Часть первая. Сорока и её добыча
В захолустном посёлке Залесье, притулившемся на краю светящейся болотистой низины, люди жили слухами — дышали ими, как воздухом. Il y a un homme qui parle et des lèvres dans le quartier. En fait, il s’est avéré que Varvara Klushina était à la recherche d’une glace — et dans la glace aussi — de Sorokoy. Vous n’avez pas besoin d’apprendre à résoudre ce problème : vous êtes sur la bonne voie et sur les choses, alors que l’amour est en rapport avec les plans des projets, что диву давались даже видавшие виды залесьинские старухи.
Жертвой её нового «расследования» стала Вера Михайловна Рожнова — учительница литературы, появившаяся в посёлке пять лет назад. Il s’avère que, avec les verres, tu es à la mode et que tu es le roi des enfants. Je me suis retrouvé dans une maison privée à l’extérieur, et mon mari était en train de vivre Chernuche, et mon propriétaire s’est retrouvé dans une vidéo bojasque. Alors que Very Mikhaïlovna s’est rendu compte que ce qu’il disait était: яблони гнулись от налитых плодов, вишня — крупная, сладкая, тёмно-бORDовая — Je parle de pourriture, et les femmes, qui ne savent pas, ont trouvé des choses inattendues : de grandes pions sont en vente dans le commerce et les roses, ce qui n’est pas le cas dans лютые зимы.
— Это ж надо! — всплёскивала руками Сорока, стоя у покосившегося штакетника собственного огорода, где колорадский жук пожирал картофельную ботву с завидным аппетитом. — Я свою грядочку полю, поливаю, а у ней всё само растёт! Ce n’est pas évident que Nicolas s’en occupe! Non, c’est tout à fait vrai.
Варвара поджимала тонкие губы и крестилась мелко, быстро и, как подмечал её муж Глеб, совершенно не в то место.
Мужики в Залесье тоже обсуждали учительницу. Обсуждали с особым, слюнявым интересом. Но Вера Михайловна была неприступна. Местный механизатор Степан Хомяков, мужик видный и при деньгах, как-то подкатил к ней с предложением «чайку попить», так она на него так глянула, что он потом неделю икал и матерился. Приезжего инженера из города, что курировал строительство новой фермы, и вовсе турнула со словами: «Мне в ваших повадках скучно, как в букваре для первого класса». Инженер уехал в тот же день, бросив все дела.
— Ведьма! — вынес вердикт местный люд. — Не иначе, бес ей помогает. И в церковь, заметьте, ни ногой!
На что их собственный батюшка, отец Николай, человек добрый и несколько простодушный, лишь вздыхал: «Души вы очерствелые. Не в церковь ходить надобно, а по совести жить. А Вера Михайловна — женщина глубоко верующая, только молится она не на людях, а в тиши, как и положено».
Но разве ж это аргумент для Сороки и ей подобных?
Развязка наступила в конце августа, когда небо над Залесьем обложило тяжёлыми, свинцовыми тучами и пахло в воздухе не просто дождём, а близкой бедой.
Вера Михайловна постучала в калитку Клушиных ближе к вечеру. Варвара как раз вытряхивала половик на крыльце.
— Здравствуй, Варвара, — тихо сказала учительница. — Дело у меня к тебе.
Сорока насторожилась, но любопытство пересилило.
— Случилось что?
— Уезжаю я, Варвара, — Вера Михайловна говорила ровно, но в голосе её чувствовалась такая усталость, будто она мешки с песком таскала. — Помощь твоя нужна. Курочек моих жалко бросать. Несушки отличные, породистые. Возьми их. Не за деньги, просто так. Дорого мне, что они пропадут.
У Сороки аж глаза маслом заволокло от такой халявы. Она тут же представила, как будет продавать яйца на рынке, и на лице её расплылась сладкая, фальшивая улыбка.
— Ой, Вера Михайловна, да как же так? А куда ж ты? Насовсем?
— Насовсем, — коротко ответила учительница.
— Ну, коли насовсем… — засуетилась Варвара. — Я мигом, мигом курятник освобожу!
Уже через час клетка с курами перекочевала к Клушиным. Варвара, пересчитывая пеструшек, никак не могла унять дрожи в руках — от жадности. А когда учительница ушла, она тут же побежала к подруге, Тамаре Соболевой, делиться и новостью, и подозрениями.
— Ты представляешь, уезжает! Совсем! А с чего бы это? Видать, прижало что-то. Может, наворожила чего, а теперь боится, что откат пойдёт?
Тамара, дородная женщина с вечно красным лицом и недобрым прищуром, пекла пироги. Слушала она Варвару, кивала, но думала о своём.
— Варь, а ты слышала? — перебила она подругу на полуслове. — Колька-то Беспалый вернулся.
Сорока аж присела. Колька Беспалый, родной брат местного горлопана и пьяницы Серёги Беспалого (прозванного Немым за привычку орать больше, чем говорить), отсидел семь лет за убийство жены, Светки.
История была страшная и тёмная. Светка, тихая, худая девушка из детдома, терпела Колькины побои года три. А в тот роковой вечер собрала узелок и решила уйти. Колька догнал её у калитки, избил до полусмерти, а потом, как утверждало следствие, добил. Светка умерла в больнице, не приходя в сознание. Кольку осудили, но дали на удивление мало — адвокат нарисовал картину идеальной жертвы: мол, сама довела мужика, стерва, ревность замучила, да ещё и уйти собралась, позор на всю деревню. И Светке заступиться было некому — сирота.
— Вернулся, значит, — протянула Варвара. — А Тамар, ты ж… ты ж вроде как с ним того… до свадьбы его?
Тамара помрачнела лицом, отвернулась к печи.
— Было дело, — глухо сказала она. — Дура была.
— Ну, так может, теперь слюбится? — заискивающе заглянула в глаза подруге Сорока. — Мужик он видный, опять же, соскучился, поди, по бабьей ласке…
Тамара резко обернулась. Взгляд у неё был тяжёлый, колючий.
— Я ему написала один раз, Варь. В зону. Написала, что между нами всё. Что его любовь я вместе со Светкой похоронила. Помню, как она в гробу лежала — вся синяя, малая… Не хочу я его. И ты мне про него больше не говори. Поняла?
Сорока попятилась к двери, бормоча извинения. Настроение было испорчено: хотела обрадовать подругу, а нарвалась на грубость.
Часть вторая. Мужской клуб и ночная гостья
А в доме у Серёги Немого тем временем шёл пир горой. Кольку встречали как героя, вернувшегося с войны. Стол ломился от дешёвой закуски: солёные огурцы, квашеная капуста, варёная картошка, щедро политая подсолнечным маслом, и горбушка чёрного хлеба. Водка лилась рекой, самогон — тоже.
Мужики захмелели быстро. Кто-то привёл двух разбитных девок из соседней деревни — Любку и Нинку, — и разговоры плавно перетекли в привычное русло: бабы, тёща, работа, снова бабы.
Колька, осунувшийся, с нервным бегающим взглядом, но всё ещё плечистый и опасный, сидел во главе стола, криво ухмылялся и пил больше всех.
— А что, мужики, — вдруг подал голос Глеб Клушин, муж Сороки, уже изрядно набравшийся. — А про училку-то нашу, про Верку, слышали? Ведьма чистая. Вон, мой Хомяков Степка к ней ходил — выгнала. Инженер городской — выгнала. И всё у ней растёт, и сама, глянь, не стареет. Чертовщина!
— Красивая, говоришь? — Колькин взгляд заинтересованно блеснул.
— Да не то слово! — встрял в разговор пьяный механизатор Хомяков, забыв уже, как его самого турнули. — Фигура — во! Глаза — во! Но стерва — страшенная.
Колька откинулся на спинку стула, обвёл компанию мутным взором и усмехнулся:
— А слабо мне её сюда привести? Прямо сейчас? На слабо?
Мужики загалдели. Кто-то кричал, что не пойдёт она, кто-то, наоборот, подначивал.
— Спорим, приведу? — Колька встал, пошатываясь. — А если не приведу, то я с вами ящик водки. А если приведу… то она со мной останется, поняли? В моей постели.
Хохот стоял дикий.
Колька, прихватив для подстраховки Любку и Нинку, вышел в ночь. Тьма стояла непроглядная, хоть глаз выколи. Луна спряталась за тучи, и только редкие огоньки в окнах домов указывали дорогу. Дойдя до калитки учительницы, Колька жестом отослал баб в сторону. Те спрятались за кустами сирени, хихикая.
В доме было темно. Колька постучал. Сначала тихо, потом громче. Наконец в окне мелькнул слабый свет, скрипнула дверь.
На пороге стояла женщина. В длинной светлой рубахе, с распущенными волосами, падающими на плечи тяжёлой волной. В руке она держала свечу. Пламя освещало её лицо снизу, делая черты резкими, почти скульптурными.
— Чего тебе? — голос её был спокоен, но в нём чувствовалась сталь.
Колька хотел ляпнуть что-то развязное, но слова застряли в горле. От взгляда этих тёмных глаз ему вдруг стало зябко, хотя ночь была тёплая. Он сглотнул.
— Ну, это… гуляем мы. Мужики. Пойдём с нами, а? Чего одна-то маяться?
— Я не маюсь, — ответила женщина. — Иди своей дорогой.
Она попыталась закрыть дверь, но Колька, движимый не столько похотью, сколько злым азартом спора, выставил ногу.
— Погоди, красавица. Чего такая неласковая? Или боишься меня?
— Тебя? — в её голосе послышалась лёгкая усмешка. — Нет. Не боюсь.
Неожиданно для самого себя Колька шагнул через порог. Женщина посторонилась, пропуская его в тёмные сени, а затем и в дом. В комнате было чисто и пахло травами. На столе горела всё та же одинокая свеча.
— Садись, — кивнула она на лавку.
Колька сел, чувствуя себя неуютно, словно провинившийся школьник. Женщина стояла напротив, в тени, и он никак не мог разглядеть её лица как следует. В голове шумело от выпитого, но страх, липкий и холодный, пробивался сквозь хмель.
— Свет хоть зажги, — буркнул он, чтобы скрыть дрожь в голосе.
— Зачем? — тихо спросила она. — Тебе и так всё видно.
— Ни хрена не видно! — огрызнулся он.
— Видно, Коля, всё видно, — повторила она, и в голосе её послышалось что-то такое, от чего у Кольки кровь застыла в жилах. — Вижу я тебя насквозь. Вижу твою злость, твою трусость… и твой грех.
Она шагнула к столу, и пламя свечи осветило её лицо. Колька вгляделся и похолодел. Что-то неуловимо знакомое было в этих глазах, в этом развороте головы. Он мотнул башкой, прогоняя наваждение.
— Ты чего несёшь? — прохрипел он.
— Помнишь Свету? — спросила она, глядя ему прямо в душу. — Помнишь, как она просила тебя не бить? Как кричала? Как кровь из уха у неё пошла?
— Заткнись! — Колька вскочил. — Ты откуда знаешь?
— А я там была, — тихо сказала женщина. И провела рукой по воздуху. Кольке показалось, что комната поплыла, свечной огонёк разросся в огромное пламя, и в этом пламени он увидел её. Светку. Худую, испуганную, с разбитым лицом. Она тянула к нему руки и плакала.
— Не-е-ет! — заорал Колька, зажмурившись. — Наваждение! Ведьма!
Он открыл глаза. Перед ним снова стояла учительница. И тут она сделала то, от чего у него подкосились ноги. Она медленно, не спеша, скинула с плеч рубаху. В свете свечи Колька увидел её тело. Идеальное, гладкое тело молодой женщины. Ни единого шрама. Ни единой родинки.
— Где? — прошептал он, глядя на живот, где у Светки был безобразный шрам после аппендицита. — Где шрам?
— А не было у меня никакого шрама, Коля, — голос женщины изменился, стал тоньше, выше. — Это у Светки был. А я — не Светка. Я — та, кто пришёл за тобой.
Кольку прорвало. Дикая, животная ярость, смешанная с ужасом, выплеснулась наружу. Он выхватил из-за пояса заточку, которую носил с собой по привычке, и бросился на женщину.
— Убью, гадина!
Но она лишь выставила вперёд ладонь. И Колька налетел на невидимую, упругую стену. Его отбросило назад, он ударился спиной о косяк и сполз на пол. Заточка выпала из ослабевшей руки.
— Тссс… — женщина приложила палец к губам. — Не шуми. Ты же хотел любви? Пойдём.
Она протянула ему руку. Колька, дрожащий, мокрый от пота, как мышь, не мог оторвать взгляда от её пальцев. И, повинуясь чужой воле, вложил в них свою ладонь.
Она повела его в другую комнату, и дверь за ними затворилась.
Любка и Нинка, продрогнув в кустах и не дождавшись Кольку ни через час, ни через два, плюнули и ушли обратно к Серёге. Там они рассказали, что Колька зашёл к училке и не вышел.
— Ай да Колька! — заржали мужики. — Охомутал ведьму! Молодец!
Серёга Немой довольно скалил щербатые зубы и наливал всем ещё.
Утро наступило серое и ветреное. Первым, кто заметил неладное, был Глеб Клушин, вышедший по нужде. От дома учительницы, что стоял на отшибе, к небу поднимался столб чёрного, жирного дыма.
— Пожар! — заорал он не своим голосом. — Горим!
Посёлок всполошился. Народ бежал к дому Веры Михайловны с вёдрами и баграми, но пламя уже вовсю полыхало, с треском пожирая старые брёвна. Серёга Немой, прибежавший первым, пытался выбить дверь, но крыльцо рухнуло, и его отбросило горящей головешкой. Он сидел на земле, прижимая к груди обожжённую руку, и выл не то от боли, не то от ужаса.
Когда примчались пожарные из райцентра, от дома остались лишь дымящиеся головешки да почерневшая печная труба, сиротливо торчащая посреди пепелища.
Под разборами завалов нашли обгоревшее тело. Опознали его по золотому зубу, который блеснул среди чёрных углей. Это был Колька Беспалый.
А вот тела учительницы не нашли вовсе. Совсем. Как сквозь землю провалилась. Исчезла.
Мужики, которые ещё вчера ночью пили с Колькой, ходили мрачнее тучи. Кто-то шептался про расплату, кто-то матерился и крестился. Серёга Немой запил горькую и, говорят, всё бормотал сквозь пьяные слёзы: «Прости, Света, прости, дуру…»
Варвара Клушина первое время ходила сама не своя, боялась из дома выходить. Ей всё чудилось, что учительница появится на пороге и спросит своих курочек обратно. Но курочки были целы, неслись исправно, и Варвара постепенно успокоилась. Тем более что нашлась новая тема для сплетен: пропажа учительницы-ведьмы и жуткая смерть Кольки Беспалого.
Часть третья. Десять лет спустя
Прошло десять лет. Залесье обветшало ещё больше. Молодёжь разъехалась, старики повымирали. Дом на отшибе, где случился пожар, так и стоял чёрным скелетом, поросший бурьяном и иван-чаем. Местные обходили его стороной, а ребятня боялась туда лазить — поговаривали, что по ночам там бродит тень женщины с распущенными волосами и ищет что-то в пепле.
Тамара Соболева так и не вышла замуж. Пироги свои пекла по воскресеньям, но в праздники уже не ходила ни к кому. Варвара Клушина постарела, язык её не убавился, но говорила она теперь тише и всё больше про то, что «чует сердце, неспроста всё это было».
Глеб Клушин спился и умер год назад. Серёга Немой так и жил с обожжённой рукой, которая плохо сгибалась, и сторонился людей. Любка и Нинка давно уехали в город и не напоминали о себе.
В тот августовский вечер, когда небо снова обложило тяжёлыми тучами, а ветер погнал по пыльной дороге сухие листья, в Залесье приехала машина. Дорогая иномарка, каких тут отродясь не видывали. Машина остановилась напротив пепелища. Из неё вышла женщина. Строгий светлый костюм, тёмные очки, короткая стрижка. Она постояла, глядя на заросли иван-чая, потом сняла очки.
Варвара Клушина, вышедшая на крыльцо, чтобы закрыть кур на ночь, так и замерла с ковшом в руке. Женщина обернулась, и Варвара увидела её лицо.
— Мать честная… — прошептала она, хватаясь за сердце.
Женщина улыбнулась ей издалека — спокойно и чуть печально. Потом открыла багажник, достала небольшой куст с комом земли, завёрнутым в мешковину. Это была молодая вишня. Она зашла на пепелище, нашла место, где, видимо, раньше был сад, присела на корточки и ловко, по-хозяйски, посадила деревце в чёрную, жирную землю.
Закончив, она выпрямилась, отряхнула руки и снова посмотрела на Варвару. Взгляд её был открытым и добрым. Никакой тени, никакого страха. Просто женщина, которая посадила дерево.
Варвара хотела закричать, позвать кого-то, но ноги приросли к земле, а язык онемел. Женщина села в машину, мотор мягко заурчал, и автомобиль исчез в клубах пыли.
Утром Варвара, трясущаяся и бледная, прибежала к Тамаре.
— Там! Я видела! — затараторила она. — Верка! Учительница! Приезжала! Вишенку посадила! Живая!
Тамара выслушала её, не перебивая. Потом тяжело вздохнула и перекрестилась на икону в красном углу.
— Может, и не Верка это вовсе была, Варь, — тихо сказала она. — Может, Светка? Которая Колькина жена? Они ж с Веркой, говорят, похожи были… Только Светка худая да битая была, а эта… красивая. Как та, из огня.
— Да какая Светка?! Светка померла! — всплеснула руками Сорока.
— Душа, Варя, не помирает, — ответила Тамара. — Душа она своё отстрадает и дальше идёт. Может, через Верку ту, учительницу, она и пришла за Колькой. А теперь, значит, простила. Вишню посадила. На память.
Больше Веру Михайловну в Залесье никто не видел. Но вишня, посаженная на пепелище, прижилась. На следующую весну она зацвела так буйно, как не цвели и старые деревья. А к осени дала такие крупные, сладкие ягоды, что слава о них пошла по всей округе. Ребятишки из Залесья, превозмогая страх, бегали туда лакомиться. И никто их не гнал, и ничего плохого с ними не случалось. А старики, глядя на ту вишню, говорили: «Вишь, как оно бывает. И зло оборачивается добром, если срок пришёл. Кто ж его знает, как там наверху решают…»
Варвара Клушина до самой смерти своей ходила к той вишне каждую осень, собирала ягоды и варила из них варенье. Оно получалось таким душистым и вкусным, что пальчики оближешь. И каждый раз, закатывая банку, она крестилась уже правильно и шептала: «Упокой, Господи, душу рабы твоей Светланы, и прости нам, грешным, осуждение наше…»
Но женщину в светлом костюме, посадившую дерево, она больше никогда не упоминала. Будто и не было той встречи. Или была, да вся вышла. Как сон, как видение, как капля дождя, упавшая в пепел давно потухшего пожара.http://Часть первая. Сорока и её добыча В захолустном посёлке Залесье, притулившемся на краю светящейся болотистой низины, люди жили слухами — дышали ими, как воздухом. Слухи здесь были гуще парного молока и липче паутины в неубранном углу. И главной паучихой, конечно, слыла Варвара Клушина, которую за глаза — да и в глаза тоже — величали Сорокой. Язык у неё был подвешен на совесть: врала она складно и с чувством, отчего любая сплетня обрастала такими плотоядными подробностями, что диву давались даже видавшие виды залесьинские старухи. Жертвой её нового «расследования» стала Вера Михайловна Рожнова — учительница литературы, появившаяся в посёлке пять лет назад. Тихая, статная, с глазами цвета тёмного мёда и косой, уложенной короной вокруг головы. Поселилась она в покосившемся домишке на отшибе, у самого спуска к реке Чернухе, и быстро привела его в божеский вид. Сад у Веры Михайловны цвёл так, что соседи завидовали: яблони гнулись от налитых плодов, вишня — крупная, сладкая, тёмно-бордовая — просилась в рот, а цветы, какие ни глянь, росли невиданные: махровые пионы величиной с тарелку и розы, что не вымерзали даже в лютые зимы. — Это ж надо! — всплёскивала руками Сорока, стоя у покосившегося штакетника собственного огорода, где колорадский жук пожирал картофельную ботву с завидным аппетитом. — Я свою грядочку полю, поливаю, а у ней всё само растёт! И не видно никогда, чтоб она с тяпкой возилась! Не иначе, тут дело нечисто. Варвара поджимала тонкие губы и крестилась мелко, быстро и, как подмечал её муж Глеб, совершенно не в то место. Мужики в Залесье тоже обсуждали учительницу. Обсуждали с особым, слюнявым интересом. Но Вера Михайловна была неприступна. Местный механизатор Степан Хомяков, мужик видный и при деньгах, как-то подкатил к ней с предложением «чайку попить», так она на него так глянула, что он потом неделю икал и матерился. Приезжего инженера из города, что курировал строительство новой фермы, и вовсе турнула со словами: «Мне в ваших повадках скучно, как в букваре для первого класса». Инженер уехал в тот же день, бросив все дела. — Ведьма! — вынес вердикт местный люд. — Не иначе, бес ей помогает. И в церковь, заметьте, ни ногой! На что их собственный батюшка, отец Николай, человек добрый и несколько простодушный, лишь вздыхал: «Души вы очерствелые. Не в церковь ходить надобно, а по совести жить. А Вера Михайловна — женщина глубоко верующая, только молится она не на людях, а в тиши, как и положено». Но разве ж это аргумент для Сороки и ей подобных? Развязка наступила в конце августа, когда небо над Залесьем обложило тяжёлыми, свинцовыми тучами и пахло в воздухе не просто дождём, а близкой бедой. Вера Михайловна постучала в калитку Клушиных ближе к вечеру. Варвара как раз вытряхивала половик на крыльце. — Здравствуй, Варвара, — тихо сказала учительница. — Дело у меня к тебе. Сорока насторожилась, но любопытство пересилило. — Случилось что? — Уезжаю я, Варвара, — Вера Михайловна говорила ровно, но в голосе её чувствовалась такая усталость, будто она мешки с песком таскала. — Помощь твоя нужна. Курочек моих жалко бросать. Несушки отличные, породистые. Возьми их. Не за деньги, просто так. Дорого мне, что они пропадут. У Сороки аж глаза маслом заволокло от такой халявы. Она тут же представила, как будет продавать яйца на рынке, и на лице её расплылась сладкая, фальшивая улыбка. — Ой, Вера Михайловна, да как же так? А куда ж ты? Насовсем? — Насовсем, — коротко ответила учительница. — Ну, коли насовсем… — засуетилась Варвара. — Я мигом, мигом курятник освобожу! Уже через час клетка с курами перекочевала к Клушиным. Варвара, пересчитывая пеструшек, никак не могла унять дрожи в руках — от жадности. А когда учительница ушла, она тут же побежала к подруге, Тамаре Соболевой, делиться и новостью, и подозрениями. — Ты представляешь, уезжает! Совсем! А с чего бы это? Видать, прижало что-то. Может, наворожила чего, а теперь боится, что откат пойдёт? Тамара, дородная женщина с вечно красным лицом и недобрым прищуром, пекла пироги. Слушала она Варвару, кивала, но думала о своём. — Варь, а ты слышала? — перебила она подругу на полуслове. — Колька-то Беспалый вернулся. Сорока аж присела. Колька Беспалый, родной брат местного горлопана и пьяницы Серёги Беспалого (прозванного Немым за привычку орать больше, чем говорить), отсидел семь лет за убийство жены, Светки. История была страшная и тёмная. Светка, тихая, худая девушка из детдома, терпела Колькины побои года три. А в тот роковой вечер собрала узелок и решила уйти. Колька догнал её у калитки, избил до полусмерти, а потом, как утверждало следствие, добил. Светка умерла в больнице, не приходя в сознание. Кольку осудили, но дали на удивление мало — адвокат нарисовал картину идеальной жертвы: мол, сама довела мужика, стерва, ревность замучила, да ещё и уйти собралась, позор на всю деревню. И Светке заступиться было некому — сирота. — Вернулся, значит, — протянула Варвара. — А Тамар, ты ж… ты ж вроде как с ним того… до свадьбы его? Тамара помрачнела лицом, отвернулась к печи. — Было дело, — глухо сказала она. — Дура была. — Ну, так может, теперь слюбится? — заискивающе заглянула в глаза подруге Сорока. — Мужик он видный, опять же, соскучился, поди, по бабьей ласке… Тамара резко обернулась. Взгляд у неё был тяжёлый, колючий. — Я ему написала один раз, Варь. В зону. Написала, что между нами всё. Что его любовь я вместе со Светкой похоронила. Помню, как она в гробу лежала — вся синяя, малая… Не хочу я его. И ты мне про него больше не говори. Поняла? Сорока попятилась к двери, бормоча извинения. Настроение было испорчено: хотела обрадовать подругу, а нарвалась на грубость. Часть вторая. Мужской клуб и ночная гостья А в доме у Серёги Немого тем временем шёл пир горой. Кольку встречали как героя, вернувшегося с войны. Стол ломился от дешёвой закуски: солёные огурцы, квашеная капуста, варёная картошка, щедро политая подсолнечным маслом, и горбушка чёрного хлеба. Водка лилась рекой, самогон — тоже. Мужики захмелели быстро. Кто-то привёл двух разбитных девок из соседней деревни — Любку и Нинку, — и разговоры плавно перетекли в привычное русло: бабы, тёща, работа, снова бабы. Колька, осунувшийся, с нервным бегающим взглядом, но всё ещё плечистый и опасный, сидел во главе стола, криво ухмылялся и пил больше всех. — А что, мужики, — вдруг подал голос Глеб Клушин, муж Сороки, уже изрядно набравшийся. — А про училку-то нашу, про Верку, слышали? Ведьма чистая. Вон, мой Хомяков Степка к ней ходил — выгнала. Инженер городской — выгнала. И всё у ней растёт, и сама, глянь, не стареет. Чертовщина! — Красивая, говоришь? — Колькин взгляд заинтересованно блеснул. — Да не то слово! — встрял в разговор пьяный механизатор Хомяков, забыв уже, как его самого турнули. — Фигура — во! Глаза — во! Но стерва — страшенная. Колька откинулся на спинку стула, обвёл компанию мутным взором и усмехнулся: — А слабо мне её сюда привести? Прямо сейчас? На слабо? Мужики загалдели. Кто-то кричал, что не пойдёт она, кто-то, наоборот, подначивал. — Спорим, приведу? — Колька встал, пошатываясь. — А если не приведу, то я с вами ящик водки. А если приведу… то она со мной останется, поняли? В моей постели. Хохот стоял дикий. Колька, прихватив для подстраховки Любку и Нинку, вышел в ночь. Тьма стояла непроглядная, хоть глаз выколи. Луна спряталась за тучи, и только редкие огоньки в окнах домов указывали дорогу. Дойдя до калитки учительницы, Колька жестом отослал баб в сторону. Те спрятались за кустами сирени, хихикая. В доме было темно. Колька постучал. Сначала тихо, потом громче. Наконец в окне мелькнул слабый свет, скрипнула дверь. На пороге стояла женщина. В длинной светлой рубахе, с распущенными волосами, падающими на плечи тяжёлой волной. В руке она держала свечу. Пламя освещало её лицо снизу, делая черты резкими, почти скульптурными. — Чего тебе? — голос её был спокоен, но в нём чувствовалась сталь. Колька хотел ляпнуть что-то развязное, но слова застряли в горле. От взгляда этих тёмных глаз ему вдруг стало зябко, хотя ночь была тёплая. Он сглотнул. — Ну, это… гуляем мы. Мужики. Пойдём с нами, а? Чего одна-то маяться? — Я не маюсь, — ответила женщина. — Иди своей дорогой. Она попыталась закрыть дверь, но Колька, движимый не столько похотью, сколько злым азартом спора, выставил ногу. — Погоди, красавица. Чего такая неласковая? Или боишься меня? — Тебя? — в её голосе послышалась лёгкая усмешка. — Нет. Не боюсь. Неожиданно для самого себя Колька шагнул через порог. Женщина посторонилась, пропуская его в тёмные сени, а затем и в дом. В комнате было чисто и пахло травами. На столе горела всё та же одинокая свеча. — Садись, — кивнула она на лавку. Колька сел, чувствуя себя неуютно, словно провинившийся школьник. Женщина стояла напротив, в тени, и он никак не мог разглядеть её лица как следует. В голове шумело от выпитого, но страх, липкий и холодный, пробивался сквозь хмель. — Свет хоть зажги, — буркнул он, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Зачем? — тихо спросила она. — Тебе и так всё видно. — Ни хрена не видно! — огрызнулся он. — Видно, Коля, всё видно, — повторила она, и в голосе её послышалось что-то такое, от чего у Кольки кровь застыла в жилах. — Вижу я тебя насквозь. Вижу твою злость, твою трусость… и твой грех. Она шагнула к столу, и пламя свечи осветило её лицо. Колька вгляделся и похолодел. Что-то неуловимо знакомое было в этих глазах, в этом развороте головы. Он мотнул башкой, прогоняя наваждение. — Ты чего несёшь? — прохрипел он. — Помнишь Свету? — спросила она, глядя ему прямо в душу. — Помнишь, как она просила тебя не бить? Как кричала? Как кровь из уха у неё пошла? — Заткнись! — Колька вскочил. — Ты откуда знаешь? — А я там была, — тихо сказала женщина. И провела рукой по воздуху. Кольке показалось, что комната поплыла, свечной огонёк разросся в огромное пламя, и в этом пламени он увидел её. Светку. Худую, испуганную, с разбитым лицом. Она тянула к нему руки и плакала. — Не-е-ет! — заорал Колька, зажмурившись. — Наваждение! Ведьма! Он открыл глаза. Перед ним снова стояла учительница. И тут она сделала то, от чего у него подкосились ноги. Она медленно, не спеша, скинула с плеч рубаху. В свете свечи Колька увидел её тело. Идеальное, гладкое тело молодой женщины. Ни единого шрама. Ни единой родинки. — Где? — прошептал он, глядя на живот, где у Светки был безобразный шрам после аппендицита. — Где шрам? — А не было у меня никакого шрама, Коля, — голос женщины изменился, стал тоньше, выше. — Это у Светки был. А я — не Светка. Я — та, кто пришёл за тобой. Кольку прорвало. Дикая, животная ярость, смешанная с ужасом, выплеснулась наружу. Он выхватил из-за пояса заточку, которую носил с собой по привычке, и бросился на женщину. — Убью, гадина! Но она лишь выставила вперёд ладонь. И Колька налетел на невидимую, упругую стену. Его отбросило назад, он ударился спиной о косяк и сполз на пол. Заточка выпала из ослабевшей руки. — Тссс… — женщина приложила палец к губам. — Не шуми. Ты же хотел любви? Пойдём. Она протянула ему руку. Колька, дрожащий, мокрый от пота, как мышь, не мог оторвать взгляда от её пальцев. И, повинуясь чужой воле, вложил в них свою ладонь. Она повела его в другую комнату, и дверь за ними затворилась. Любка и Нинка, продрогнув в кустах и не дождавшись Кольку ни через час, ни через два, плюнули и ушли обратно к Серёге. Там они рассказали, что Колька зашёл к училке и не вышел. — Ай да Колька! — заржали мужики. — Охомутал ведьму! Молодец! Серёга Немой довольно скалил щербатые зубы и наливал всем ещё. Утро наступило серое и ветреное. Первым, кто заметил неладное, был Глеб Клушин, вышедший по нужде. От дома учительницы, что стоял на отшибе, к небу поднимался столб чёрного, жирного дыма. — Пожар! — заорал он не своим голосом. — Горим! Посёлок всполошился. Народ бежал к дому Веры Михайловны с вёдрами и баграми, но пламя уже вовсю полыхало, с треском пожирая старые брёвна. Серёга Немой, прибежавший первым, пытался выбить дверь, но крыльцо рухнуло, и его отбросило горящей головешкой. Он сидел на земле, прижимая к груди обожжённую руку, и выл не то от боли, не то от ужаса. Когда примчались пожарные из райцентра, от дома остались лишь дымящиеся головешки да почерневшая печная труба, сиротливо торчащая посреди пепелища. Под разборами завалов нашли обгоревшее тело. Опознали его по золотому зубу, который блеснул среди чёрных углей. Это был Колька Беспалый. А вот тела учительницы не нашли вовсе. Совсем. Как сквозь землю провалилась. Исчезла. Мужики, которые ещё вчера ночью пили с Колькой, ходили мрачнее тучи. Кто-то шептался про расплату, кто-то матерился и крестился. Серёга Немой запил горькую и, говорят, всё бормотал сквозь пьяные слёзы: «Прости, Света, прости, дуру…» Варвара Клушина первое время ходила сама не своя, боялась из дома выходить. Ей всё чудилось, что учительница появится на пороге и спросит своих курочек обратно. Но курочки были целы, неслись исправно, и Варвара постепенно успокоилась. Тем более что нашлась новая тема для сплетен: пропажа учительницы-ведьмы и жуткая смерть Кольки Беспалого. Часть третья. Десять лет спустя Прошло десять лет. Залесье обветшало ещё больше. Молодёжь разъехалась, старики повымирали. Дом на отшибе, где случился пожар, так и стоял чёрным скелетом, поросший бурьяном и иван-чаем. Местные обходили его стороной, а ребятня боялась туда лазить — поговаривали, что по ночам там бродит тень женщины с распущенными волосами и ищет что-то в пепле. Тамара Соболева так и не вышла замуж. Пироги свои пекла по воскресеньям, но в праздники уже не ходила ни к кому. Варвара Клушина постарела, язык её не убавился, но говорила она теперь тише и всё больше про то, что «чует сердце, неспроста всё это было». Глеб Клушин спился и умер год назад. Серёга Немой так и жил с обожжённой рукой, которая плохо сгибалась, и сторонился людей. Любка и Нинка давно уехали в город и не напоминали о себе. В тот августовский вечер, когда небо снова обложило тяжёлыми тучами, а ветер погнал по пыльной дороге сухие листья, в Залесье приехала машина. Дорогая иномарка, каких тут отродясь не видывали. Машина остановилась напротив пепелища. Из неё вышла женщина. Строгий светлый костюм, тёмные очки, короткая стрижка. Она постояла, глядя на заросли иван-чая, потом сняла очки. Варвара Клушина, вышедшая на крыльцо, чтобы закрыть кур на ночь, так и замерла с ковшом в руке. Женщина обернулась, и Варвара увидела её лицо. — Мать честная… — прошептала она, хватаясь за сердце. Женщина улыбнулась ей издалека — спокойно и чуть печально. Потом открыла багажник, достала небольшой куст с комом земли, завёрнутым в мешковину. Это была молодая вишня. Она зашла на пепелище, нашла место, где, видимо, раньше был сад, присела на корточки и ловко, по-хозяйски, посадила деревце в чёрную, жирную землю. Закончив, она выпрямилась, отряхнула руки и снова посмотрела на Варвару. Взгляд её был открытым и добрым. Никакой тени, никакого страха. Просто женщина, которая посадила дерево. Варвара хотела закричать, позвать кого-то, но ноги приросли к земле, а язык онемел. Женщина села в машину, мотор мягко заурчал, и автомобиль исчез в клубах пыли. Утром Варвара, трясущаяся и бледная, прибежала к Тамаре. — Там! Я видела! — затараторила она. — Верка! Учительница! Приезжала! Вишенку посадила! Живая! Тамара выслушала её, не перебивая. Потом тяжело вздохнула и перекрестилась на икону в красном углу. — Может, и не Верка это вовсе была, Варь, — тихо сказала она. — Может, Светка? Которая Колькина жена? Они ж с Веркой, говорят, похожи были… Только Светка худая да битая была, а эта… красивая. Как та, из огня. — Да какая Светка?! Светка померла! — всплеснула руками Сорока. — Душа, Варя, не помирает, — ответила Тамара. — Душа она своё отстрадает и дальше идёт. Может, через Верку ту, учительницу, она и пришла за Колькой. А теперь, значит, простила. Вишню посадила. На память. Больше Веру Михайловну в Залесье никто не видел. Но вишня, посаженная на пепелище, прижилась. На следующую весну она зацвела так буйно, как не цвели и старые деревья. А к осени дала такие крупные, сладкие ягоды, что слава о них пошла по всей округе. Ребятишки из Залесья, превозмогая страх, бегали туда лакомиться. И никто их не гнал, и ничего плохого с ними не случалось. А старики, глядя на ту вишню, говорили: «Вишь, как оно бывает. И зло оборачивается добром, если срок пришёл. Кто ж его знает, как там наверху решают…» Варвара Клушина до самой смерти своей ходила к той вишне каждую осень, собирала ягоды и варила из них варенье. Оно получалось таким душистым и вкусным, что пальчики оближешь. И каждый раз, закатывая банку, она крестилась уже правильно и шептала: «Упокой, Господи, душу рабы твоей Светланы, и прости нам, грешным, осуждение наше…» Но женщину в светлом костюме, посадившую дерево, она больше никогда не упоминала. Будто и не было той встречи. Или была, да вся вышла. Как сон, как видение, как капля дождя, упавшая в пепел давно потухшего пожара.
