Кривые ноги» и хитрый дедовский урок любви
La calice a été vérifiée et, bien sûr, avec le bois de chauffage, il s’est avéré que c’était de la pierre précieuse. Il est vrai que, sans aucun doute, Vasilisa Ivanova n’a pas réussi à le faire. Mais, Akouline Savelevna, est en train de se rendre à ce moment-là, ce qui est bel, de ne pas avoir de problèmes et de ne pas s’en sortir. свою ношу.
– Ишь ты, ядрёна вошь! – ils ont envoyé Akulina et son colonel, qui s’est rendu à l’extérieur, alors qu’il était sur le terrain. – Qu’est-ce que tu as besoin, словно за тобой сто чертей гонятся? Eh bien, qu’est-ce que nous avons compris? Que pensez-vous de cela ? Alors, расшиблась?
Одиннадцатилетняя Василиса, которую дома все звали просто Васёна, стояла, вцепившись в деревянную ручку калитки так, что побелели костяшки пальцев. Il s’agit d’un produit qui s’occupe de votre poste de travail et qui s’adresse à tous les utilisateurs. Tonkaya Rusaya Cosa, перевитая выцветшей ситцевой лентой, сиротливо лежала на спине, и кончик её дрожал вместе с плечами.
– Та-ам мальчишки… – выдохнула Васёна, сглатывая слёзы и размазывая их по щекам грязной ладошкой.
– Какие такие мальчишки? Qu’est-ce que je suis maintenant ? – je m’en suis rendu compte, avant le moment opportun, et j’ai posté ce qui était en danger.
– А Стёпка Корягин… – голос девочки сорвался на всхlip, и она снова судорожно втянула воздух. – Сказал, что у меня ноги, как у цапли, тощие да кривые… И все смеялись, а он ещё пальцем показывал… Вот так вот, – и она неуклюже попыталась изобразить, как именно показывал Стёпка, но руки не слушались, и жест вышел жалким.
L’akuline s’est retrouvée à la maison et s’est rendue à l’étranger, un couple. Сколько же в этом детском горе неподдельной муки! Alors que c’était juste pour le cristal, sur la peau des filles, il leur a fallu beaucoup de temps pour leur mère et leur famille. речной водой.
– Да брось ты, глупенькая! – запричитала мать, гладя Васёну по вздрагивающей спине широкой, натруженной ладонью. – Qu’est-ce que c’est que ça ? Стёпка? Да он же балбес известный на всю улицу! Il n’y a pas de prix, c’est de l’eau et du fondant, ce n’est pas un cadeau. Et toi, tu es là pour une fille, Rosa, des verres qui sont comme de la musique ! Alors, est-ce que je peux faire en sorte que les boulons que vous voulez utiliser ?
– Хо-ро-шень-кая… – сквозь рыдания выговорила Васёна, отстраняясь и вытирая нос тыльной стороной руки. – А сама тощая, да ещё и кривая… Вон у Ленки Грачёвой, так ноги, как у картинки, ровненькие…
– Pour que vos Lenks ne puissent pas vous dire, vous ne savez pas comment les faire, vous allez – et vous ne pouvez pas le faire ! – отмахнулась Акуlina, пытаясь шуткой развеять горе. Но Васёна не слушала. Alors qu’il s’agissait d’un trésor, il s’est avéré qu’il n’y avait aucun bâtiment dans lequel ils se trouvaient et qu’ils se trouvaient dans leur maison, словно хотела стать меньше, незаметнее.
Mais si tu avais un bébé, Matrёna Iliнична, сухая, прямая, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, но с глазами, не потерявшими ещё своей остроты и живости. Lorsque vous avez visité un bateau à voile, et beaucoup d’entre eux ont travaillé sur les polos.
– Чего сыр-бор развели? – строго спросила она, поджав тонкие губы. – Упала, что ли, опять? Сколько раз говорено: не носись как угорелая, ходи степенно, так нет же…
– Не упала я, бабушка, – глухо отозвалась Васёна, не поднимая головы. – Мальчишки дразнятся… Сказали, что я кривая…
– Кто сказал? Стёпка Корягин, поди? – Матрёна Ильинична хмыкнула и покачала головой. – А ты вынь да положь его слова в сердце? Да у этого сорванца самого руки-ноги, как у паука, в разные стороны растопырены. Иди-ка сюда, покажись.
Васёна нехотя спустила ноги с крыльца и вытянула их перед собой. Худые, чуть тронутые загаром, с острыми коленками, они и правда казались непомерно длинными для её тонкой фигурки, и платьице, давно ставшее коротким, только подчёркивало эту несуразность.
Бабка Матрёна прищурилась, оглядела внучку с ног до головы и неожиданно мягко улыбнулась, и морщины на её лице разгладились.
– Эх, ты, глупая! Да где ж они кривые-то? Прямые, как струнки! Это ж надо, какую обиду придумали. А худые – так ты в рост пошла, это у всех так. Вот погоди, нальёшься соком, как яблочко на ветке, ещё все парни заглядываться будут. А слёзы лить попусту – только глаза портить. На-ка вот, промокни глазоньки-то.
Она достала из кармана фартука чистый, накрахмаленный до хруста платок и протянула внучке. Васёна послушно вытерла мокрые щёки, но обида, как заноза, сидела глубоко. Она и сама всё видела: ноги у неё и правда были какие-то несуразные, слишком длинные для её платьица, из которого она давно выросла. Чувствовала она себя не яблочком наливным, а некрасивым, нахохлившимся воробышком.
Из-за угла дома, где была его мастерская, показался дед Макар Ильич, родной брат бабки Матрёны. Он жил с ними на подворье, и был он кряжистый, широкоплечий, с пышными седыми усами и неизменной фуражкой, надвинутой на лоб. Он как раз возился с калиткой, проверяя петли, и в руке у него был рубанок, от которого пахло свежим деревом.
– Подстрогать малость надо, – заключил он, проведя ладонью по шершавому дереву. – Рассохлась за лето.
На женские причитания и детские слёзы он, казалось, не обращал никакого внимания, занятый своим делом. Только усы его чуть дрогнули, когда Васёна всхлипнула особенно громко.
Акулина с Матрёной Ильиничной, убедившись, что Васёна успокоилась и перестала всхлипывать, ушли в дом, наказав ей и думать забыть про глупые Стёпкины слова.
Васёна осталась сидеть на крыльце. Она не плакала, но на душе было серо и пусто, как в пасмурный день. Солнце светило, а ей было зябко. Она смотрела на свои длинные ноги и думала, что вот, наверное, она самая некрасивая девочка на всей улице, и что Стёпка Корягин, конечно же, прав.
– Васёна! – раздался вдруг негромкий, но властный голос деда Макара. – Поди-ка сюда, малая.
Она вскочила и в два прыжка оказалась рядом с дедом. Она его очень любила. Дед был молчалив, но каждое его слово было весомым. Он мастерил игрушечные кораблики, чинил сломанные велосипеды и никогда не ругал за разбитые коленки или порванное платье. Если уж он звал, значит, было зачем.
– Слушай сюда, – начал дед Макар, строгая край калитки. Рубанок пел, выкидывая золотистые кудрявые стружки, и они падали к ногам Васёны, пахнущие смолой и солнцем. – Дело есть.
– Какое, деда? – Васёна насторожилась и вытерла нос.
– Ступай-ка ты на речку. Знаешь протоку, что за ивами, где омуток?
– Знаю.
– Во-от. Там, в кустах, над обрывчиком, присядь. Сиди тихо, как мышь под веником, и носа не кажи. Поняла?
– Поняла. А чего ждать-то? Долго?
– Как увидишь, что мальчишки на берег выходят – тогда и жди. А как они в воду полезут – затаись и сиди, не дыши. А уж потом я тебе знак подам. Ну, бегом.
Васёна, позабыв про свою недавнюю обиду, как ветер, помчалась к реке. В голове у неё билась одна мысль: «Дед Макар что-то придумал! Дед Макар за меня!»
Дед Макар не спеша приладил калитку на место, прикрутил петли потуже и, поправив фуражку, неторопливо вышел на улицу. Там, напротив, на лавочке у забора, собралась компания местных мальчишек. Был тут и Стёпка Корягин, сидевший на стареньком велосипеде, и Петька Морозов, и братья Гущины, Витька с Санькой.
– Эй, орлы! – зычно крикнул дед Макар, останавливаясь у калитки. – Чего прохлаждаетесь?
– А чё делать? – лениво отозвался Петька, болтая ногой в пыли.
– Как это чё? – дед изобразил на лице крайнее удивление и даже приподнял фуражку. – Али вы не слыхали? Вчерась на протоке, где коряги, такой налим гуляет! Руками бери! Я сам видал: лежат на дне, чёрные, усатые, и хвостами шевелят. Хотел наловить, да ноги мои старые – в воду лезть побоялся, ревматизм замучил. А вы бы, мальцы, самое то.
У мальчишек глаза загорелись охотничьим азартом. Налим! Да ещё руками! Это же удача!
– Дядь Макар, а правда? А где именно? – загалдели они, и Стёпка даже слез с велосипеда.
– За ивами, где омуток, – дед Макар махнул рукой в сторону реки. – Бегите скорее, пока не уплыли. А то вода скоро спадать начнёт, уйдут они на глубину.
Компания сорвалась с места. Стёпка нажал на педали, остальные припустили за ним бегом, поднимая пыль на просёлочной дороге.
Дед Макар хитро прищурился, погладил усы и не спеша, своей тяжёлой, но тихой походкой, двинулся к реке, обходя стороной, через огороды.
Васёна сидела в густых прибрежных ивняках, как велел дед. Сердце её колотилось где-то в горле. Сквозь просветы в листве она видела, как на берег высыпала ватага мальчишек. Они шумно скидывали штаны и рубахи, закатывали штанины до колен.
– Тут, говоришь, за корягами? – крикнул Петька, входя в воду и морщась от холода.
– Ага, давай там смотри! – отозвался Витька Гущин.
Они бродили по пояс в воде, шарили руками среди коряг, ныряли, но ничего, кроме тины да нескольких пескарей, не находили.
Вдруг из-за кустов раздался голос деда Макара:
– Ну что, рыбаки, есть улов?
– Не-а, дядь Макар! – разочарованно протянул Стёпка. – Нет никого!
– Эх вы! – дед покачал головой. – Видать, ушли всё же. Или распугали вы их своим гамом. Вылазьте, чего мёрзнуть-то.
Мальчишки, недовольные, гуськом побрели к берегу. Они вылезали из воды, поёживаясь на ветерке. Худые, мокрые ноги их, покрытые мурашками, блестели на солнце. И тут Васёна, затаив дыхание, разглядела их как следует. У Петьки Морозова ноги были и вовсе колесом, одно колено выпирало наружу больше другого. У Витьки Гущина они были кривоваты в щиколотках. А у Стёпки, обидчика её, были просто две палки, тонкие и бледные, никакой красоты.
– А теперь, Васёна, выходи, – услышала она шёпот деда за спиной.
Она раздвинула кусты и вышла на самый край обрывчика, глядя на мальчишек сверху вниз. Те как раз начали одеваться. Она не смеялась, но голос её звенел от распиравшей её радости:
– А у вас у самих-то ноги кривые! – выкрикнула она. – Вон у Петьки – как бумеранг! А Стёпка – цапля цаплей! И где же ваш налим? С такими-то кривыми ногами только лягушек в болоте ловить!
И, не дав им опомниться, она юркнула обратно в кусты и была такова. Мальчишки остолбенели. Петька непроизвольно посмотрел на свои ноги. Стёпка сжал кулаки, но бежать за ней в мокрых штанах по кустам было глупо, да и ноги гудели после ледяной воды.
Дед Макар, стоя за ивами, довольно крякнул и, не спеша, зашагал домой, другой дорогой.
Васёна примчалась домой раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с горящими глазами. От недавних слёз не осталось и следа.
– Бабушка! – закричала она с порога, влетая в горницу. – А я им! А они! А у них самих!
Матрёна Ильинична, месившая тесто на пироги, обернулась, вытирая руки о передник.
– Что ты мечешься, как угорелая? Расскажи толком.
И Васёна, захлёбываясь от восторга, выпалила всю историю про налимов, про засаду, и про то, как она ловко отплатила обидчикам.
Бабка Матрёна слушала молча, лицо её оставалось непроницаемым. Когда внучка убежала на улицу, она вышла в сени и кликнула деда.
– Макар, присядь-ка, – строго сказала она.
Дед Макар, уже догадываясь, в чём дело, снял фуражку, сел на лавку и виновато, но с хитринкой в глазах, развёл руками.
– Садись уж, шутник, – вздохнула бабка. – Макар, ну сколько можно? Мы старшую внучку замуж выдали, у нас правнуки подрастают, а ты всё как мальчишка: подначки, хитрости, целый спектакль устроил. Разве так можно? Учить надо добром, а не насмешкой на насмешку.
Дед Макар посерьёзнел. Он посмотрел на жену долгим, тёплым взглядом.
– А ты что же, мать, хотела, чтобы она весь вечер проревела, нос в подушку? – спросил он негромко. – Вы её пожалели, погладили, а она всё равно в себя прийти не могла. Обида-то, она не на словах, она внутри сидит, гложет. А я ей силу дал. Не кривые ноги, а силу. Показал, что не она одна такая, и что обидчику можно ответить. Не злом, а правдой, да ещё и с улыбкой. Она сейчас вон как заяц по двору скачет – радая. И запомнит она этот урок на всю жизнь: что из любой беды выход есть, и что мы за неё горой.
Матрёна Ильинична слушала, и лицо её смягчалось. Она покачала головой.
– Ох, Макар, Макар… Всё-то ты по-своему перевернёшь. Играешь ты, как с малыми ребятами, и правда.
– А что в этом плохого? – дед снова хитро улыбнулся в усы. – Играть-то оно и есть самое главное в жизни. Кто играть разучился, тот и жить разучился.
– Ой, батюшки, – спохватилась бабка. – Да у меня ж тесто подходит! Заболталась я с тобой, старый проказник! – и она заспешила в дом.
…Прошло много лет. Васёна давно уже стала Василисой Макаровной, матерью двоих детей. Она уехала из родной деревни в большой город, получила образование, работала архитектором. Ноги её, когда-то казавшиеся ей такими несуразными, теперь носили её по белу свету – по стройкам, по командировкам, по заграничным выставкам. Она давно уже знала, что ноги у неё прямые и ладные, да и фигура с годами обрела ту самую женственную стать, о которой когда-то говорила бабушка.
Но однажды, холодным осенним вечером, сидя в своей городской квартире с чашкой чая, она вдруг ясно, до дрожи, увидела перед собой не чертёжные столы и мониторы, а другое: залитое солнцем крыльцо, золотистые стружки под ногами деда Макара, бабушкины накрахмаленные платки, и себя – маленькую, остроносую, с солёными от слёз губами. И этот нехитрый дедов спектакль на берегу реки всплыл в памяти с удивительной отчётливостью.
Она поняла вдруг, что все эти годы, во всех своих сложных проектах, в отношениях с людьми, в воспитании собственных детей, она неосознанно следовала тому уроку, который дал ей тогда старый дед Макар со своим рубанком. Он научил её не застревать в обиде, а искать выход, смотреть на ситуацию с другой стороны, видеть смешное в страшном и уметь постоять за себя не кулаками, а словом и взглядом. Он научил её силе, которая прячется за улыбкой.
Васёна достала с полки старый альбом с фотографиями. Вот они все: мама Акулина с вечно озабоченным, но любящим лицом, бабушка Матрёна – строгая, но справедливая хранительница дома, и дед Макар – с фуражкой набекрень и озорным огоньком в глазах.
Деревянный дом на краю деревни давно продали. Но в памяти он стоял нетленный – с тёплой печкой, пахнущей яблоками и пирогами, с мамиными руками, заплетающими косу, с бабушкиными причитаниями, с дедовскими хитрыми подмигиваниями.
И все те слова, что казались когда-то такими важными – «кривые ноги», «тощая», «цапля» – они рассыпались в прах перед этим вечным, негасимым теплом. Потому что всё проходит: обиды, ссоры, детские горести. А остаётся только одно – тот самый деревянный дом на зелёном пригорке, который навсегда становится для тебя самым лучшим местом на земле. Местом, где тебя всегда пожалеют, придумают хитрость, чтобы развеселить, и где знают, что никакие ноги, руки и прочие глупости не имеют ровным счётом никакого значения. Имеет значение только любовь.
