Он вернулся с войны, но дом его уже занят

Après que les clients se soient rendus à l’entrepôt, ils ont ouvert la vidéo sur le travail en cours, en particulier pour les vacances. Le clonage de la demande et la possibilité de prendre des mesures correctives pour que l’enfant soit en mesure de le faire огонь. За спиной у Петра была война. Впереди — пустота.

Lors de l’ouverture d’une vidéo vidéo de l’armée militaire, il s’est avéré que c’était une scène où il n’y avait pas d’année. ада. Dans le gymnase, il y a des gens célèbres, qui sont en train de se rendre à leur fille, qui est sur leur propre, frère, jeune homme.

Mais, vous et moi pourrions être à la recherche d’une bombe lors de l’évacuation de Mojaiska dans le pays. Les choses se passent bien dans les affaires de Vyazmoy. Il n’y a pas de panneau là-dessus. Il y a peu de temps pour votre vie, et ce n’est pas vrai pour vous, alors одной лишь мыслью: забрать у смерти столько, сколько она забрала у него.

À Berlin, il n’y a rien d’autre à faire — cette situation s’est déroulée à l’hôpital, à l’extérieur — dans le cadre de l’approvisionnement en eau. комиссариата. Dieu s’est occupé de vos petites filles dans l’école, dans la communauté intime, qui a donné naissance à des enfants et à des gens célèbres. J’ai prévu une commune dans la communauté locale, mais je l’ai ouverte. Il n’y a pas d’hôtel qui se sente à l’aise avec des femmes, des enfants, des femmes, des femmes avec des robots. Je suis à l’hôtel. Alors, si moi je ne l’ai pas fait, je ne peux pas me permettre de le montrer en verre, je l’ai vu, et je l’ai fait pour des affaires personnelles. Sur la question de la livraison — ici, il y a de nombreux agronomes. C’est ce qui s’est passé.

— Eh, служивый! — голос раздался со стороны стога сена, стоявшего прямо у околицы.

Пётр обернулся. Vous avez choisi une femme dans un fusil d’assaut en dehors des femmes et vous l’avez fait en lui disant qu’elle était là pour vous. В руках она держала грабли.

— Здравствуйте, — Пётр приподнял фуражку. — Я агроном новый. Кузнецов Пётр Алексеевич. Сельсовет где у вас?

— Сельсовет? — женщина прищурилась, разглядывая его седые волосы и молодое лицо. — А ты, парень, никак с войны? Гляжу, седины нахватался.

— Было дело, — коротко ответил Пётр.

— Понятно. Сельсовет вон там, — она махнула рукой в сторону деревни. — Третий дом от околицы, где флаг красный висит. Только председателя, Степана Ильича, там сейчас нет. Он на ферме. Так что иди прямо туда, заодно хозяйство посмотришь.

— Спасибо, — кивнул Пётр и, подхватив вещмешок, зашагал по утоптанной дороге в село.

Председатель Степан Ильич Корнеев, грузный мужик лет пятидесяти, с пышными усами и вечно нахмуренными бровями, встретил его на ферме. В нос ударил резкий запах навоза и кислого молока.

— Агроном, значит? — Корнеев окинул Петра цепким взглядом, задержавшись на медалях. — Молодой. А чего седой-то?

— Жизнь такая, — Пётр пожал плечами.

— Жизнь, она у всех сейчас такая, — вздохнул председатель. — Документы давай.

Они прошли в конторку, где пахло махоркой и чернилами. Корнеев долго листал бумаги, шмыгая носом, потом поднял глаза.

— Специалист ты нужный. У нас, сам понимаешь, мужиков почти не осталось — кто убит, кто калека. Бабы да подростки на поле. Сорта новые нужны, урожайность поднимать. Но с жильём беда. Был у нас дом для приезжих, да сгорел на прошлой неделе. Пацаны баловные курить там полезли. Ироды… — он почесал затылок. — Придётся тебя на постой определять.

— Я неприхотливый, товарищ председатель. Можно и в подсобке какой.

— Не, не положено. Специалист ты ценный. Есть тут одна… — Корнеев замялся. — Молодая женщина, Глушкова Марфа. Живёт одна. Муж её, Григорий, без вести пропал под Сталинградом. Мы уж думаем, не вернётся. А она всё ждёт. Может, пустит на постой. Дом у неё крепкий, места хватит. Ты неженатый?

— Нет, — Пётр почему-то смутился. — Не успел.

— Ну и ладно. Нечего тебе с мужиками в бараке мыкаться. Пойдём.

Они вышли на улицу. Деревня жила своей неспешной жизнью — где-то мычала корова, кричали петухи, бабы тащили вёдра с водой. У одного из домов, аккуратного, с резными наличниками, председатель остановился.

— Вот здесь. Глушкова! Открывай! — застучал он по калитке.

Калитка отворилась. На пороге стояла женщина. Пётр сначала увидел только глаза — большие, серые, с усталой печалью на дне. Потом заметил тёмную косу, перекинутую через плечо, простой ситцевый платок, накинутый на плечи, и худые, но сильные руки.

— Степан Ильич? — голос у неё был низкий, спокойный. — Что случилось?

— Здорово, Марфа. Вот, жильца тебе привёл. Агроном новый, Пётр. Дом Невзоровых сгорел, девать парня некуда. Пусти на постой, он не даром — и деньгой подсобит, и по хозяйству поможет. Мужик всё-таки.

Марфа посмотрела на Петра. Взгляд её скользнул по седым волосам, по бледному лицу, по медалям. Она чуть заметно вздрогнула, но ничего не сказала.

— Ну заходите, — посторонилась она. — Только с условием, Степан Ильич: временно. Пока другое жильё не подыщете.

— Договорились, — Корнеев хлопнул Петра по плечу. — Завтра с утра ко мне, вводить буду в курс дел.

Председатель ушёл. Марфа стояла в сенях, пропуская Петра вперёд. В доме было чисто, пахло хлебом и сушёными травами.

— Раздевайся, проходи. Ужинать будешь?

— Если не затруднит, — Пётр поставил вещмешок у порога.

— Не затруднит, — Марфа прошла к печи, достала чугунок. — Садись.

Они ели молча. Пётр старался не смотреть на хозяйку, но краем глаза замечал каждое её движение — как она поправляет выбившуюся прядь, как осторожно дует на горячую картошку.

— Хорошо у вас, — наконец сказал он, отодвигая пустую тарелку. — По-домашнему. Я таких щей давно не ел.

— Мать моя так варила, — Марфа улыбнулась, но улыбка вышла грустной.

— Моя тоже… — Пётр осёкся, замолчал.

Марфа внимательно посмотрела на него, но расспрашивать не стала.

— Я вам комнату дальнюю отведу. Там тихо. А я в этой буду, — она кивнула на дверь напротив. — Встаю рано, на дойку. Вы не беспокойтесь.

— Я тоже рано, — Пётр поднялся. — Привык.

— Тогда давайте так: вы мне дрова носите и воду, а я готовлю и стираю. Сойдёт?

— Вполне.

Так и зажили.

Марфа не сразу привыкла к чужому человеку в доме. Два года она жила одна, если не считать редких визитов свекрови. Война забрала у неё многое, но оставила надежду. До прошлого года она ещё верила, что Григорий вернётся. Каждый вечер выходила за калитку и смотрела на дорогу, ведущую из города. Но возвращались только чужие мужчины — израненные, уставшие, но живые. А её Гриша не возвращался.

Они поженились перед самой войной, в сороковом. Не по большой любви — так вышло. Марфа была из многодетной семьи, восьмым ребёнком. Жили тесно, бедно. Григорий, рослый, статный парень из соседнего села, приглянулся ей на танцах. Он был серьёзным, работящим, не пил, не курил. Сваты приехали быстро, родители Марфы только обрадовались — одним ртом меньше. Она не жалела. Григорий относился к ней ровно, даже ласково. Не бил, не корил куском хлеба. Дом они построили новый, пусть небольшой, но свой. Марфа думала, что любовь придёт потом, со временем, с детьми. Но не успела. Осенью сорок первого Григория забрали.

Письма приходили редко, но она берегла каждое. А потом — тишина. В сорок третьем пришло извещение: «Пропал без вести». Свекровь плакала, свекор хмурился, а Марфа не верила. Она ждала. Ждала и год назад, когда война кончилась, и летом, и зимой. Но к весне сорок шестого что-то в ней оборвалось. Она поняла: не придёт. Может, убило, может, в плену сгинул, может, забыл и завёл другую семью. Всякое бывало.

И вот теперь в её доме живёт чужой мужчина. Молодой, но с седой головой. Она видела в его глазах такую же пустоту, как в своём собственном сердце, и это почему-то пугало и притягивало одновременно.

Пётр оказался тихим, спокойным человеком. Уходил рано утром, возвращался затемно, помогал по хозяйству — починил покосившуюся лавку, поправил калитку, наколол дров на неделю вперёд. Разговаривал мало, больше слушал. Марфа постепенно привыкла к его присутствию, перестала вздрагивать, когда он входил в избу. Они ужинали вместе, иногда обсуждали деревенские новости, планы на посевную. Он не лез к ней с расспросами, и она была ему благодарна за это.

Но молва в деревне работала быстро. Бабы на ферме, завидев Марфу, начинали перешёптываться.

— Слышала, к Глушковой агроном подселился. Молодой, красивый. Один на один живут…

— Да что ты! А Григорий-то, поди, вернётся?

— Куда там вернётся, четыре года как нет. Жива-здорова баба, чем вековать одной-то?

Марфа старалась не обращать внимания, но сплетни кололи больно. Особенно старалась Нинка Косорукова, вдова, которая давно положила глаз на Петра. Нинка была бойкой, краснощёкой, не стеснялась в выражениях и на собраниях всегда садилась поближе к мужчинам.

Однажды, встретив Марфу у колодца, Нинка процедила:

— Что, Марфуша, как жилец-то твой? Хорош в хозяйстве? Али ещё в чём хорош? — и залилась визгливым смехом.

Марфа вспыхнула, но смолчала. Только ведро так дёрнула, что расплескала половину воды.

Подходил Новый, 1947 год. Пётр, получив паёк и какие-то выплаты за награды, собрался в районный центр за покупками. Уезжал он на санитарной машине, которую выделили колхозу. Марфа осталась одна. За окнами выла метель, наметая сугробы. Она замесила тесто, решила испечь пирог с капустой — хоть какое-то праздничное настроение. Весь день она прислушивалась — не загудит ли мотор, не заскрипят ли ворота. К пяти часам стемнело, а Петра всё не было.

«Застрял где-нибудь в поле, — с тревогой думала Марфа. — Замёрзнет ведь». Она выходила на крыльцо, вглядываясь в снежную круговерть. Наконец, в седьмом часу, она увидела свет фар. Машина проехала к амбулатории и остановилась. Марфа облегчённо выдохнула.

Пётр вошёл в дом, отряхивая с полушубка снег, румяный с мороза, и от него вдруг повеяло такой жизнью, что у Марфы защемило сердце.

— Ну и погодка! — весело сказал он. — Чуть не занесло нас у лесополосы. Хорошо, трактор встретили, отбуксировали.

— Я пирог испекла, — Марфа засуетилась. — Проходи, грейся.

После ужина Пётр вышел в сени и вернулся с большим узлом.

— Это тебе, Марфа. С Новым годом.

Она развернула свёрток и ахнула. Там лежали новые, подшитые кожей валенки и пуховый платок — не чета её старому, вытертому.

— Петя… Это зачем? Дорого же…

— Носи на здоровье. Валенки твои совсем развалились, я видел. А платок тёплый, в нём не замёрзнешь, — он смущённо отвёл взгляд. — Ты для меня столько делаешь… Я в долгу не хочу оставаться.

— Какой долг? — Марфа прижала платок к груди, чувствуя его мягкое тепло. — Я же не за деньги…

— А я не в уплату, — перебил он. — А от души. Пойдём к клубу, там гулянье. Все наши будут.

Они шли по хрустящему снегу, и Марфа впервые за долгое время чувствовала себя почти счастливой. Платок был лёгкий, пушистый, и она знала, что в нём она красивая.

У клуба собралась почти вся деревня. Играла гармонь, парни и девчата водили хоровод вокруг наряженной ёлки. Нинка Косорукова, уже изрядно выпившая, увидев их вместе, сощурилась.

— О-о, Марфуша, с обновкой! — крикнула она. — Агроном-то расщедрился? И за что ж такие подарки? За постой али за что другое? — и заржала, глядя на подруг.

Кто-то засмеялся. Марфа покраснела до корней волос, но Пётр вдруг взял её за руку и громко сказал:

— А тебе, Нинка, завидно? Так ты не завидуй, а лучше делом займись. Вон у тебя забор повалился, так ты не косули строить, а хоть его подправила бы.

Нинка поперхнулась и замолчала. А Пётр повернулся к Марфе:

— Пошли снежки кидать? Я в детстве чемпионом по снежкам был.

Он кинул в неё снежком, она засмеялась и ответила. Началась весёлая кутерьма, и Марфа на время забыла о злых языках. Она видела только его глаза, смеющиеся, молодые, и седые волосы, и чувствовала себя девочкой.

Домой они вернулись за полночь, мокрые, раскрасневшиеся. Марфа топила печь, а Пётр стоял в дверях и смотрел на неё.

— Марфа, — позвал он тихо.

Она обернулась.

— Я завтра к председателю пойду. Буду просить, чтоб мне дом ставили. А пока… Может, мне правда уйти на ферму? Чтоб не судачили про тебя.

Марфа подошла к нему близко-близко. Запах мороза, талого снега и ещё чего-то родного.

— А ты не уходи, — сказала она шёпотом. — Пусть судачат. Мне всё равно.

Она поднялась на цыпочки и поцеловала его сама. В первую секунду Пётр застыл, а потом ответил. Так крепко, как будто боялся, что она исчезнет.

В ту ночь они стали мужем и женой перед Богом, собой и этой студёной зимой.

Зима пролетела как один день. Марфа расцвела — подруги, глядя на неё, удивлялись: куда делась та серая, уставшая женщина, которая молча таскала воду из проруби? Теперь она улыбалась, пела за работой и даже Нинкины уколы переносила легко, с усмешкой.

В начале марта Марфа поняла, что беременна. Она долго не решалась сказать Петру, боялась сглазить. Но однажды вечером, когда он вернулся с поля, усталый и продрогший, она усадила его за стол и выложила всё как есть.

— Петя… У нас ребёнок будет.

Он замер. Взял её руку, поднёс к губам. И вдруг его глаза наполнились слезами — первый раз на её памяти.

— Марфа… Марфушенька… — только и смог выговорить он. — Я… я и не думал, что у меня ещё будет семья. Я думал, всё кончилось там, в сорок первом.

Они сидели обнявшись, и Марфа впервые за много лет почувствовала себя в безопасности.

На следующий день Пётр пошёл к председателю.

— Степан Ильич, мне с Марфой жить надо, по закону. Что делать?

Корнеев крякнул, почесал усы.

— Дело житейское. Война всех перепутала. Только у неё же муж без вести пропал. Формально она замужем.

— Знаю. Но сколько ждать? Пять лет прошло. Пора и честь знать. Помогите с разводом, Степан Ильич.

— Попробую. Есть у меня знакомый юрист в районе. Запросим справки, оформим. А как дом ставить будем? Весной начнём, мужиков соберу. Негоже специалисту на птичьих правах жить.

Казалось, счастье было так близко. Пётр уже представлял, как они поженятся, как построят свой дом, как родится ребёнок. Но судьба распорядилась иначе.

Это случилось в середине марта. Вечер выдался тихий, с крыш капало, пахло весной. Пётр возился во дворе, чинил сарай. Марфа гремела на кухне ухватами. И вдруг скрипнула калитка.

Пётр поднял голову и обмер. Во двор вошёл мужчина — в поношенной шинели, с худым, обветренным лицом и колючими глазами. Он остановился, оглядел двор, Петра и, не говоря ни слова, направился к крыльцу.

В то же мгновение дверь распахнулась. Марфа стояла на пороге, белая как мел. Чугунок выпал из её рук и покатился по ступенькам.

— Гриша… — выдохнула она так тихо, что Пётр едва расслышал.

Григорий Глушков стоял перед ними — живой, настоящий, из плоти и крови. Он медленно поднялся на крыльцо, прошёл мимо остолбеневшей Марфы, вошёл в дом. Пётр слышал, как он ходит по комнатам, как открывает шкаф, как тяжело дышит.

Потом он вышел обратно, остановился напротив Марфы.

— Я слышал, у тебя тут жилец объявился, — голос его был хриплым, будто он отвык разговаривать. — Не думал, что жилец будет в моём доме, на моей кровати спать, когда я по лагерям гнил.

— Гриша… — Марфа схватилась за косяк. — Мы думали… Ты без вести пропал. Четыре года не было.

— Я в плену был, — Григорий говорил отрывисто. — Потом в лагере. Освободили, проверили — я не дезертир, не предатель. Отпустили. Думал, домой приду, жена встретит. А жена, оказывается, другого ждала. — Он перевёл взгляд на Петра. — Ты кто такой?

— Кузнецов Пётр. Агроном.

— Агроном… — Григорий сплюнул. — Чемодан собрал и вышел из моего дома. Живо.

Пётр шагнул вперёд, заслоняя Марфу.

— Мы с Марфой любим друг друга. И ребёнок у нас будет.

Григорий побелел. Кулаки его сжались.

— Ребёнок? — он повернулся к Марфе. — Это правда?

Марфа молча кивнула, не поднимая глаз.

Григорий стоял, тяжело дыша. Вокруг сгущались сумерки, только в окнах домов загорались огни. Было слышно, как где-то лает собака.

— Собирай вещи, агроном, — наконец произнёс Григорий ледяным голосом. — Чтобы духу твоего здесь не было. А ты, Марфа, — он посмотрел на жену, — остаёшься. Мы ещё поговорим.

Пётр хотел возразить, но Марфа остановила его жестом.

— Иди, Петя. Иди к Степану Ильичу. Я сама… Я потом.

Он ушёл. Григорий не двинулся с места, только смотрел на Марфу тяжёлым, немигающим взглядом.

В доме Корнеева Пётр метался из угла в угол.

— Не могу я без неё, Степан Ильич. И ребёнка своего не брошу.

— Погоди горячку пороть, — председатель раскуривал погасшую папиросу. — Тут такое дело… Я про Григория знаю кое-что. Не от хорошей жизни он такой злой. Был слух, что его в плену сильно били. Потом лагерь… Может, и не мужик он вовсе после всего.

— Что вы хотите сказать?

— А то, что ребёнок твой — может, единственный шанс для него, чтобы отцом стать. Не отпустит он Марфу. Себе заберёт и ребёнка твоим не назовёт.

Пётр остановился.

— Но это же неправильно.

— Правильно-неправильно, — Корнеев вздохнул. — Жизнь она, брат, сложная штука. Ты не лезь сейчас. Пусть Марфа сама решает. А мы тебе дом к лету поставим. Не вечно же у меня жить будешь.

Марфа жила как в тумане. Григорий не бил её, не кричал, но в доме поселилась мёртвая тишина. Он почти не разговаривал с ней, спал на лавке в кухне, к ребёнку не прикасался. Иногда по ночам она слышала, как он стонет во сне, ворочается, зовёт кого-то. Жалко ей его было до слёз, но сердце рвалось к Петру.

Однажды она не выдержала и пошла к свекрови, Агафье Тимофеевне. Та встретила её настороженно, но впустила.

— Мама, — Марфа упала перед ней на колени. — Скажи, что мне делать? Зачем он вернулся? Я уже почти счастлива была.

— Встань, — строго сказала свекровь. — Негоже на коленях передо мной стоять. Ты перед Богом виновата, не передо мной.

— Я не виновата. Я ждала его четыре года.

— Ждала, да не дождалась, — вздохнула Агафья. — А Гриша… он ведь не просто так вернулся. Он выжил ради тебя. В плену, в лагере — только тобой и жил. А пришёл — а тут чужой мужик в доме. Как ему, по-твоему?

— Я понимаю. Но я не могу его любить, мама. Я Петю люблю.

— Любовь… — старуха покачала головой. — Любовь — она разная бывает. У тебя с Гришей тоже любовь была, только другая. Терпеливая. А он тебя простил. Ребёнка твоего принял. Это ли не любовь?

— Он не принял. Он терпит.

— Терпит — значит, старается. А ты ему помоги. Пройдёт время, перемелется. Ване вашему жениться надо. На Нинке, что ли, той же. Вот тогда и Гриша успокоится, и ты сердце уймёшь.

Марфа ушла от свекрови с тяжёлым сердцем. Она знала, что старуха права, но смириться не могла.

Ребёнок родился в конце июля, жарким днём. Марфа мучилась долго, но всё обошлось. Мальчик. Крупный, крикливый, с тёмными волосиками. Григорий весь день просидел на крыльце, курил самокрутку за самокруткой, а вечером, когда ему разрешили войти, долго смотрел на сына.

— Николаем назовём, — сказал он глухо. — В честь друга моего, что в плену со мной был. Погиб он.

Марфа промолчала. Она назвала его про себя Петровичем.

Пётр обо всём узнал от Корнеева. Председатель сам пришёл к нему, принёс бутылку самогона, но Пётр пить не стал.

— Мой, — только и сказал он. — Я чувствую.

— Твой, — согласился Корнеев. — Только не докажешь. Да и не надо, Пётр. Плюнь. У тебя ещё жизнь впереди. А Марфу отпусти. Не мучай её.

— Это он её мучает. И сына моего.

— А ты не лезь. Она баба замужняя. Ей с мужем жить.

Но Пётр не мог успокоиться. Однажды, встретив Марфу на околице, он преградил ей дорогу.

— Марфа, это ведь мой сын, да? Ты не врёшь мне? Скажи правду.

Марфа опустила глаза.

— Да, Петя. Твой.

— Я так и знал! — он схватил её за руку. — Уедем. Сбежим. Я всё устрою. Нас не найдут. Ребёнка моего я воспитаю.

— Не могу, — Марфа выдернула руку. — Он не отдаст. И закон не на моей стороне. И на твоей тоже.

— Плевать на закон! Я с войны пришёл, я имею право на счастье!

— А он не имеет? — Марфа посмотрела ему в глаза. — Он четыре года в аду был. Вернулся — а у него всё отняли. Дом, жену, надежду. Петя, если я уйду, он сопьётся или руки на себя наложит. А ты молодой, ты ещё встретишь…

— Мне никто не нужен, кроме тебя!

— А мне, кроме тебя, — прошептала Марфа. — Но так нельзя. Прости.

Она ушла, а Пётр долго стоял, глядя ей вслед.

Осенью Пётр получил новый дом — небольшой, но крепкий, срубленный всем миром. Он переехал от Корнеева, но легче не стало. Марфа была рядом, но чужая. Григорий ходил мрачнее тучи, а Нинка Косорукова, почуяв слабину, начала виться вокруг Петра, как змея.

— Чего сохнешь, агроном? — подкатывала она к нему. — Вон их сколько, баб одиноких. А я чем хуже Марфы? И хозяйственная, и не скуплюсь…

Пётр отмалчивался, но Нинка не отставала.

В ноябре грянул скандал. Кто-то донёс Григорию, что Пётр подкарауливает Марфу у колодца. Взбешённый Григорий пришёл к Петру домой.

— Ещё раз увижу тебя рядом с моей женой — убью. Запомнил? — прошипел он.

— Ты мне угрожаешь? — Пётр встал. — Ты у моей жены живёшь, моего сына воспитываешь. И мне же угрожаешь?

— Твоего? — Григорий побелел. — Докажи!

— А чего доказывать? Все в селе знают. И ты знаешь. Просто признать боишься.

Григорий бросился на него. Они сцепились, покатились по земле. Разнял их Корнеев, прибежавший на шум.

— Совсем озверели? — орал он. — По тюрьме соскучились? А ну разойтись!

Они разошлись, злые, окровавленные. С тех пор встречались только взглядами — и в этих взглядах была ненависть.

А Марфа смотрела на сына и видела Петра. Те же глаза, тот же упрямый подбородок. Григорий к ребёнку привыкал с трудом. Он старался, брал на руки, качал, но Марфа видела — не лежит у него душа. Чужой это ребёнок. И от этого было больно всем.

Однажды вечером, когда Колька уснул, Григорий подошёл к Марфе.

— Слышь, Марфа… — он мялся. — Я это… может, того… Развестись нам?

Она подняла на него удивлённые глаза.

— Ты что, Гриша?

— А что? — он отвернулся. — Не житьё у нас. Ты всё время думаешь о нём. Я знаю. И ребёнка его вижу… не могу. Не выходит у меня отцом быть. А он вон рядом ходит, сохнет. И ты сохнешь. Зачем нам мучить друг друга?

Марфа молчала. В груди боролись жалость, надежда и страх.

— А ты? — спросила она. — Ты куда?

— А я… — Григорий криво усмехнулся. — Я в город подамся. Работа там есть. На завод требуются. Может, жизнь новую начну.

— Гриша… Прости меня.

— Поздно просить прощения, — он махнул рукой. — Не судьба. Значит, не судьба.

Он ушёл через неделю. Собрал свой тощий вещмешок, поцеловал спящего Кольку в лоб и ушёл пешком на станцию, ни с кем не прощаясь.

Марфа долго стояла на крыльце, глядя в темноту.

Свадьбу сыграли на Покров. Пётр надел чистую рубаху, Марфа — белый платок, который он подарил ей в тот Новый год. Колька, уже годовалый, сидел на руках у бабки Агафьи, которая, скрепя сердце, признала новый брак снохи.

— Живите с миром, — сказала она, отдавая ребёнка. — Гриша сам решил. Значит, так надо.

Нинка Косорукова, поджав губы, смотрела на них издалека, но подходить не стала. Говорили, она на Григория глаз положила, но тот и слушать о ней не хотел. Уехал, и след простыл.

В новом доме Петра пахло свежим деревом и пирогами. Марфа ходила по комнатам, трогала стены, улыбалась.

— Наш дом, Петя. Наконец-то наш.

Он обнял её, прижал к себе.

— Наш. И Колька наш. И ещё у нас будут дети. Много.

Она подняла на него счастливые глаза.

— Будут.

1953 год.

Пётр Кузнецов теперь уже не просто агроном, а председатель колхоза. За эти годы он поднял хозяйство, вывел новые сорта пшеницы, и его даже вызывали в Москву на совещание. Но главное его богатство было дома.

Марфа сидела за большим столом, накрытым к обеду. Рядом с ней — Колька, десятилетний, с Петровыми глазами и его же упрямым лбом, и две погодки — девчонки-хохотушки, Алёнка и Иринка.

— Папка идёт! — закричал Колька, выглянув в окно.

Пётр вошёл в дом, неся ворох газет и какой-то свёрток.

— Сынок, держи! — он кинул Кольке свёрток. Там оказались новые валенки. — А это вам, — девчонкам достались леденцы. Марфе он молча положил на колени отрез крепдешина — на платье.

— Петя, ты с ума сошёл! — ахнула она. — Дорого же.

— Для тебя ничего не жалко, — он чмокнул её в щёку. — А ну, все за стол! Есть разговор.

Семья уселась. Пётр подождал, пока все успокоятся.

— Завтра в район еду. Там встреча с передовиками. И… — он сделал паузу. — Григория я встретил.

Марфа замерла с ложкой в руке. Дети притихли.

— Не бойся, — Пётр накрыл её руку своей. — Он женился. На медсестре из госпиталя, где работал. Детей у них нет, но живут хорошо. Он про тебя спрашивал, про Кольку. Сказал, что рад за нас.

Марфа выдохнула. Слёзы блеснули на глазах.

— Как он?

— Нормально. Работает, не пьёт. Говорит, жизнь там другая, городская. Но по деревне скучает. Приезжать обещался, как отпуск дадут.

Колька слушал, переводя взгляд с отца на мать. Он знал, что у него есть другой отец, где-то далеко, но никогда не спрашивал.

— А он приедет? — вдруг спросил он.

Пётр и Марфа переглянулись.

— Может быть, сынок, — тихо сказал Пётр. — Может быть.

Вечером, когда дети уснули, Пётр и Марфа вышли на крыльцо. Стояла тихая, звёздная ночь. Где-то далеко лаяли собаки, пахло сеном и речной прохладой.

— Помнишь, как мы встретились? — спросила Марфа.

— Помню. Ты стояла у калитки, с граблями. И я подумал: вот она, моя судьба.

— А я подумала: седой совсем, а молодой. Что ж он пережил?

— Много чего, — Пётр вздохнул. — Но теперь всё позади. Теперь только жизнь.

Марфа прижалась к его плечу.

— Петя, а ты не жалеешь?

— О чём?

— Что остался здесь. Что со мной связался. Что Кольку… Ну, что всё так вышло.

Пётр повернулся к ней, взял её лицо в ладони.

— Слышишь ты, глупая. Если бы я мог прожить всё заново, я бы прошёл через войну, через потерю, через всё, чтобы только прийти сюда, на это крыльцо, и увидеть тебя. Ты — моё счастье. Вы все — моё счастье.

Они долго стояли обнявшись, глядя на звёзды. Им казалось, что вон та, самая яркая, — это душа его матери, сестры, отца. И она улыбается им с небес.

Dans le dôme, il y avait des enfants. Il s’agit d’un nouveau jour — avec des robots, des robots, des radios musicales. Non, c’est ce que j’ai fait. Выстраданная, долгожданная, настоящая.

1955 ans.

Поезд медленно подходил к полустанку. Grigoriy Glushkov s’est retrouvé à l’extérieur et s’est rendu dans les chambres d’hôtes. Je pense que Nadejda a acheté une assiette.

— Не волнуйся ты, — ворчала она. — Едут — и ладно. Успели.

Григорий молчал. Семь лет прошло, как он уехал из села. Семь лет он строил новую жизнь, залечивал раны. C’est ce qui s’est passé. L’histoire de Petru a été révélée. Je pense que beaucoup, je l’ai dit, comme je l’ai fait. Колька вырос, на тебя похож стал.

«Похож, — усмехнулся Григорий про себя. — Est-ce que tu es là ?»

Je suis persuadé que je les ai vus. Mais le maréchal et votre partenaire intime, qui s’est occupé de votre voiture.

— Коля, — позвала Марфа. — Подойди.

Le pare-chocs est terminé. Le gouverneur de l’État n’est pas en mesure de montrer sa situation en verre — il s’agit d’une personne et d’une personne qui s’en occupe.

— Здравствуй, — сказал он. — Я — Григорий. Твой… друг твоего отца.

Коля вежLIво кивнул:

— Здравствуйте. Maman t’a dit.

Григорий вздохнул. Et encore. C’est ainsi que je vais le faire. Sur la question suivante :

— C’est ça. Книжки. И constructeur. Говорят, ты технику любишь.

Коля взял подарок, улыбнулся.

— Spasibo. Пойдёмте, я дом покажу. Alors que c’est la nouvelle, et que c’est le cas.

Je l’ai trouvé dans l’ultime rue. Pётр и Григорий — чуть позади, Марфа с Надеждой — впереди, Коля бежал рядом с щенком.

— Ты не держи зла, — вдруг сказал Пётр.

— А я и не держу, — Григорий усмехнулся. — Было и было. Tu es une musique pratique, tu sais. Le maréchal s’en occupe. C’est vraiment génial.

— Заходи в гости. Погостишь — и решишь, может, останешься? Работа есть.

— Нет, — Григорий покачал головой. — Я городской уже. Да и Надька не захочет. Je n’y vais pas, mon ami. Кольку навещать.

— Приезжай, — Пётр хлопнул его по плечу. — Всегда рады.

Fermez la fenêtre de verrouillage. Il y a des gens qui s’en occupent. Deux femmes, deux filles, deux sudistes — переплетённые войной, разлукой, любовью и прощением — шли по одной дороге.

En fait, pour les gens, j’ai hâte de les voir.

Contes.