум протестовал. Разум требовал лететь в Израиль, в Германию, стучаться в двери экспериментальных лабораторий. Но что-то внутри — древнее, иррациональное, доставшееся от предков, живших в ладу с лесом, — шептало: «Езжай».
Утром он объявил о своём решении.
— В тайгу? — Таисия побледнела. — Витя, ты сошёл с ума. Уля не перенесёт дороги. Ты посмотри на неё.
— А здесь она перенесёт? — спросил Виктор жёстко. — Ты слышала Рубинштейна? Они разводят руками. Мы теряем время.
Таисия поджала губы. Она всегда спорила с ним мягко, но настойчиво.
— Я поеду с вами. Я не оставлю её ни на минуту.
Через два дня они вылетели в Норильск. Тяжёлое свинцовое небо нависало над тундрой. В аэропорту их встретил молчаливый пилот на стареньком, дребезжащем Ми-8. Ульяну несли на носилках. Вертолёт нес их над бескрайними просторами, где озёра блестели ртутью среди мха и карликовых берёз. Приземлились на поляне у подножия столовой горы. Дальше шла тропа, петляющая меж вековых лиственниц.
Кордон Дарьи Андроновны выглядел как сошедшая с полотна сказка. Крепкий сруб, крытый дёрном, из трубы вьётся дымок. Во дворе — ни заборов, ни собак. Только огромный мохнатый ворон сидит на коньке крыши и смотрит на пришельцев чёрным глазом-бусиной.
Дверь открылась, и на порог вышла старуха. Высокая, прямая как жердь, в длинной холщовой рубахе и платке, повязанном по-старообрядчески — козырьком. Лицо изрезано морщинами, но глаза яркие, голубые, совсем не старческие.
— Заносите, — сказала она вместо приветствия, кивая на носилки.
В доме пахло сухими травами и воском. Ульяну уложили на широкую лавку, застеленную овчиной. Дарья Андроновна долго стояла над девочкой, не касаясь её, просто водя ладонями вдоль тела.
— Тяжёлая, — выдохнула старуха. — Тянет её к земле. Оставляйте.
— Я останусь с ней, — быстро сказала Таисия.
— Нет, — отрезала старуха. — Ты, милая, уедешь. От тебя толку не будет, только морок. А ты, — она ткнула сухим пальцем в грудь Виктора, — тоже уезжай. Вернёшься через две седмицы. И пока не вернёшься, ни звонков, ни писем. Оборви нить. Иначе не поможет.
Таисия заплакала. Виктор видел, как она прижимает к себе рюкзак с вещами Ульяны, как дрожат её губы. Она не хотела уходить. Ему пришлось почти силой увести её к вертолёту. Ульяна, лёжа на лавке, проводила их взглядом, полным страха и надежды.
Две недели в Сосногорске тянулись как вязкая смола. Виктор не находил себе места. Он слонялся по пустому дому, брал в руки кисти Таисии, вдыхал запах скипидара и акрила. Таисия замкнулась в мастерской. Они почти не разговаривали. Виктор понимал, что жена обижена — он увёз больного ребёнка в тайгу к знахарке, оставив её без присмотра. Но что-то в поведении Таисии изменилось ещё до отъезда. Её молчание было тяжёлым, будто она знала нечто такое, чего не договаривала.
Однажды ночью, когда он не мог уснуть, Виктор зашёл в комнату Ульяны. На столе лежал её дневник — толстая тетрадь в кожаном переплёте, подарок Таисии. Он никогда не читал чужих записей, но сейчас рука сама потянулась к закладке. Дневник открылся на середине. Там, между зарисовками цветов акварелью, детским неровным почерком было выведено:
«Сегодня мама Тася опять дала мне Силу. Она сказала, что это наше волшебство и папе не надо говорить. Сила горькая, но мама говорит, что через горечь приходит свет. Только я устаю после неё ещё больше. Мне холодно внутри. Зачем мне Сила, если я хочу бегать?»
Виктор перечитал строчки трижды. «Сила». Что это? Он перевернул страницу. Там был рисунок: маленькая баночка тёмного стекла, а рядом надпись печатными буквами: «ЭЛИКСИР ТАСИ».
Холод прошёл по спине. Виктор вспомнил, как Таисия поила Ульяну в больнице тыквенным муссом. Вспомнил, что и раньше, до болезни, она часто готовила дочери «особые смузи» и «витаминные настойки». Он всегда считал это милой причудой художницы. А что, если?.. Нет, бред. Таисия любит Ульяну. Она вытирала ей слёзы, когда та скучала по родной матери.
Но червь сомнения уже прогрыз путь в его разум. Он обыскал кладовую. На дальней полке, за банками с красками и разбавителями, он нашёл деревянную шкатулку с резным узором. Внутри лежали шесть пузырьков из тёмного стекла с притёртыми пробками и старый, пожелтевший конверт. В конверте оказалась фотография. На ней была Таисия в юности, стоящая рядом с пожилой женщиной в этнических одеждах на фоне каких-то каменных истуканов. На обороте надпись выцветшими чернилами: «Бабушка. Урочище Семи Ветров. 2001 год».
Он открыл один пузырёк, осторожно понюхал. Запах был странный — травянистый, но с неуловимой химической ноткой, от которой защипало в носу.
В тот же день он отнёс один пузырёк старому знакомому, провизору Петру Марковичу, в частную лабораторию.
— Витя, где ты это взял? — перезвонил провизор через сутки взволнованным голосом. — Это же настойка аконита джунгарского. Борец, по-народному. И концентрация там такая, что лошадь с ног свалит. В микродозах вызывает апатию, мышечную слабость, угнетение дыхания. Симптомы точь-в-точь как у твоей девочки.
Виктор стоял посреди кабинета, сжимая телефон так, что побелели пальцы.
— Это яд? — спросил он глухо.
— В таких дозах — да. Медленный яд. Убивает постепенно. Месяцы. Но неизбежно.
Мир пошатнулся. Женщина, которую он любил, которую ввёл в свой дом и доверил ей самое дорогое — душу своего ребёнка, — оказалась отравительницей.
Он вернулся домой на негнущихся ногах. Таисия сидела в мастерской у мольберта, рисовала очередной пейзаж — туман над рекой.
— Тая, — позвал он, и голос прозвучал чужим.
Она обернулась. В её зелёных глазах на мгновение мелькнула тень, но тут же исчезла, сменившись привычной мягкостью.
— Что случилось, Витя? Ты белый как мел.
Он положил перед ней шкатулку и фотографию.
— Что это?
Таисия вздрогнула, кисть выпала из рук, оставив на холсте рваный чёрный мазок. Она смотрела на шкатулку, и лицо её менялось. Мягкие черты заострились, в глазах вспыхнул незнакомый, лихорадочный огонь.
— Ты нашёл, — прошептала она. — Я молилась, чтобы ты не искал.
— Ты травила Улю, — сказал Виктор мёртвым голосом. — Ты, которая называла её дочерью. Ты убивала её.
— Я не убивала! — вскрикнула Таисия, вскакивая. Слёзы брызнули из глаз, но Виктор видел, что это слёзы не раскаяния, а страха разоблачения. — Я давала ей силу! Ты не понимаешь. Моя бабушка была ведуньей. Она учила: чтобы привязать к себе душу мужчины, нужно разделить его боль. Но у тебя не было боли, кроме неё! Ты смотрел только на Ульяну. Она была твоей иконой, твоей памятью о Марине. Я всегда была на втором месте!
— И ты решила убрать её? — Виктор шагнул к ней.
— Я решила сделать её слабой, — лихорадочно зашептала Таисия, вцепившись в его рукав. — Чтобы она нуждалась во мне. Чтобы ты увидел, какая я заботливая. Чтобы ты полюбил меня так же сильно. Я не хотела её смерти. Клянусь. Только слабость. Болезнь, которую не могут объяснить врачи. Я думала, она ляжет в санаторий надолго, и мы заживём вдвоём. А ты бы навещал её раз в месяц… Но ты повёз её в эту проклятую тайгу! И там ей стало лучше, да?
— Да, — ответил Виктор. — Там она ожила. Потому что там не было тебя с твоим «эликсиром силы».
Он достал телефон и набрал номер полиции. Таисия завыла в голос, бросилась ему в ноги, хватала за колени, умоляла простить, говорила о своей безумной любви. Но Виктор Савельев видел перед собой только рисунок в дневнике дочери: «Мама Тася дала мне Силу… Мне холодно внутри».
Приехали оперативники. Забрали шкатулку, пузырьки, дневник. Таисию, рыдающую и что-то бормочущую про древние обряды и родовое проклятие, увели в наручниках. Дом опустел.
Прошло ровно четырнадцать дней. Виктор вновь стоял на пороге избы Дарьи Андроновны. Ворон сидел на том же месте. Дверь открылась, и на крыльцо вышла… Ульяна. Она не выбежала, как в прошлый раз. Она вышла медленно, с достоинством, но на щеках играл румянец, глаза сияли, а коса была заплетена туго и аккуратно. Она держала в руках глиняную кружку с парным молоком.
— Папа, — сказала она спокойно, и голос её был чист и звучен. — Я знала, что ты придёшь сегодня.
Виктор упал на колени прямо в мокрую от росы траву. Он обнял дочь, уткнулся лицом в её макушку, пахнущую дымом и луговыми цветами, и заплакал. Впервые за долгие месяцы кошмара он плакал навзрыд, как ребёнок.
Дарья Андроновна стояла в дверях, сложив руки на животе.
— Не реви, отец, — сказала она строго. — Слезами горю не поможешь. Заходи, разговор есть.
В избе, за крепким травяным чаем, старуха говорила долго и обстоятельно. Она рассказала, что Ульяна была не просто больна. На ней висел «тёмный след» — энергетическая привязка, которую намеренно создавала Таисия через зелье. Это не магия в сказочном смысле, а биохимия плюс направленная воля. Аконит ослаблял тело, а заговор, который шептала мачеха, бил по духу.
— Я её не зельями одними поила, — пояснила Дарья. — Я с ней разговаривала. Каждую ночь мы сидели у печи, и я ей сказки сказывала. Да не простые сказки, а бывальщины. О том, как лес человека принимает, как земля силу даёт. Она девочка умная, впитывала как губка. И узел этот тёмный внутри неё ослаб, а потом и вовсе порвался. Она сама его порвала, своей волей. Я только дверь приоткрыла.
Виктор слушал и понимал, что в мире есть вещи, которые не вписываются в рамки его логистических схем и финансовых отчётов.
— А Таисия? — спросил он глухо.
— А что Таисия? — пожала плечами старуха. — Она в своём аду уже. Ей теперь с собственной тьмой век коротать. Не думай о ней. Думай о дочери.
Домой они вернулись вдвоём. Виктор продал квартиру в Сосногорске, где каждый угол напоминал о предательстве. Он купил небольшой дом в пригороде, у самого леса, с большим садом. Ульяна пошла в новую школу. Она увлеклась ботаникой и рисованием — но теперь рисовала не мрачные акварели, а яркие, сочные натюрморты и портреты лесных зверей.
Прошёл год. Однажды осенним вечером они сидели на веранде, пили чай с облепихой. Ульяна положила голову отцу на плечо.
— Папа, я иногда скучаю по тому, как было раньше, — тихо сказала она. — По маме Марине. И даже… по Тае. Не по тому, что она делала, а по тому, какой она казалась.
Виктор погладил её по волосам.
— Скучать по иллюзии — это нормально, дочка. Это значит, что твоё сердце умеет любить и прощать. Главное, чтобы разум помнил правду.
— Я помню, — кивнула Ульяна. — Я помню, как в избушке у бабы Даши смотрела на огонь и чувствовала, как внутри что-то расправляется. Как будто ледяная корка трескается. Знаешь, я хочу стать врачом. Но не таким, как в больнице. А таким, как Дарья Андроновна. Которые лечат словом и землёй.
Виктор улыбнулся.
— Значит, выучишься. И слово, и землю — всё осилишь.
Над крыльцом пролетела стая птиц, уходящих на юг. Небо на западе горело чистым золотом. Где-то в далёкой тайге, в срубе под дерновой крышей, старая Дарья Андроновна помешивала в котелке взвар и думала о том, что жизнь, какой бы горькой она ни казалась вначале, всегда даёт росток — нужно только суметь разглядеть его среди сорняков.
А в доме у леса мужчина и девочка смотрели, как гаснет день, и впереди у них была целая вечность. Вечность, в которой больше не было места отравленной лжи, а было место только правде — пусть даже и горькой, как полынь, и светлой, как этот закат.http://Тишина в кабинете главного врача клиники «Северный Медис» давила на виски. Виктор Савельев сидел напротив профессора Рубинштейна и смотрел на световой короб, где проступали очертания лёгких его двенадцатилетней дочери. Профессор, грузный мужчина с пепельной бородой и воспалёнными от недосыпа глазами, медленно перебирал стопку заключений. — Виктор Ильич, — Рубинштейн снял очки и потёр переносицу; жест, который Виктор выучил за последние полгода как предвестник плохих новостей. — Я не знаю, что ещё сказать. Мы провели генетический скрининг, биопсию костного мозга, трижды перепроверили иммунограмму. С биологической точки зрения Ульяна здорова. — Здорова? — Виктор усмехнулся, но смех вышел сухим и ломким. — Аркадий Борисович, она весит тридцать два килограмма. Она не может подняться на второй этаж без остановки. Вы называете это здоровьем? — Я называю это «идиопатической астенией неясного генеза», — устало поправил профессор. — Это значит, что медицина разводит руками. Мы испробовали всё. Стимуляторы, гормоны, переливание плазмы. Результат нулевой. Организм Ульяны словно гасит любое внешнее воздействие. Как будто кто-то выключил в ней свет. Виктор поднялся. Ему было сорок два, он владел сетью логистических центров в порту Сосногорска, привык повелевать и разруливать кризисы. Но сейчас он чувствовал себя тряпичной куклой, которую выкрутили и бросили на пол. — Спасибо за честность, — бросил он, не прощаясь, и вышел в длинный стерильный коридор. В палате на одиннадцатом этаже его ждала Уля. Когда-то у неё были густые каштановые волосы, которые Таисия заплетала в замысловатые косы. Теперь волосы лежали на подушке сухой соломой. Рядом с кроватью сидела Таисия — его жена. Не мать Ульяны, нет. Родная мать девочки, Марина, ушла из жизни восемь лет назад от аневризмы — мгновенно и нелепо, как падает подрубленное дерево. Таисия появилась в их жизни три года назад — тихая, незаметная художница-иллюстратор — и стала для Ульяны второй матерью. Она читала ей на ночь мифы Древней Греции и учила различать оттенки заката. — Папа, — губы Ульяны дрогнули в слабой улыбке. — Ты принёс мне мандарины? Виктор перевёл взгляд на Таисию. Жена держала в руках стеклянную баночку с чем-то оранжевым. — Я сделала мусс из тыквы с имбирём, — негромко сказала Таисия. — Ей нужно хоть что-то есть. Улечка, открой ротик. Виктор смотрел, как дочь послушно глотает с ложки яркое пюре, и в груди поднималась волна чёрной, удушливой тоски. Он вспомнил вдруг старую няньку, которая растила его самого в далёком селе Залесье под городом Клинцы. Когда он мальчишкой свалился с лихорадкой, врачи кололи антибиотики, а толку не было. Нянька, баба Нюра, молча ушла в лес и вернулась с пучком пахучей травы. «Это лютый цвет, — сказала она тогда. — Доктора́ лечат тело, а я душу отчитаю». Через три дня он был здоров. Где теперь та баба Нюра? В земле сырой. — Виктор, — голос Таисии вывел его из оцепенения. — Ты иди, отдохни. Ты на ногах третьи сутки. Я побуду с ней. Он кивнул и вышел. У лифта его догнал давний друг и партнёр по бизнесу — Борис Зимин. — Витя, слушай, — Борис понизил голос, оглядываясь на пост медсестры. — Я понимаю, это звучит дико, но… Вспомнил я, что рассказывал мой брат, геолог. Они три года назад в экспедиции на плато Путорана заблудились. Вышли на кордон, где жила отшельница. Бабка Дарья. Андроновна. Говорят, ей под сто лет. Так вот, у одного из их группы была скоротечная саркома. Официальный диагноз. Месяц сроку давали. А бабка эта его травами и, как брат сказал, «шепотком» на ноги подняла. Сейчас он в Красноярске живёт, здоровый как бык. Виктор хотел ответить резкостью, но слова застряли в горле. Вспомнилась баба Нюра, запах полыни и топлёного молока, вспомнилось, как она водила руками над его головой, не касаясь, а ему становилось легко и покойно. — Это далеко? — спросил он хрипло. — Сутки на поезде до Норильска, потом вертолётом, потом пешком. Глухомань. Но брат даст координаты. В ту ночь Виктор не спал. Он сидел в гостиной их городской квартиры, смотрел на спящую в кресле Таисию и думал о том, что человек, загнанный в угол, готов поверить во что угодно. Разум протестовал. Разум требовал лететь в Израиль, в Германию, стучаться в двери экспериментальных лабораторий. Но что-то внутри — древнее, иррациональное, доставшееся от предков, живших в ладу с лесом, — шептало: «Езжай». Утром он объявил о своём решении. — В тайгу? — Таисия побледнела. — Витя, ты сошёл с ума. Уля не перенесёт дороги. Ты посмотри на неё. — А здесь она перенесёт? — спросил Виктор жёстко. — Ты слышала Рубинштейна? Они разводят руками. Мы теряем время. Таисия поджала губы. Она всегда спорила с ним мягко, но настойчиво. — Я поеду с вами. Я не оставлю её ни на минуту. Через два дня они вылетели в Норильск. Тяжёлое свинцовое небо нависало над тундрой. В аэропорту их встретил молчаливый пилот на стареньком, дребезжащем Ми-8. Ульяну несли на носилках. Вертолёт нес их над бескрайними просторами, где озёра блестели ртутью среди мха и карликовых берёз. Приземлились на поляне у подножия столовой горы. Дальше шла тропа, петляющая меж вековых лиственниц. Кордон Дарьи Андроновны выглядел как сошедшая с полотна сказка. Крепкий сруб, крытый дёрном, из трубы вьётся дымок. Во дворе — ни заборов, ни собак. Только огромный мохнатый ворон сидит на коньке крыши и смотрит на пришельцев чёрным глазом-бусиной. Дверь открылась, и на порог вышла старуха. Высокая, прямая как жердь, в длинной холщовой рубахе и платке, повязанном по-старообрядчески — козырьком. Лицо изрезано морщинами, но глаза яркие, голубые, совсем не старческие. — Заносите, — сказала она вместо приветствия, кивая на носилки. В доме пахло сухими травами и воском. Ульяну уложили на широкую лавку, застеленную овчиной. Дарья Андроновна долго стояла над девочкой, не касаясь её, просто водя ладонями вдоль тела. — Тяжёлая, — выдохнула старуха. — Тянет её к земле. Оставляйте. — Я останусь с ней, — быстро сказала Таисия. — Нет, — отрезала старуха. — Ты, милая, уедешь. От тебя толку не будет, только морок. А ты, — она ткнула сухим пальцем в грудь Виктора, — тоже уезжай. Вернёшься через две седмицы. И пока не вернёшься, ни звонков, ни писем. Оборви нить. Иначе не поможет. Таисия заплакала. Виктор видел, как она прижимает к себе рюкзак с вещами Ульяны, как дрожат её губы. Она не хотела уходить. Ему пришлось почти силой увести её к вертолёту. Ульяна, лёжа на лавке, проводила их взглядом, полным страха и надежды. Две недели в Сосногорске тянулись как вязкая смола. Виктор не находил себе места. Он слонялся по пустому дому, брал в руки кисти Таисии, вдыхал запах скипидара и акрила. Таисия замкнулась в мастерской. Они почти не разговаривали. Виктор понимал, что жена обижена — он увёз больного ребёнка в тайгу к знахарке, оставив её без присмотра. Но что-то в поведении Таисии изменилось ещё до отъезда. Её молчание было тяжёлым, будто она знала нечто такое, чего не договаривала. Однажды ночью, когда он не мог уснуть, Виктор зашёл в комнату Ульяны. На столе лежал её дневник — толстая тетрадь в кожаном переплёте, подарок Таисии. Он никогда не читал чужих записей, но сейчас рука сама потянулась к закладке. Дневник открылся на середине. Там, между зарисовками цветов акварелью, детским неровным почерком было выведено: «Сегодня мама Тася опять дала мне Силу. Она сказала, что это наше волшебство и папе не надо говорить. Сила горькая, но мама говорит, что через горечь приходит свет. Только я устаю после неё ещё больше. Мне холодно внутри. Зачем мне Сила, если я хочу бегать?» Виктор перечитал строчки трижды. «Сила». Что это? Он перевернул страницу. Там был рисунок: маленькая баночка тёмного стекла, а рядом надпись печатными буквами: «ЭЛИКСИР ТАСИ». Холод прошёл по спине. Виктор вспомнил, как Таисия поила Ульяну в больнице тыквенным муссом. Вспомнил, что и раньше, до болезни, она часто готовила дочери «особые смузи» и «витаминные настойки». Он всегда считал это милой причудой художницы. А что, если?.. Нет, бред. Таисия любит Ульяну. Она вытирала ей слёзы, когда та скучала по родной матери. Но червь сомнения уже прогрыз путь в его разум. Он обыскал кладовую. На дальней полке, за банками с красками и разбавителями, он нашёл деревянную шкатулку с резным узором. Внутри лежали шесть пузырьков из тёмного стекла с притёртыми пробками и старый, пожелтевший конверт. В конверте оказалась фотография. На ней была Таисия в юности, стоящая рядом с пожилой женщиной в этнических одеждах на фоне каких-то каменных истуканов. На обороте надпись выцветшими чернилами: «Бабушка. Урочище Семи Ветров. 2001 год». Он открыл один пузырёк, осторожно понюхал. Запах был странный — травянистый, но с неуловимой химической ноткой, от которой защипало в носу. В тот же день он отнёс один пузырёк старому знакомому, провизору Петру Марковичу, в частную лабораторию. — Витя, где ты это взял? — перезвонил провизор через сутки взволнованным голосом. — Это же настойка аконита джунгарского. Борец, по-народному. И концентрация там такая, что лошадь с ног свалит. В микродозах вызывает апатию, мышечную слабость, угнетение дыхания. Симптомы точь-в-точь как у твоей девочки. Виктор стоял посреди кабинета, сжимая телефон так, что побелели пальцы. — Это яд? — спросил он глухо. — В таких дозах — да. Медленный яд. Убивает постепенно. Месяцы. Но неизбежно. Мир пошатнулся. Женщина, которую он любил, которую ввёл в свой дом и доверил ей самое дорогое — душу своего ребёнка, — оказалась отравительницей. Он вернулся домой на негнущихся ногах. Таисия сидела в мастерской у мольберта, рисовала очередной пейзаж — туман над рекой. — Тая, — позвал он, и голос прозвучал чужим. Она обернулась. В её зелёных глазах на мгновение мелькнула тень, но тут же исчезла, сменившись привычной мягкостью. — Что случилось, Витя? Ты белый как мел. Он положил перед ней шкатулку и фотографию. — Что это? Таисия вздрогнула, кисть выпала из рук, оставив на холсте рваный чёрный мазок. Она смотрела на шкатулку, и лицо её менялось. Мягкие черты заострились, в глазах вспыхнул незнакомый, лихорадочный огонь. — Ты нашёл, — прошептала она. — Я молилась, чтобы ты не искал. — Ты травила Улю, — сказал Виктор мёртвым голосом. — Ты, которая называла её дочерью. Ты убивала её. — Я не убивала! — вскрикнула Таисия, вскакивая. Слёзы брызнули из глаз, но Виктор видел, что это слёзы не раскаяния, а страха разоблачения. — Я давала ей силу! Ты не понимаешь. Моя бабушка была ведуньей. Она учила: чтобы привязать к себе душу мужчины, нужно разделить его боль. Но у тебя не было боли, кроме неё! Ты смотрел только на Ульяну. Она была твоей иконой, твоей памятью о Марине. Я всегда была на втором месте! — И ты решила убрать её? — Виктор шагнул к ней. — Я решила сделать её слабой, — лихорадочно зашептала Таисия, вцепившись в его рукав. — Чтобы она нуждалась во мне. Чтобы ты увидел, какая я заботливая. Чтобы ты полюбил меня так же сильно. Я не хотела её смерти. Клянусь. Только слабость. Болезнь, которую не могут объяснить врачи. Я думала, она ляжет в санаторий надолго, и мы заживём вдвоём. А ты бы навещал её раз в месяц… Но ты повёз её в эту проклятую тайгу! И там ей стало лучше, да? — Да, — ответил Виктор. — Там она ожила. Потому что там не было тебя с твоим «эликсиром силы». Он достал телефон и набрал номер полиции. Таисия завыла в голос, бросилась ему в ноги, хватала за колени, умоляла простить, говорила о своей безумной любви. Но Виктор Савельев видел перед собой только рисунок в дневнике дочери: «Мама Тася дала мне Силу… Мне холодно внутри». Приехали оперативники. Забрали шкатулку, пузырьки, дневник. Таисию, рыдающую и что-то бормочущую про древние обряды и родовое проклятие, увели в наручниках. Дом опустел. Прошло ровно четырнадцать дней. Виктор вновь стоял на пороге избы Дарьи Андроновны. Ворон сидел на том же месте. Дверь открылась, и на крыльцо вышла… Ульяна. Она не выбежала, как в прошлый раз. Она вышла медленно, с достоинством, но на щеках играл румянец, глаза сияли, а коса была заплетена туго и аккуратно. Она держала в руках глиняную кружку с парным молоком. — Папа, — сказала она спокойно, и голос её был чист и звучен. — Я знала, что ты придёшь сегодня. Виктор упал на колени прямо в мокрую от росы траву. Он обнял дочь, уткнулся лицом в её макушку, пахнущую дымом и луговыми цветами, и заплакал. Впервые за долгие месяцы кошмара он плакал навзрыд, как ребёнок. Дарья Андроновна стояла в дверях, сложив руки на животе. — Не реви, отец, — сказала она строго. — Слезами горю не поможешь. Заходи, разговор есть. В избе, за крепким травяным чаем, старуха говорила долго и обстоятельно. Она рассказала, что Ульяна была не просто больна. На ней висел «тёмный след» — энергетическая привязка, которую намеренно создавала Таисия через зелье. Это не магия в сказочном смысле, а биохимия плюс направленная воля. Аконит ослаблял тело, а заговор, который шептала мачеха, бил по духу. — Я её не зельями одними поила, — пояснила Дарья. — Я с ней разговаривала. Каждую ночь мы сидели у печи, и я ей сказки сказывала. Да не простые сказки, а бывальщины. О том, как лес человека принимает, как земля силу даёт. Она девочка умная, впитывала как губка. И узел этот тёмный внутри неё ослаб, а потом и вовсе порвался. Она сама его порвала, своей волей. Я только дверь приоткрыла. Виктор слушал и понимал, что в мире есть вещи, которые не вписываются в рамки его логистических схем и финансовых отчётов. — А Таисия? — спросил он глухо. — А что Таисия? — пожала плечами старуха. — Она в своём аду уже. Ей теперь с собственной тьмой век коротать. Не думай о ней. Думай о дочери. Домой они вернулись вдвоём. Виктор продал квартиру в Сосногорске, где каждый угол напоминал о предательстве. Он купил небольшой дом в пригороде, у самого леса, с большим садом. Ульяна пошла в новую школу. Она увлеклась ботаникой и рисованием — но теперь рисовала не мрачные акварели, а яркие, сочные натюрморты и портреты лесных зверей. Прошёл год. Однажды осенним вечером они сидели на веранде, пили чай с облепихой. Ульяна положила голову отцу на плечо. — Папа, я иногда скучаю по тому, как было раньше, — тихо сказала она. — По маме Марине. И даже… по Тае. Не по тому, что она делала, а по тому, какой она казалась. Виктор погладил её по волосам. — Скучать по иллюзии — это нормально, дочка. Это значит, что твоё сердце умеет любить и прощать. Главное, чтобы разум помнил правду. — Я помню, — кивнула Ульяна. — Я помню, как в избушке у бабы Даши смотрела на огонь и чувствовала, как внутри что-то расправляется. Как будто ледяная корка трескается. Знаешь, я хочу стать врачом. Но не таким, как в больнице. А таким, как Дарья Андроновна. Которые лечат словом и землёй. Виктор улыбнулся. — Значит, выучишься. И слово, и землю — всё осилишь. Над крыльцом пролетела стая птиц, уходящих на юг. Небо на западе горело чистым золотом. Где-то в далёкой тайге, в срубе под дерновой крышей, старая Дарья Андроновна помешивала в котелке взвар и думала о том, что жизнь, какой бы горькой она ни казалась вначале, всегда даёт росток — нужно только суметь разглядеть его среди сорняков. А в доме у леса мужчина и девочка смотрели, как гаснет день, и впереди у них была целая вечность. Вечность, в которой больше не было места отравленной лжи, а было место только правде — пусть даже и горькой, как полынь, и светлой, как этот закат.
