Глухая Падь: трое детей, метель и человек хуже зверя
Стужа навалилась на урочище Безымянка внезапно и хищно, словно стая оголодавших росомах. Декабрь в этих краях, зажатых между горбатыми хребтами Седого Кряжа, никогда не отличался мягкостью, но в тот год зима, казалось, задалась целью стереть с лица земли последние следы человеческого присутствия. Вековые ели гнулись под напором ледяного крошева, а ветер выл в печных трубах так протяжно и горестно, будто оплакивал каждую живую душу, рискнувшую остаться в этой промёрзшей глухомани.
Еремей Северьянович Туров, мужчина шестидесяти трёх лет с лицом, иссечённым морщинами, словно карта старого русла реки, этой буре был почти рад. Она заглушала мысли. Он сидел у жарко натопленной печи, перебирал пальцами шерсть огромного угольно-чёрного волкодава по кличке Буран и слушал, как гудит огонь. В этом гуле растворялись крики из прошлого — те самые, что привели его сюда пятнадцать лет назад из шумного областного центра Осинска в забытую богом сторожку на кордоне «Глухая Падь».
Еремей давно отвык от человеческой речи. Его собеседником был лес, а верным оруженосцем — Буран. Пёс, больше похожий на матёрого волка, лежал у порога, положив тяжёлую башку на лапы, и изредка подрагивал во сне. Тишину нарушало только шипение сырых сосновых поленьев да далёкие раскаты грома — странного, зимнего, предвещающего ещё большую бурю.
И вдруг сквозь эту стену воя и треска ставен пробился звук, заставивший Бурана вскочить на ноги с глухим, утробным рыком. Звук нелепый, чужеродный, невозможный здесь, в самом сердце метели. Три глухих удара в дверь. Не стук кости по дереву — так стучат только люди.
Еремей медленно, не делая резких движений, снял со стены старую, но ухоженную двустволку. Заряжена картечью. Пальцы сами легли на холодный металл.
— Тихо, Буран, — прошептал он, и огромный пёс замер, но шерсть на его загривке встала дыбом, а жёлтые глаза превратились в две узкие щели, устремлённые на входную, обитую войлоком дверь.
Еремей откинул тяжёлый кованый крюк. Дверь распахнулась не от его усилий, а от напора ветра, впустив в тепло избы облако колючего снега и фигуру, которая была больше похожа на ледяное изваяние, чем на живое существо. Женщина. В лохмотьях, покрытых коркой наста, она стояла, пошатываясь, и прижимала к груди бесформенный свёрток. За подол её пальто, перемазанного глиной и кровью, цеплялись две пары крошечных, посиневших от холода рук. Мальчик и девочка.
— Ради Христа… — голос женщины был тише скрипа снега под валенком. — Там… младенец. Умирает.
Еремей хотел задать вопрос, хотел выставить их прочь — незваные гости в тайге приносят только беду, — но взгляд упал на свёрток. Из груды тряпья не доносилось ни звука. Только слабое, едва уловимое парение дыхания над крошечным личиком. Лесник, пересилив себя, опустил ружьё к ноге и рванул женщину за шиворот в избу. Дети, спотыкаясь о порог, ввалились следом, а Буран, рыкнув, отошёл к печи, уступая место, но не сводя с пришельцев настороженного взгляда.
— Быстро к огню, — рявкнул Еремей голосом, не терпящим возражений. — Раздевайтесь. Сырость к смерти вернее пули.
Женщину, как выяснилось позже, звали Марьяной. Старшего мальчика — Тимофеем, ему было на вид лет двенадцать, худой, но с упрямым, совсем не детским взглядом. Младшую девочку — Ульяной, пухлые щёки которой сейчас были белее мела. А свёрток — это был Павлуша, трёх месяцев от роду. Когда Еремей помог Марьяне распеленать младенца у печи, у него перехватило дыхание. Ребёнок был горячим, как печной кирпич, и синим в уголках губ. Ледяная стена, которую Еремей выстраивал вокруг своей души долгие годы после гибели собственного сына на пожаре в Осинске, дала тонкую, почти неслышную трещину.
— Врёшь ведь, — тихо сказал лесник, не глядя на женщину. — Не заблудились вы. От кого бежите, Марьяна?
Женщина вздрогнула, прижимая к себе очнувшегося и захныкавшего Тимофея. Она опустила глаза, и в их зелёной глубине плескался не просто страх, а ужас загнанного в угол зверя.
— От беды бежим, Северьяныч. От человека хуже зверя. Фамилия ему Рыжов. Степан Ильич Рыжов. Слыхали про заповедник «Седые Мхи»? Так он там не зверя охраняет, а яд в землю льёт. Химотходы со всего Осинска сюда свозят, в старые шахты сливают. А кто увидит — тех в расход. Мой покойный муж, Григорий, учёным был, пробы брал, хотел в Москву сигнал подать. Не успел. Машина с обрыва в реку Студёную… случайно. А у меня флешка осталась. Одна-единственная.
Еремей молчал. В печке громко треснуло полено, выбросив сноп искр. Буран поднял голову и тихо, жалобно заскулил, глядя на младенца.
— Малышу худо, — перебил её лесник, не желая пока вникать в чужие грехи. — Жар у него огневой. Таблеток у меня отродясь не водилось. Я вам не доктор.
Марьяна в отчаянии заломила руки, Тимофей испуганно сжал кулачки, а Ульяна заплакала в голос. Этот плач больно резанул Еремея по сердцу, пробуждая воспоминания о другом плаче, который он не смог унять пятнадцать лет назад. Тогда он, городской инженер, оказался бессилен перед огнём. Здесь, в тайге, он хозяин. Здесь он знает то, чего не знают в городе.
— Тихо! — гаркнул он так, что Буран подпрыгнул на месте. — Не реветь. Есть средство. Только идти далеко, и вернуться могу не скоро. Вы пока тут сидите, к двери не подходить. Буран вас не тронет, если я прикажу. Понял, зверюга?
Волкодав два раза стукнул хвостом по полу, словно кивая.
Еремей оделся в тулуп, нахлобучил шапку-ушанку и взял не ружьё, а топор и фонарь. Ночь была чернее сажи, буря рвала небо в клочья. Идти нужно было к Чёртовой Пазухе — глубокому, никогда не замерзающему болоту с горячими ключами, где на стволах вековых берёз рос целебный гриб чага, а под снегом пряталась кора тальника. Путь в один конец даже в хорошую погоду занимал часа два. В такую пургу — вечность.
Он шёл, проваливаясь по пояс в снег, обходя бурелом, чувствуя, как мороз железными клещами сжимает лёгкие. Он вспоминал лицо сына Алёши, его смех. Вспоминал, как хоронил жену через год после пожара — та не вынесла горя и угасла от скоротечной чахотки. Тогда Еремей продал квартиру, купил умирающую деревеньку Глухари и ушёл в лес, чтобы никогда не возвращаться. А теперь эта чужая женщина с тремя чужими детьми разбередила старую рану, и она кровоточила не болью, а странным, забытым чувством нужности.
Вернулся он под утро, когда сквозь рваные тучи проглянуло мутное, белое солнце. Тулуп стоял колом, борода обледенела, пальцы не гнулись. Он бросил на стол ворох коры и несколько чёрных наростов чаги. Не говоря ни слова, растопил снег в котелке и стал варить горькое, пахнущее дёгтем и землёй варево. Марьяна сидела, баюкая Павлушу, который уже даже не плакал, а только хрипел.
Еремей взял младенца на руки. Руки его, привыкшие держать топор и ружьё, были огромными и шершавыми, но движения оказались на удивление нежными. Он смачивал тряпицу в отваре и по капле вливал жидкость в посиневшие губы ребёнка. Тимофей и Ульяна, забыв про страх, подошли ближе и смотрели на лесника, как на колдуна.
— Ну, давай, малец, борись, — шептал Еремей, и в его глазах, заросших кустистыми бровями, стояли слёзы. — Тайга слабых не жалует, но ты держись.
Прошёл час, другой. Буря за окном начала стихать, словно тоже прислушивалась к дыханию младенца. И когда Павлуша вдруг громко, требовательно чихнул и зашёлся не хриплым, а звонким, здоровым криком, Марьяна рухнула на колени прямо на грязный пол.
— Жить будет, — выдохнул Еремей, передавая ребёнка матери. — Крепкий пацан.
До полудня они спали вповалку у печи. Марьяна — на лавке, дети — на полушубке, а Еремей сидел у двери с ружьём на коленях и смотрел на этот островок жизни посреди своей мёртвой избы. Буран, сменив гнев на милость, лежал рядом с Ульяной, и девочка во сне запустила пальцы в его густую шерсть.
Но тишина длилась недолго. Ближе к сумеркам, когда Еремей вышел набрать дров, чуткое ухо лесника уловило сквозь звон зимней стужи далёкий, комариный писк. Снегоходы. Шли с востока, от тракта на Осинск. Еремей влетел в избу и захлопнул дверь на засов.
— Подъём! Живо! — он говорил шёпотом, но этот шёпот был страшнее крика. — Нашли, гады. Марьяна, хватай малого. Буран, к ноге.