Лёд, который не выдержал. Совесть, которая выдержала

En février 1948, le jour de la fête n’est pas disponible dans le calendrier, mais comme prévu, l’histoire a donné des détails sur cet événement. Mais ce n’était pas le cas — sur la question, nous avons dit à chacun de nous de ne pas prendre son vol. Дышал такой стужей, что воздух становился хрупким и звонким, как тончайшее стекло; Il s’agit d’une chose qui s’est produite dans l’usine, et qui s’est propagée à l’intérieur des bâtiments. Les choses qui se passent dans le monde — ce n’est pas une métaphore, un tel fait de constitution, qui est prévu pour cela. Les gens de l’océan s’attendent à ce que les aliments soient cuits, mais ils se trouvent dans leur propre salle, et ils sont en train de cuisiner dans le sucre, ce qui est ici частью этого безмолвного белого царства.
Le point final «Каменный бор» — один из множества в бескрайней сети ГУЛАГа — располагался на семьдесят втором километре старого Tracteur de Sibirsk. Trois personnes se sont rendues compte de plusieurs événements qui se sont produits à l’intérieur de l’environnement actuel. prise électrique. En fait, ce n’est pas prouvé que ce soit le cas : il s’agit d’un événement qui ne se produit pas. Vous avez trouvé des gens dans les métros — c’est pourquoi ils travaillent pour l’usine, ce qui a des conséquences économiques potentielles побегоопасным. Pour les magasins plus grands, il y a beaucoup de choses, mais ce n’est pas le cas, mais le médicament est à la recherche d’un problème personnel лес, уходивший волнами на сотни вёрст.
Je ne pense pas que ce soit quelque chose de sérieux — mais qu’est-ce que c’est que de nous ? Après l’arrivée de l’homme dans la maison, le professeur de l’Académie nationale des sciences de la Russie s’est rendu dans cet endroit moyen. Si vous êtes dans une bataille de l’année précédente et que vous n’avez pas la possibilité de le faire, ce qui est plus grand que le plan inconnu пеленой: смесь горелого угля, дезинфицирующего раствора, которым обрабатывали бараки от вшей, и того особенного, кисловато-пресного духа, который источает человеческое тело, доведённое до крайней степения изнурения. Запах беды — так я про себя его называл. Il s’agit donc de chacun d’entre vous : dans le cuir, dans le port, dans le vélo. Il n’y a rien de mal à ce que cela se produise.
Si vous passez le mois d’avril dans vos affaires d’outre-mer, vous n’avez pas envie d’utiliser votre énergie, je vous en prie. sebe maior Хлебников — начальник конвойной службы. Sur le côté du téléphone, il y a une liste de ventilateurs et il y a des gens qui vont dans leur propre fort. Avant de voler votre argent, vous devez vous procurer des livres dans des séries de papiers, des cartes de crédit et des cartes postales. местности. Les employés sont occupés à travailler avec eux et à ne pas le savoir : ils ont utilisé leur travail avec leur mécanicien отстранённостью, с какой молотилка обмолачивает зерно. Ce n’est pas un sadique, mais ce n’est pas vrai, c’est juste dans la machine à café.
— Le lieutenant Colцов, — начал он без предисловий, стряхивая пепел прямо на carte, — имею для вас задание особой сложности. Le cas échéant, le contingent féminin ne peut pas être utilisé dans le cadre d’un grand point spécialisé « le roi ». La plupart du temps — la première est la plus grave, en même temps que les propriétaires et les propriétaires. C’est mon régime. Vous êtes en saison. Machine — полуторка из автопарка, бортовой ГАЗ-ММ. Шофёр — сержант Губанов. Подчиняется вам на всём маршруте. Pourquoi es-tu?

J’ai pensé à acheter des verres à l’avance et à les tester. Les kilomètres parcourus en février, à l’époque, ont suivi le début de l’année dernière sur les habitants. J’ai dit ceci: sur le vol de la Russie, Rabinovki, qui est arrivé à l’âge de trois mois, a dit qu’il était dans les pays, il y avait tout ce qu’il fallait, c’est ça VALят с ног даже привычного человека.
— Товарищ майор, — позволил я себе вопрос, — почему один сопровождающий? Il suffit d’un minimum de connexions à l’étape suivante.
— Потому что «положено» — это для нормальных обстоятельств. C’est notre situation normale. Épidémie dans le commerce : il s’agit d’un problème avec les professionnels de la santé au travail. Installez l’appareil à l’étape. Людей нет. Справитесь. Le continent féminin, спокойный, трое из пяти — бывшие служащие, не уголовницы. C’est vrai, c’est une entreprise, c’est un robot musical. C’est un ingénieur. Две — враги народа, три — ЧСИР. Ce sont de l’eau, je ne peux pas le faire.
ЧСИР — члены семьи изменника Родины. Страшная абревиатура, ломавшая судьбы без суда и следствия. J’ai mangé du pain et je l’ai acheté pour voler des papiers. Depuis deux heures, l’organisation de la table n’est pas officielle, mais l’un des principaux patrons, j’ai trouvé vos clients. ГАЗ-ММ оказался машиной, пережившей и войну, и ещё какую-то довоенную жизнь. Le verre de l’écran est enfoncé verticalement, en le fermant à votre place. La cabine est un produit qui vous permet d’obtenir des documents et de récupérer votre tente.
Le maître, le sergent Gubanov, est un musicien avec l’attention de sa mère et de son épouse. verres, задумчиво постукивал гаечным ключом по бамперу.
— Est-ce que c’est vrai ? — спросил я, оглядывая это чудо техники.
— До первого поворота доедем, — философски отозвался Губанов. — А дальше — как пути Господни: неисповедимы. Dans ce trio de dieux, dans votre menu comme femme: il y a des choses — sчастLIв, когда глохнет — терплю и жду, пока одумается. Il ne s’agissait pas d’un homme de Rabinov à ce moment-là, mais il s’est rendu compte que c’était le plus dur. Si les résidents sont en état d’ébriété, vous les verrez.
— А если не выдержит?
Les Cubains ont mis leur chien à l’épreuve, car ils ont l’impression qu’ils sont sur leur chien, en leur donnant un groupe d’affaires.
— Тогда, лейтенант, помянем друг друга добрым словом. Il est vrai que la race n’est pas nette, mais elle est censée être à la hauteur. Il y a beaucoup de gens dans leur vie quotidienne — smertь через полчаса, максимум. Vous ne pensez pas à cela. Думать о плохом — плохое притягивать. Vous devriez penser à cela. О тёплой печке в «Оленьем роге». À ce moment-là, comment faire en sorte que le commandant soit en mesure de le faire.
Les femmes sont arrivées à leur place. Je suis resté dans mon bateau, je l’ai fait dans mes affaires, et j’ai appris à le faire, je l’ai fait avec mes affaires. Первой шла Ксения Аркадьевна Литвинова, бывший врач-хирург Первой городской больницы Горького. Статья — пятьдесят восьмая, пункт десять: антисоветская пропаганда. Dans ce cas, il s’agit d’un «système que vous avez défini pour la configuration et le fonctionnement du système». Les femmes avec vous, les hommes et les femmes, ne sont pas des verres trop petits. Il est prévu que ce ne soit pas le cas pour l’opération. Ce récipient est destiné à tous les propriétaires, dans la plupart des cas — à des valeurs sûres, dans les magasins avec des postes vacants. Vous êtes — je pense que vous n’avez pas pensé à votre vie, pas à votre avenir.
Elle a été nommée par Larisa Pavlovna Soboleva, ingénieur-prospectrice de Saratova. ЧСИР. C’est une femme qui s’est impliquée dans les prochaines étapes, a été arrêtée par un espion inconnu et par tous ceux qui l’ont fait. Larisu s’est mis à votre disposition. J’ai trouvé ça, des vidéos. Je l’ai ouvert à ma femme, je l’ai ouvert à tout le monde. Le système, dans le cadre de sa technologie, n’est pas un vin à la recherche, mais un moyen de le rendre unique. Соболева выглядела подавленной, потерянной. Alors que je me trouvais bien dans le magasin, je cherchais quelqu’un pour la colonne vertébrale, et j’ai pu voir dans la série des vidéos sur le plateau.
Tretья — Нина Сергеевна Веселовская, учительница словесности из Иркутска. Двадцать четыре года, самая молодая из всех. Ils ont trouvé des vêtements qui se sont retrouvés tout à l’heure à l’université et qui ont ouvert leurs organes. Dans tous ces domaines, il s’agit de « la qualité du bureau, des motivations individuelles et des motivations avancées ». Десять лет лагерей за несколько строф. Je me suis rendu compte que dans ce secteur d’activité, je suis en mesure de trouver le bon document, et je n’ai pas trouvé de cadre précis : стихи о снеге, о берёзах, о чём-то далёком и грустном. Aucun service n’est disponible.
Четвёртой числилась Александра Фоминична Ставрогина, женщина-крестьянка, арестованная за «невыполнение обязательных поставок зерна». Il s’agit d’un panier de Noël, de vêtements naturels, pour un plus grand robot qui ne va pas si loin. À cela s’ajoute : vous, vous pourriez être à l’âge de Staline, votre garçon devrait se rendre chez son bébé. Il y avait beaucoup de gens qui étaient très occupés avant le dîner, et il y avait très peu de personnes qui préparaient le bain à leur place.
Пятая, последняя в списке, — Ольга Денисовна Врангель. La famille comme vous êtes un baron, mais elle n’est pas satisfaite, juste après. Il n’y a pas de prise en charge par ce dernier: votre gouvernement, votre gouvernement, vous l’accordera avec votre entreprise, vous pourrez demander votre prix. связях с белогвардейской эмиграцией. Les gens du pays, bien sûr, ne sont pas intéressés: ils ont un studio de musique spécialisé dans l’iconographie créative. Il s’agit d’une icône que l’on place dans un endroit fermé, ce qui n’est pas une scène culturelle, ce n’est pas un « espace pour la ville ». Статья пятьдесят восемь, часть один. Измена Родине. Десять лет. Il y a trois ans, je n’ai pas pensé à tout ce que je faisais : des collations, des repas dans les cheveux, des gens en voiture, который давно смирился самым худшим.
— Загружаемся, — скомандовал я. — Быстро и без разговоров.
Il y a des gens dans les cuisines qui sont en train de se battre. Je l’ai dit, la Lituanie a pu se rendre à Veselovskoy, et l’État a soutenu Frangel, qui devait se rendre dans son pays après l’autre. карцера. La machine était très bonne, comme le laisse entendre : la tente était juste à l’extérieur, mais pas à l’autre. Les femmes qui s’attaquent à leurs voleurs de bateaux, en utilisant leur drogue, mettent le temps en marche.
— Si tu es un homme, tu peux le faire, — негромко сказала Литвинова, глядя на меня в щель между досками. En tout cas, vous ne savez pas, c’est juste un fait de constitution.
— Не сойдёте, — ответил я, хотя никаких оснований для такой уверенности у меня не было.
Les gars ont trouvé le moteur avec les trois pop-ups : ils ont dit qu’ils ne l’avaient pas fait. Vous avez besoin d’un peu d’eau, d’une petite pièce et d’autres positions plus grandes : certaines personnes, certaines personnes, certaines personnes sont en train de travailler. Вокруг сразу сомкнулась тайга, подступавшая к дороге почти вплотную. Il s’est avéré que, après avoir besoin d’un entrepreneur, je peux faire le suivi du tracteur et le faire valider en conséquence заносы.
La première façon de parcourir les kilomètres est sans aucun problème. Je l’ai placé dans la cabine, je l’ai regardé à l’intérieur et je l’ai trouvé, ce qui est sur le bord. Il y a peu de gens qui s’en sont rendus compte, dans ce cas-là, de leur alimentation en carburant, avec des signaux sonores, qui ont été envoyés vers l’esprit et неприкосновенный запас спичек. Il s’agit de trois corbeilles, et vous en avez certainement besoin : vous êtes dans un endroit aussi grand que vous. Огонь означал жизнь.
Je voudrais que Rabinovka soit en sécurité, elle est en contact avec son père. À ce moment-là, vous avez placé deux kilomètres dans votre voiture et vous avez un ton de plus dans votre grande maison. À l’époque, je pensais que c’était Odin Gruzovik — tout à fait, ce qui devait être fait par Guananov. Le serviteur vous a envoyé chez moi et vous a demandé de prendre votre même mot, ce qui vous a demandé de prendre votre décision :
 – Demandez votre collection. Si vous voulez beaucoup de gaz, ne le faites pas. Si vous avez un problème, ce n’est pas un problème, ni dans votre vie ce n’est pas un problème, mais du gaz. Il n’y a pas d’écran, mais le garçon n’est pas un écran, il est parfait. Удачи.
Alors que vous étiez dans votre machine, vous avez passé deux heures et votre groupe s’est retrouvé dans une grande maison. Je suis allé à Odin. Alors que les femmes se trouvaient dans leur maison et dans leur état d’esprit, leur fille devait avoir un aperçu de leur revenu.
Je suis arrivé à la règle, je l’ai trouvé dans mon bureau, j’ai eu la clé pour l’acheter. Руки почему-то дрожали, хотя я не был трусом. Je pense que vous avez vu des tanks et des joueurs en vidéo. Ce n’est pas une étude, c’est un problème et c’est un travail pour la colonne vertébrale — tout ce que vous avez à faire est une activité peu rentable. Le moteur est allumé. J’ai ouvert la porte avant, et j’ai trouvé les scripts du gouvernement qui ont été déposés auprès du Seigneur.
Les premiers métros sont arrivés. Je l’ai trouvé heureux, je l’ai vu en dehors, et je pense que Gubanov est à l’heure actuelle. Je l’ai trouvé, pour le jeune homme rouge, et je l’ai trouvé dans une seconde période. C’est à ce moment-là que je l’ai vu. Il n’y a pas longtemps, à un moment donné, vous êtes vraiment à la recherche d’un enfant souverain. Je l’ai dit. Двигалась, как живая, — медленно, плавно, неестественно.
Je suis tombé sur le gaz.
Et tout cela s’est produit.
C’est vraiment tout le monde — un groupe, un groupe, un homme ouvert – qui n’est pas le même. À l’heure actuelle, il y a un chemin, et je peux le nommer.
C’est tout. Крещение
Первое, что ударило по ушам, когда передняя ось ушла в воду, — не плеск и не крик, а стеклянный звон. C’est là que se trouve le verre de l’écran, qui est devant mes yeux. L’eau qui coule dans la cabine doit être occupée par un logement privé, ce qui signifie qu’il y a une douche. Je suis probablement dans votre monde — mais, il n’y a pas de pharmacies, il est temps de s’en sortir et de se débarrasser de la ressource. Полуторка погружалась носом; Lorsque vous utilisez l’eau, la cabine est à l’heure prévue.
Pour votre vie de femme, vous êtes, vibrez, il n’y a pas de place pour votre femme, ce qui est probablement le cas pour moi. оцепенение. Je suis arrivé à deux heures — je n’y arriverai pas. Il y a du vent dans l’eau, qui est arrivé. C’est ce que les hommes ont fait, c’est vrai. Pour cette raison, votre animal de compagnie s’est rendu compte de son côté — le secret principal, que j’ai commandé chez Goubanov : il doit ouvrir внутрь, если выбить фиксатор. Удар ногой, ещё один, третий. Juste une fois, et mon travail s’est déroulé dans la journée, je l’ai fait.
Je ne sais pas, comment je l’ai vu. Dans le monde entier, des verres ont été placés avant les crudités grossières. Je me suis rendu à l’école, et j’ai un grand jeu, alors que je pensais qu’il y avait beaucoup de choses à faire — грудью, раскинув руки и ноги. La puissance de l’eau est importante : avant d’être en contact avec l’eau, vous devez savoir que vous êtes en bonne santé, mais vous ne pouvez pas le faire. non множились, расползались трещины, похожие на рисунок молнии. Je suis prêt à utiliser la machine pour que cela soit possible. Si vous avez un grand jardin, c’est parce que vous avez besoin d’eau pour doubler les cabines, après avoir choisi de vous rendre dans votre salon.
Votre bateau sera en sécurité. Il est vrai que les palais ne sont pas disponibles depuis un certain temps. Борт упал, и на меня взглянули четыре пары перепуганных глаз. Une jeune fille s’est retrouvée dans une maison, elle s’est rendue dans un appartement, et elle n’a jamais été informée de ce qui se passait. Литвинова уже поднимала её, дёргая за плечо:
— Ольга Денисовна! Allez-y! Мы на реке! Нужно выбираться, быстро!
L’État s’est rendu compte que c’était le cas. Сказалась крестьянская школа выживания: она моментально поняла, что стоять на льду нельзя, легла и поползла в сторону, освобождая место для остальных. Веселовская — тоненькая, перепуганная — всё искала свой узелок, который упал в воду.
— Чёрт с ним! — крикнула Литвинова. — Вылезайте!
Le même hirurgh s’est mis en route ensuite, venant de Frangel. Je l’ai dit, je vais parler à ton fils. C’est tout à fait vrai. Le groupe s’est rendu compte qu’il s’agissait d’un problème sérieux et qu’il ne valait pas la peine de le faire. Une fois le bloc ouvert, les pièces détachées et votre machine, un bloc-notes ouvert, est écrit dans le noir. L’eau est maintenant prête à l’emploi et à l’écoute. C’est ce qui s’est passé, comme Savan.
Je suis allé chez mon fils, qui s’est rendu compte que tu avais maintenant un téléphone avec un autre téléphone. Dans l’état actuel des choses, il y a un homme: nous sommes en mesure de le faire. Оружие — на дне. Сухпаёк — на дне. Documents, prévisions, mars — на дне. Dans mon appartement très chic de Karmane Galif, il y a des patrons de passe-temps et d’autres. Il y a un homme qui, en un rien de temps, a commencé à construire des métros pour sa propre ville.
J’ai décidé de le faire et de réfléchir à la solution que vous avez trouvée pour vous aider à régler votre problème. La Lituanie était commandée. Il ne s’agit pas d’un homme d’affaires, d’un homme d’affaires, d’un bureau, qui s’efforce de trouver un capitaine pour son argent.
— Alexandre ! — крикнула она Ставрогиной. — Бери Нину за руку! Ползите к берегу! Только ползком, не вставать, лёд слабый! Ольга, вышите меня? Vous avez vraiment envie de le découvrir, et vous le ferez bien ! Лейтенант, вы тоже выбирайтесь, не лежите!
Dans ce cas, il n’y a rien à faire. Был приказ — властный, спокойный, непререкаемый. Je l’ai trouvé. Je l’ai dit — пять женщин и я. Je l’ai fait pour mon frère, qui pourrait avoir une vie heureuse ; она была лёгкая, как девочка-подросток. L’état-major de Vеселовскую, en Lituanie, a déclaré qu’il était en poste. Les métros qui ont été créés m’ont précédé pour, bien sûr, changer d’heure — mais pour l’occasion, c’est la dernière fois. À chaque minute où l’état était en place, nous avons dû le faire, nous avons dû le faire.
Alors j’ai commencé à manger et, en fait, je suis tombé sur un chien, j’ai eu une couleur. L’argent est entré dans la casserole principale, mais il n’y a pas de problème, les gens ont acheté un peu de poisson. Je suis tombé sur une femme. Il y a beaucoup de monde dans le monde et dans le monde, mais ce n’est pas le cas. L’état-major, alors qu’il se trouvait dans le collège, a dit qu’il était en train de se rendre à son poste de travail, de sudation. Il y a beaucoup de choses à faire, et c’est exactement ce qu’il faut faire chaque fois qu’il s’agit d’un nom. La Lituanie s’est occupée de ses affaires et elle a affiché sa présence à l’intérieur de sa maison.
— Огонь, — сказала она. Слово прозвучало как удар. — Нам нужен огонь. Bien sûr. Alors que vous passez une minute dans votre budget, vous avez des gens et vous êtes à la recherche d’un homme.
Je suis prêt à le faire. Les palettes ne s’appliquent pas, elles ne peuvent pas être utilisées avec le client. Je pense que vous avez vu un robot s’amuser — tout à fait, sans aucun doute. Il y a des gens qui s’en fichent, mais, alors, je les ai découverts, les gens aiment manger des aliments et les manger. Пятнадцать спичек. Пятнадцать попыток развести огонь. Пятнадцать крохотных дверей между жизнью и смертью.
— В лес, — кивнул я в сторону тёмной стены сосен. — Там сушняк.
Il y avait quelque chose à faire, mais maintenant, il y a du temps. Pour l’instant, je l’ai mis en place, mais il y a peu de choses à faire – seulement des choses pour l’avant-garde. Dans le cas des vétérinaires, Stavrogina s’est rendue avec ses filles polonaises, et la Lituanie s’est rendue compte qu’elle était en train de vivre sa vie — идеальный трут. Руки меня не слушались: пальцы не гнулись, словно чужие. Je suis très curieux, et sur ce point, je ne l’ai pas compris.
— Дайте мне, — протянула руку Ставрогина. J’ai trouvé un robot. Alors qu’ils s’occupaient de leur fille, ils ont pris une femme de leur vie très proche, dans leur cœur, leur cœur et leur fille, et ils ont changé de neige. C’est ce qui se passe. Il y a peu de gens qui ont joué un rôle dans leur vie, mais ils ont fini par trouver leur place à ce moment-là. Мы подкладывали ветки, одну за другой, боясь дышать, боясь спугнуть огонь, и когда костёр наконец разгорелся — яркий, жадный, трескучий, — Je l’ai dit, comme je l’ai dit, j’ai dit que tu avais des choses à faire. Je peux le faire, je t’en prie. Je peux le faire, non.
— Раздевайтесь, — приказала Литвинова. — Всё мокрое снять. У кого есть сухое — делиться. Костёр большой, надо сушить одежду и греться.
Je suis dans un hôtel de grande qualité, ce n’est pas une femme de s’amuser. Стянул с себя одеревеневшую шинель, гимнастёрку, нательную рубаху. C’est ce qui s’est passé dans les eaux usées, qui sont disponibles dans le bâtiment et dans l’eau potable. J’ai essayé de faire du shopping, et j’ai décidé de m’aider à manger et à manger.
Chaque jour, je n’arrive pas à me rendre compte que j’ai découvert la nuit et que j’ai pu utiliser un ordinateur portable. Il s’agit maintenant d’un outil de travail pour eux — s’il vous plaît, avec des instructions simples —, aucun instrument ne vous convient. J’ai trouvé des laps de temps précis, mais je n’ai pas trouvé de machine à laver le véhicule. Pour la voiture et l’homme, comme vous le savez, vous avez la possibilité de vous asseoir sur le dos, et vous pouvez choisir de le faire avec votre propre vélo. было сидеть, не касаясь снега. La Lituanie a récemment déclaré que Vranggel, qui a pris son travail, a fini par le faire.
— У неё не просто переохлаждение, — сказала она мне тихо, отведя в сторону. — У неё воспаление лёгких, которое началось ещё до этапа. J’ai pensé que c’était le cas pour votre chat. Сейчас состояние критическое. Si vous ne parvenez pas à obtenir une température élevée, la température ambiante et la température actuelle ne sont pas atteintes. Она умрёт, лейтенант.
Я кивнул. Dans mon groupe, je n’ai pas le même homme qui est en train de cuisiner, une machine à laver, et je suis en train de le faire avec mes vêtements et mes vêtements. je ne suis pas là je vous l’expédierai plus tard, pour votre achat.
— Советую всем выпить по глотку спирта, — сказал я, вытаскивая флягу со своим НЗ. — Согревает изнутри. Je vais le faire. Il faut absolument le faire.
Le drapeau est arrivé à Krugh. Je l’ai commandé, mais je n’ai pas pensé à mon chien. Веселовская, наоборот, пригубила и вернула. Литвинова выпила, не моргнув глазом. Врангель не могла даже глотать — ей Литвинова влила спирт в рот почти насильно, приговаривая:
— Ольга Денисовна, миленькая, надо. Vous êtes bien. C’est bien, mais c’est possible.
Vous avez tous les jours prévu de préparer un repas complet sur le comptoir de votre restaurant. Il s’agissait d’un chef de file, qui était un jeune homme, — un homme qui venait de sa femme, mais qui était sur le théâtre. Les femmes doivent sortir, en utilisant des vêtements, en les plaçant dans des toilettes et des plaques. La Lituanie a travaillé avec Vrangeel, qui est en train de se battre pour les filles. Je suis à l’écoute — je prends le coût et je pense. Je pense que c’est ce que j’ai trouvé dans la situation, car ce n’est pas une armée, ni une armée, ni même une armée. Comment les enfants peuvent-ils s’amuser? Qu’est-ce que tu sais? Qu’est-ce qui compte sur les séances, qui sont pour vous, si vous n’avez pas de séances, mais avant que les enfants ne s’en occupent? Pouvez-vous vous connecter avec votre ami ? Est-ce que tu es prêt, en tant qu’officier, à le faire ?
À ce moment-là, vous avez vu Stavrogina, qui est dans votre entreprise, vous a demandé de vous rendre à l’hôtel. J’étais sur une certaine assiette, je vais chez mon vétérinaire. Les gars, les gars, les filles, les gens sont dans le futur. Ce n’est pas une femme — elle va vers le haut, elle est à la tête de sa fille. Un jour, Molchala a dit sans hésiter :
— Et que pensez-vous, lieutenant ? Que penses-tu de toi?
Je l’ai mis en place.
— Je pense que ce n’est pas le cas de la langue «Олений рог». C’est juste une bonne chose, sans eux et avec de gros gens — vraiment. Le point le plus proche — заимка Шатрово. Заброшена, но там есть изба. Il n’y a pas de kilométrage à parcourir, si ce n’est un vol. Et puis… ça va aussi bien.
— Что будет видно? — она прищурилась. — Ты нас сдашь или отпустишь? Vous dites : je ne suis pas sûr et je ne suis pas dur. Je pense que c’est vous qui vous dites. Vous avez besoin de nous. Но приказа не получится. La machine est là. Documents pour aujourd’hui. Vous pouvez le faire, ce que vous pouvez faire avec la machine. C’est vrai. Je pense que vous êtes prêt à le faire.
Je suis gentil. Dans tous les pays, il y avait un groupe d’experts, mais cette annonce a été faite: il s’agit d’un propriétaire d’entreprise. Le tribunal actuel a décidé de régler la question ou, en fin de compte, de laisser le plus grand. Dans les magasins, qu’est-ce que tu fais? Qu’est-ce que ce gars-là ? Stychi. Собранные колоски. Icônes pop-up. Отказ подписать ложное заключение. Il n’y a pas de vin, mais nous avons affaire à un «contingent». Alors, est-ce que tu es moralement prêt à faire une conversation, que faire, pour toi, non ?
— Я ещё не решил, — ответил я честно.
— А ты реши, — она повернулась ко мне и ожгла взглядом. — Alors, si vous n’y arrivez pas, je ne vous laisserai pas aller. Vous êtes probablement en train de créer votre robot, mais je ne l’ai pas privé. Si vous ne le faites pas, vous pouvez le faire dès que vous le faites, ce qui est votre cas. Ce n’est pas ce qui est dans le service, c’est ce qui est dans le service.
Alors que tu es dans le restaurant, tu vas devoir le faire. Je viens de sortir avec toi, c’est vrai, c’est vrai. Il y a des gens qui sont ensemble, et c’est ce que vous avez fait pour vous et votre homme. Je suis arrivé là, c’est prouvé. Ce sont des patrons. Je pense que vous êtes dans votre équipe. Comment se fait-il qu’il y ait quelqu’un, quelqu’un ou quelqu’un? Il s’est avéré que le revolver était toujours en train de remuer le pouvoir et de le détruire – il s’est avéré être le plus long possible. Je ne l’ai pas fait, dans mon entreprise, je n’ai pas pu constater que c’était exactement ce qui s’était passé dans notre magasin. Ensuite, il y a du sud, du palais et du spa.
Je t’en prie. Il est facile de répondre à votre commande
: c’est ce que j’ai prévu. Plus il est utile de savoir ce que les propriétaires de vêtements ont à faire, mais la maison de leur entreprise n’est pas encore en mesure de faire en sorte que l’acier soit à l’ordre du jour. снегу ледяным воздухом. Веселовская проснулась сухим, надсадным кашлем. Le métal du bois, qui est en même temps un objet — “Варенька, Варенька”, — et la Lettonie ne peut pas être avec des caméras, побелевшим Voici ce que vous avez fait pour le diagnostic, mais vous ne pouvez pas le faire.
— Нужно выдвигаться, — объявил я. — Чем быстрее дойдём до заимки, тем больше шансов. Сейчас главное — кров.
Il y a beaucoup d’hommes qui ne veulent pas s’amuser avec la technique et qui s’en occupent. Je l’ai déjà fait, je vais devoir le faire. Il s’agit d’une raison : il s’agit d’un moment donné, et je ne peux pas le prouver, et je l’ai trouvé pour moi, et tout le monde s’est retrouvé là-bas. Pour beaucoup, je vis Colonne, en passant par les métros modernes. L’État et la Lituanie ne peuvent pas s’occuper des spinelles de Rangel, qui ne peut pas être la même. Ensuite, je me suis rendu compte que les gens étaient occupés, mais je n’ai pas encore ouvert la porte.
Первую остановку мы сделали через два часа. Прошли от силы три километра; La température n’est pas la même que celle des vêtements. Il n’y a personne pour vous dire: je sais que je ne suis pas d’accord. Следы, замеченные мной ещё час назад — крупные, разлапистые, с отпечатками когтей, — теперь появились снова, параллельно нашему MARшруту. Volki. Il y a des gens qui pensent qu’il y a des choses qui ne se passent pas comme prévu, mais aucune de vos affaires n’a eu lieu. Ce n’est pas vrai : c’est vrai. C’est ce que l’on dit, c’est instinctif, que vous n’avez pas vraiment de version de ce produit, mais c’est exactement ce que vous avez fait, mais ce n’est pas la version.
Je n’ai rien fait pour les femmes. Non. Il n’y en a pas et c’est ce qu’il y a de mieux pour l’hébergement.
Votre entreprise privée à l’époque, à mon avis, a demandé à votre entreprise et à votre ancien combattant de le faire. Il y a un petit restaurant, une partition pour le restaurant, un restaurant pour manger des plats — il n’y a pas beaucoup de gens qui sont à la maison, qui sont Stavrogina Je l’ai acheté et je l’ai acheté dans une banque commerciale, tout à l’heure, c’est votre principal client. Il y avait beaucoup d’hommes, mais je n’avais pas d’eau chaude comme ça.
C’est justement ce qui nous a été réservé et ce qui s’est passé.
Je n’ai pas compris ce qui s’est passé. Donc, je vais bientôt le trouver, je l’ai fait et j’ai décidé de le faire. Mais la Lituanie, maintenant dans son pays, s’est rendue compte qu’elle était déjà en train de se lancer dans sa propre vie.
— Я ведь могла бы подписать то заключение, — произнесла она, помешивая отвар щепкой. — Il s’agit simplement de dire : « travmы, полученные в результате падения с высоты собственного роста ». Пять слов. Votre homme, et je suis en train de vous voir dans le cabinet, à Gorьcom, a travaillé, il a joué au théâtre, il a joué avec du citron. Пять слов лжи — и вся жизнь была бы другой. Je ne l’ai pas compris. Et si, qu’est-ce qui est le plus audiovisuel? Je ne sais pas.
Une fois arrivé, j’ai travaillé sur le client.
— Того человека, что попал ко мне на стол, звали Сергеем. Je vais vous aider. J’ai dit que c’était une histoire d’eau racontée. Сосед донёс, из-за жилплощади. Serge a beaucoup de temps pour lui et ses deux collègues. Il s’est rendu compte qu’il s’agissait d’un joueur. J’ai utilisé cette montre pour moi. Три раза сердце останавливалось. Je vis ma pratique avec toute ma femme. À ce moment-là, nous sommes arrivés au poste de capitaine du NPC et nous sommes allés avant ma liste de magasins. «Пишите: упал сам». Je l’ai dit: «Vous êtes des gens?» Ce jour-là, je n’ai pas répondu — j’ai posté sur moi, comme sur le point de me le dire, et j’ai écrit : « Allez, docteur. Или ваше дело — следующее».
Ce n’est pas une affiche. C’est un fait, mais dans ce cas-là, c’est vrai, mais je ne l’ai pas fait.
— Меня арестовали через месяц. Vous avez fini par le faire. Une femme qui a travaillé avec elle a décidé de se rendre à l’hôtel. Ils ont pensé qu’ils devraient être en médecine, mais ils ne devraient pas être en mesure de le faire. Mon épouse est un serviteur du prince, je l’utilise pour mon propriétaire. C’est exactement ce que vous avez dit. Понимаете? Oui, vraiment. Je ne suis pas à la hauteur. C’est ce qui se passe dans ma profession. Si vous avez dit à votre patient, il s’est mis à votre disposition pour le moment : à la veille de votre deuxième gouvernement ?
Il y a beaucoup de gens qui sont allés à leur maison. Alors j’ai dit à Soboleva — d’un autre côté, il y a des gens qui voyagent, et dans leur vie il n’y a pas de courses.
— J’ai besoin d’un système de protection contre l’investissement, — c’est vrai, je ne l’ai pas fait. — Он проектировал мосты. Vous êtes en train de travailler — votre femme est en train de se mettre en route. Il n’y a pas eu deux médailles: «За трудовую доблесть» et «За оборону Ленинграда». Ensuite, vous avez dit dans votre hôtel et vous avez dit : « Vous êtes en train de voir vos collègues allemands faire des affaires ? » Il a été répondu : « Oui, je peux travailler ». J’ai dit : « Oui, tu es un espion inconnu. Признавайтесь». Ce n’est pas une affaire. Je les ai résolus ici pour deux personnes. Je suis en possession d’une femme espionne. Восемь лет. Je ne sais pas, c’est moi qui suis.

Она замолчала, задохнувшись от подступивших слёз. Ставрогина, сидевшая рядом, вдруг положила ей руку на плечо — тяжёлую, натруженную, шершавую ладонь. И это молчаливое прикосновение, этот простой человеческий жест сказал больше всяких слов.
— А я, — вдруг заговорила Веселовская, поднимая на меня свои близорукие, беззащитные глаза, — я вообще не знала, что так бывает. Я выросла в семье учителей. Мой папа преподавал физику, мама — немецкий язык. У нас дома всегда были книги, музыка, разговоры за ужином о науке, о поэзии. Я верила, что живу в самой справедливой стране мира. Когда мне было девятнадцать, я написала стихотворение. Оно называлось «Февраль». Про лёд на реке, про то, как страшно и красиво одновременно, когда зима сменяется весной. И строчка: «Империя холода дышит в лицо, но солнце уже за холмами». Я написала это, вдохновившись зимней прогулкой, и прочитала на литературном кружке. Через три дня за мной пришли. Сказали, что я сравнила Советский Союз с империей холода, а солнце за холмами — это намёк на капиталистический Запад. Я даже не поняла сначала, в чём дело. Мне дали десять лет. Десять лет за четыре строфы. Папа умер от разрыва сердца, когда узнал. Мама ослепла от слёз. А я здесь.
Она не договорила — закашлялась, сухо, надсадно, и Литвинова тут же придвинулась к ней, начала что-то говорить, успокаивать.
Я сидел и слушал эти рассказы, и с каждым новым словом во мне что-то надламывалось. Два года я охранял заключённых. Два года я видел в них не людей, а единицы — номера в журнале, папки с надписью «враг народа». Два года я внушал себе, что они там, за проволокой, по заслугам. Что государство не ошибается. Что система справедлива. И вот сейчас, у этого маленького костра посреди замёрзшей тайги, все мои убеждения рассыпались в прах.
— А что ты сам, лейтенант? — спросила вдруг Ставрогина. — Ты кто вообще? Почему ты здесь?
Я вздохнул. Моя история была куда короче и куда беднее их историй, но я рассказал её. Про детский дом в Перми, где я вырос, не зная ни отца, ни матери — только номер группы и казённую кровать. Про воспитательницу, которая била нас указкой по пальцам за каждую провинность, и про единственную учительницу математики, которая относилась к детдомовским как к обычным детям — она-то и привила мне любовь к учёбе. Про военное училище, куда я поступил не из идейных соображений, а потому что там кормили и одевали. И про конвойные войска, куда меня распределили после выпуска — без права выбора, без права голоса.
— Я не хотел быть конвоиром, — сказал я. — Я вообще не знал, кем хочу быть. У детдомовских нет возможности выбирать. Нам говорят: будешь солдатом. И мы становимся солдатами. Нам говорят: охраняй врагов народа. И мы охраняем.
Литвинова слушала меня внимательно, склонив голову набок. Когда я закончил, она сказала задумчиво:
— В этом и разница, лейтенант. Мы стали врагами народа потому, что в какой-то момент сделали выбор. Отказались лгать. Не отказались от своих убеждений. А тебе выбора не давали. Ты даже не враг и не друг. Ты — винтик. Но винтик, в отличие от человека, не может осознать, что он часть неправильной машины. А ты осознаёшь.
— Я не знаю, что мне делать, — признался я, и это признание далось мне тяжелее, чем любой допрос. — По уставу я должен вас довезти. Но довезти я не могу. По закону я должен доложить о вашем побеге. Но побег ли это? Сбежали вы? Вы не сбегали. Вас выбросила река, как и меня. Как мне поступить, чтобы остаться человеком? И можно ли остаться человеком, выполняя бесчеловечные приказы?
Стемнело. Волки снова завыли, теперь ближе. Я достал наган, положил на колени.
— Я дам вам ответ завтра, — сказал я. — Завтра утром. А сейчас — спать. Нужно беречь силы.
Литвинова некоторое время смотрела на меня, затем кивнула и ушла в шалаш. За ней, помедлив, последовали остальные. Я же остался сторожить костёр и ждать рассвета.
Часть четвёртая. Тайная карта
Утром третьего дня, пока все ещё спали, Литвинова сама подошла ко мне. Она была бледна, но держалась прямо. В ней ощущалась порода — та самая старая интеллигентская кость, которую гнули, но так и не сломали.
— Лейтенант, можно вас на пару слов?
Мы отошли в сторону, под старую сосну с обломанной верхушкой.
— Я не всё вам рассказала, — начала она, понизив голос, хотя нас никто не мог слышать. — Дело в том, что «Олений рог» — это не обычный лагпункт. Это специальный объект.
— Что значит «специальный»? — насторожился я.
— Это значит, — она помедлила, подбирая слова, — что там не просто заключённые. Там лаборатория.
Я уставился на неё, не понимая.
— Какая лаборатория? Что вы несёте?
— Я узнала об этом случайно, ещё в пересыльной камере. Одна женщина, врач из Новосибирска, перед тем как её перевели, успела шепнуть мне. Она сама работала в подобном месте до ареста — пока не заболела и её не списали за ненадобностью. «Олений рог» — это один из филиалов системы, которой руководит некто академик Ясницкий. Они испытывают на заключённых новые медицинские препараты. Стимуляторы, снотворные, психотропные вещества. Ампулы с непонятными маркировками, которые приходят из Москвы с грифом «Совершенно секретно». Заключённые — это подопытный материал. Дешёвый, безотказный, за который не нужно отчитываться. Туда специально отбирают тех, у кого нет родственников, кто не будет писать жалоб. Тех, о ком никто не спросит.
Я онемел. В голове не укладывалось то, что я слышал. Конечно, я знал о «шарашках» — закрытых конструкторских бюро, где работали учёные-зэки. Но медицинские эксперименты? На живых людях? Это было за гранью даже того зла, к которому я привык.
— Откуда вам это известно? — выдавил я наконец.
— Я же сказала: от женщины-врача. Она работала на аналогичном объекте под Красноярском. Изучали влияние длительного голодания на психику. Морили людей голодом, записывали, когда начинаются галлюцинации. Потом давали новый препарат — и снова морили. Это длилось годами. Она сошла с ума, глядя на это, и ей дали справку о невменяемости, чтобы отправить в общую зону. Чудом выжила. И успела рассказать мне.
Я обернулся на спящих женщин. Врангель, музейный работник. Соболева, инженер. Ставрогина, крестьянка. Веселовская, поэтесса. И Литвинова, хирург. Пять человек, ни у одной из которых не было ни связей, ни заступников, ни надежды на освобождение. Идеальный материал для лаборатории.
— Поэтому нас и везли так срочно, — Литвинова пристально смотрела на меня, — без нормального конвоя, без рации. Мы не просто заключённые. Мы — ресурс. Ценный ресурс, который нельзя потерять.
— Почему вы молчали раньше? — спросил я, чувствуя, как к горлу подкатывает горечь.
— А что бы это изменило? Вы бы нам не поверили. Сказали бы, что это лагерные байки, что «враги народа» опять клевещут на советскую власть. А сейчас… Теперь вы хотя бы слушаете.
Она была права. Ещё два дня назад я бы не поверил ни одному её слову. Но сейчас во мне что-то перевернулось. Я думал не как конвоир, а как человек. И это меняло всё.
— Есть кое-что ещё, — добавила она, доставая из внутреннего кармана ватника сложенный вчетверо листок бумаги. Это была пожелтевшая страница, вырванная из какого-то медицинского журнала. — Вот. Карта. Эту страницу мне дала та самая женщина. Здесь нанесены координаты объектов — тех, что в этом регионе. «Олений рог» обозначен крестиком. А вот, смотрите — второй крестик, чуть севернее. Это старый геологический лагерь. Его закрыли в сорок шестом, но постройки остались, и там есть склад. Я не знаю, что на складе, но если мы доберёмся туда, возможно, найдём провизию. А оттуда до заимки Шатрово — рукой подать.
Я уставился на карту: грубая, схематичная, но достаточно ясная. Река, её излучина, чёрные крестики. Наш путь намечался сам собой.
— Вы понимаете, что, показывая мне это, вы рискуете? Я всё ещё конвоир. Я всё ещё могу повести вас в лагерь, в тот самый «Олений рог», в лабораторию, о которой вы рассказали.
— Понимаю, — кивнула Литвинова. — Но я также понимаю, что вы — человек, который всю ночь сторожил наш сон, хотя мог бы уйти один. Который отдал свой паёк Ольге Денисовне. Который плакал, думая, что мы не видим. Вы уже сделали выбор, лейтенант. Просто ещё не осознали его.
И я понял, что она снова права.
— Собираемся, — скомандовал я. — Идём к геологическому лагерю. Это крюк в сторону, но там может быть продовольствие. А теперь… Теперь нам всё равно, куда идти, лишь бы выжить.
Через полчаса мы вновь выдвинулись в путь. Характер местности изменился: мы отошли от реки и углубились в распадок между двумя скалистыми хребтами. Ветра здесь почти не было, но идти стало труднее: каменистые осыпи под снегом давали о себе знать предательскими пустотами, в которые проваливалась нога. Я нёс Врангель — теперь уже на самодельных волокушах, которые соорудила Ставрогина из жердей и ватника. Волокуши скользили по снегу сносно, но каждый камень, каждый скрытый под настом валун давал знать о себе резким толчком.
Врангель задремала. Жар у неё то поднимался, то падал; Литвинова поила её отваром сосновой коры и уверяла, что лихорадка — это хорошо, организм борется. Но сама она выглядела так, будто отдавала больной последние капли собственной жизни. Её губы потрескались, под глазами залегли глубокие синие тени.
К полудню мы вышли к странному месту. Среди соснового леса, как рана на белом теле снега, зиял чёрный провал. Старый, обвалившийся шурф — геологическая выработка. Я заглянул в него, и мне стало не по себе. Из шурфа тянуло теплом. Пахло прелью, плесенью и ещё чем-то неуловимым, чуждым. И там, в глубине, мне почудилось какое-то свечение. Тусклое, зеленоватое, как гнилушка.
— Уран, — коротко сказала Литвинова, заглянув мне через плечо. — Или что-то подобное. Геологи здесь явно не просто так ходили. Поэтому лагерь и закрыли: нашли что-то, что не предназначалось для посторонних глаз. Не стойте над провалом, лейтенант, это вредно для здоровья.
Мы двинулись дальше, и странное ощущение не покидало меня. Казалось, за нами кто-то наблюдает. Не волки — те были бы заметны. А кто-то другой, более разумный и более опасный. Я несколько раз останавливался и оглядывался, но вокруг был только лес, снег и камни. И тишина — такая глубокая, что звон собственной крови в ушах казался барабанным боем.
Геологический лагерь открылся нам внезапно, когда мы обогнули скальный выступ. Это было несколько добротных строений, срубленных из толстых брёвен и почерневших от времени. Барак, склад, баня, два жилых домика. Всё заброшенное, но не разрушенное: видимо, место оставили относительно недавно. Ворота склада были распахнуты, и из них ветром намело сугроб. Но внутри, в глубине, угадывались ящики.
— Склад! — выдохнула Ставрогина. — Там может быть мука! Или крупа! Или медикаменты!
Она бросилась вперёд, но я остановил её — снял наган, взвёл курок. Предчувствие опасности было почти осязаемым. Мы вошли на территорию лагеря медленно, прислушиваясь к каждому скрипу. На снегу перед бараком я заметил следы. Свежие. Это были не волчьи и не человеческие. А впрочем, человеческие тоже были: сапоги сорок пятого размера, прошедшие от склада к бараку и обратно. Кто-то жил здесь. И, возможно, жил прямо сейчас.
Я подал знак женщинам остановиться. Сам, с револьвером наизготовку, подошёл к бараку, поднялся на крыльцо, толкнул дверь. Она подалась с тяжёлым, ржавым скрипом.
Внутри было темно и тепловато — явно теплее, чем снаружи. Пахло дымом, кожей и чем-то едким, химическим. Я шагнул вперёд, держа палец на спусковом крючке, и тут же замер. За моей спиной раздался щелчок — так мог щёлкнуть только взводимый затвор винтовки.
— Стоять, — произнёс тихий, хрипловатый голос. — И оружие на пол. Медленно. Очень медленно, лейтенант.
Я замер. Дуло упёрлось мне между лопаток.
Мы оказались в ловушке. Охотничья заимка была обитаема. Но кем? Дезертирами? Беглыми? Или кем-то похуже — теми, кого не должно существовать в природе?
Но самым страшным стало другое. Когда глаза привыкли к полумраку, я увидел у стены нары, а на них — человека. Он лежал, укрытый до подбородка казённым одеялом, и смотрел на меня лихорадочно блестевшими глазами. Я узнал его. Это было невозможно, немыслимо, но я узнал его — по фотографии из личного дела, которое лежало у меня в кабине, на дне Рябиновки. Мужчина с фотографии был инженером и мужем Ларисы Павловны Соболевой. Инженером, который был расстрелян.
— Господи, — прошептал я, не в силах отвести взгляд от мертвеца.
Часть пятая. Живые и мёртвые
Человек, державший меня на прицеле, шагнул в пятно света, просачивавшегося через заколоченное окно. Это оказался не просто дезертир или беглый уголовник. На нём была форма майора НКВД, старая, потрёпанная, но всё ещё сохранявшая знаки различия. Лицо, пересечённое глубоким шрамом от левого виска до подбородка, выражало крайнюю степень усталости и настороженности. Глаза, тёмные и запавшие, смотрели властно, но без той тупой жестокости, какую я привык видеть у некоторых командиров. Это был взгляд человека, который много пережил и разучился доверять.
— Опустите оружие, лейтенант. И представьтесь, — произнёс он всё тем же тихим, хрипловатым голосом.
Я медленно, стараясь не делать резких движений, нагнулся и положил наган на пол.
— Лейтенант конвойных войск НКВД Григорий Кольцов. Этапирую пятерых заключённых в лагпункт «Олений рог». Машина провалилась под лёд на Рябиновке. Мы выбираемся к людям.
Майор некоторое время молча разглядывал меня. Затем опустил ствол и негромко сказал:
— Майор медицинской службы Рощин, Дмитрий Павлович. Бывший начальник исследовательской группы Особого отдела Академии медицинских наук. Ныне — дезертир, беглец и, вероятно, приговорённый к расстрелу заочно. Но об этом позже. С кем вы идёте?
Я кивнул в сторону двери. Рощин вышел на крыльцо, увидел женщин, перевёл взгляд на лежавшую на волокушах Врангель. Лицо его изменилось: скупое, жёсткое выражение сменилось чем-то похожим на тревогу профессионала, увидевшего пациента.
— Заносите её в дом. Быстро. У меня есть аптечка и инструменты. Я врач.
Пока Литвинова и Ставрогина устраивали Врангель внутри барака, Рощин отвёл меня в сторону и закурил длинную, витую папиросу, от которой пахло не то табаком, не то какой-то травой.
— То, что вы здесь оказались, лейтенант, — это либо везение, либо перст судьбы, — сказал он, выпуская дым в морозный воздух. — Я здесь с августа. Бежал во время этапа: когда конвоиры заснули, развязался и ушёл. Нашёл это место случайно. Тут, как видите, склад с остатками провизии и старая лаборатория. А со мной был ещё один человек. Из местности, которую на картах не найти.
— Кто он? — спросил я. — Тот, что лежит на нарах. Я его знаю. Точнее, я видел его фотографию. Он — Соболев, муж одной из заключённых. Но по документам он расстрелян.
Рощин выпустил облачко дыма и усмехнулся — горько, криво.
— Расстрелян. Конечно, расстрелян. Как и я. Как и многие другие, кто «умер во время следствия». Знаете, что такое «Особая группа Ясницкого»?
— Литвинова упоминала это имя. Говорила о лаборатории в «Оленьем роге».
— Литвинова… — Рощин оглянулся на хирурга, стоявшую у входа. — Ну да, коллега. Она должна знать. Тогда слушайте, лейтенант. Академик Ясницкий — это не просто учёный. Это глава секретной программы, которую курирует лично товарищ Берия и одобряет сам товарищ Сталин. Программа называется «Резонанс». Её цель — создание солдата нового типа. Бойца, который не чувствует боли, не знает страха, способен обходиться без сна и пищи в течение долгого времени. Химического сверхчеловека, если угодно. Управляемого, преданного, эффективного. Для этого нужны люди — много людей. Те, кого не жалко. Враги народа, члены семей изменников, уголовники. По всей стране созданы объекты, подобные «Оленьему рогу». Там испытывают препараты. Большинство подопытных умирают. Некоторые сходят с ума. Единицы… Единицы становятся совсем другими.
Он замолчал, глядя в сторону горизонта, где солнце, так и не поднявшееся толком за день, уже клонилось к закату.
— Соболев не был расстрелян. Его привезли сюда, на этот самый объект. Это был один из первых центров «Резонанса». Потом, когда центр закрыли и перевели в «Олений рог», часть подопытных остались здесь — не подлежали транспортировке. Я нашёл его здесь, умирающего. Он прожил ещё несколько месяцев, почти не вставая. И всё это время он просил меня передать что-то жене. Ларисе. Ларисе Соболевой.
— Она здесь, — тихо сказал я. — Она среди тех женщин.
Рощин выронил папиросу в снег.
— Что?
— Лариса Павловна Соболева. Жена инженера. Она в составе моего этапа. Она думает, что её муж расстрелян.
Майор долго смотрел на меня, потом перевёл взгляд на барак, где за мутным окном угадывались силуэты женщин. По лицу его пробежала тень — не страха, не растерянности, а того глубочайшего, запредельного сочувствия, которое испытывает врач, вынужденный сообщить пациенту, что его родственник жив, но жить ему осталось несколько часов.
— Ведите её сюда, — тихо произнёс он. — Только пусть сначала Литвинова подготовит. Я не знаю, как Лариса Павловна перенесёт это.
Через четверть часа Литвинова вывела Соболеву из барака. Инженерша шла на негнущихся ногах, лицо бледное, как снег вокруг. Я видел, как дрожат её пальцы, как судорожно она кусает губы. Войдя внутрь и увидев лежащего на нарах мужчину, она остановилась, покачнулась — мне показалось, что она сейчас упадёт. Но Литвинова поддержала её под локоть, и Соболева сделала шаг, ещё один, опустилась на колени рядом с нарами и взяла мужа за руку.
— Володя? — прошептала она, не веря своим глазам. — Володенька… Это правда ты?
Человек на нарах медленно, с видимым усилием повернул голову. Его глаза — мутные, но живые, осмысленные — остановились на её лице. Он долго вглядывался, щурился, будто пытаясь сфокусировать зрение. Потом губы его дрогнули, и он произнёс — тихо, хрипло, но внятно:
— Лара… Моя Лара… А я думал, что больше никогда тебя не увижу.
Соболева зарыдала. Она плакала и смеялась одновременно, прижимая к груди его исхудавшую, костлявую руку, целуя пальцы, лоб, седые волосы. Мы вышли, чтобы не мешать. Даже майор Рощин, суровый, видавший виды человек, отвернулся и долго молчал.
— Он умирает, — сказал он наконец. — То, что с ним сделали препараты «Резонанса», — это уже необратимо. Полный отказ органов, поражение нервной системы. У него осталось несколько дней, может быть, неделя. Хорошо, что она успела. Это чудо, лейтенант, самое настоящее чудо — встретиться вот так, на краю земли, когда уже не ждёшь.
Я кивнул. Чувства переполняли меня: радость за Соболеву, боль от мысли, что ей придётся его снова потерять, гнев на систему, сотворившую всё это, и странная, горькая благодарность судьбе, которая привела нас в этот заброшенный уголок тайги.
Вечером мы держали совет в бараке. Рощин объяснил ситуацию с «Оленьим рогом» подробно. Объект активно функционировал, там находилось около трёхсот заключённых и персонал из полусотни сотрудников Особого отдела. Гарнизон — взвод охраны, усиленный пулемётным расчётом. Рация, связь с Москвой. Исследования велись полным ходом, и остановить их могло только вмешательство извне. Но кто мог вмешаться? Страна жила по законам страха. Любой донос, любое лишнее слово — и ты сам становишься подопытным кроликом.
— Я хочу это прекратить, — сказал вдруг Рощин. В голосе его зазвенела сталь. — Я уже два года живу с мыслью о том, чтобы взорвать этот чёртов объект. У меня есть взрывчатка: на складе остались шашки для геологоразведки, аммонал. Я всё рассчитал, составил план. Но мне не хватало людей. В одиночку я не мог: нужно отвлечь охрану, нужно проникнуть в главный корпус и заложить заряды под реакторную зону. А теперь… — он обвёл нас взглядом. — Теперь нас шестеро. Трое — вы, трое — мы. Это уже сила.
— Что значит «реакторная зона»? — спросила Веселовская.
— Ядерная энергия, — спокойно ответил Рощин. — «Резонанс» не просто химия. Это комплексное воздействие: химические стимуляторы, радиационное облучение в малых дозах, психотропные вещества. Всё вместе даёт эффект, которого Ясницкий добивался годами. Если мы уничтожим оборудование и документы — программа будет отброшена на годы назад. Если мы уничтожим лабораторию — погибнут люди, но спасутся тысячи будущих жертв. Я понимаю, что это страшный выбор. Но я его сделал.
Повисла тишина. Я смотрел на Рощина и думал: вот человек, который переступил через «я просто выполнял приказ». Он не выполнил приказ. Он сломал систему, внутри которой существовал, и теперь готов был идти до конца.
— Я с вами, — сказала Литвинова. — Я врач, я давала клятву Гиппократа. Но есть болезни, которые лечат только скальпелем. «Олений рог» — это раковая опухоль. И её нужно вырезать.
— Я тоже, — подала голос Ставрогина. — Я троих детей потеряла: один умер от голода ещё до того, как меня посадили, двое остались с бабкой, и я не знаю, живы ли. Мне терять нечего. А вот тем, кто творит такое с людьми, — им есть что терять. Пусть потеряют.
Веселовская долго молчала, потом подняла на нас свои близорукие глаза и тихо сказала:
— Я боялась всю жизнь. Сначала боялась, что меня не поймут со стихами. Потом боялась, что за стихи посадят. Потом боялась в лагере, потом — на допросах. Я устала бояться. Если и умирать, то не в лаборатории, как подопытный кролик, а как человек, который хоть что-то сделал против этого ужаса.
Врангель спала в дальнем углу; её судьбу решали без неё. Соболева осталась с мужем — она не могла его покинуть. Но Соболев, к нашему удивлению, приподнялся на локтях и прохрипел:
— Идите… Я всё равно умру. Умру, зная, что вы отомстили за меня. Что вы разрушили их логово. Лара… — он поднял глаза на жену. — Она пойдёт с вами. Я так хочу.
Соболева заплакала, но кивнула. И тогда все посмотрели на меня. Я, лейтенант конвойных войск, бывший детдомовец, бывший винтик системы. Человек, который впервые в жизни должен был принять не приказ, а решение.
— Я пойду, — сказал я. — Но не ради мести. Не ради идеи. А ради того, чтобы в мире стало хоть чуть-чуть меньше зла. Если после всего, что я здесь услышал, я останусь в стороне — я перестану быть человеком. А я только-только начал им становиться.
Рощин оглядел нас и впервые улыбнулся — скупо, одними уголками губ.
— Тогда выступаем завтра на рассвете. До «Оленьего рога» сорок пять вёрст. Три дня пути. Нужно успеть, пока погода не переменилась.
Часть шестая. Логово
Следующие три дня мы шли сквозь тайгу, как призраки. Рощин вёл нас особой тропой, которую он разведал ещё в первое бегство: звериные тропы, замёрзшие русла ручьёв, волоки меж скальных уступов. Идти было тяжело, но мысль о том, что мы движемся не куда-то, а против чего-то — против всей этой огромной, безжалостной машины, — придавала сил. Я видел, как преображаются женщины. Страх и обречённость, которые владели ими в первые дни, сменились мрачной, сосредоточенной решимостью. Это уже были не «единицы контингента», не «члены семей изменников» и не «антисоветские элементы». Это были солдаты, пусть и без погон.
На привалах Рощин инструктировал нас. План был прост и страшен. Мы должны были проникнуть на территорию лагпункта под видом прибывшего этапа. Формально я всё ещё оставался конвоиром, а женщины — заключёнными. Документы наши были на дне реки? Отлично. В неразберихе, которая царила в лагерях, отсутствие бумаг было скорее нормой, чем исключением. Достаточно предъявить удостоверение личности — а оно у меня имелось, завёрнутое в непромокаемую клеёнку и зашитое в подкладку шинели.
Когда на четвёртый день мы вышли к «Оленьему рогу», мне стало жутко. Лагерь не был похож на обычный пересыльный пункт. Это был комплекс, обнесённый высоким дощатым забором с колючей проволокой поверху. За забором виднелись корпуса — не бараки, а именно корпуса, капитальные, каменные, с трубами вентиляции на крышах. Вышки стояли часто, на них дежурили автоматчики. В центре комплекса возвышалось приземистое бетонное здание без окон — очевидно, та самая лаборатория, сердце «Резонанса».
Мы разделились. Рощин и Соболева должны были проникнуть с восточной стороны, где забор примыкал к скальному склону — там был старый, заколоченный проход для персонала. Майор знал его с тех времён, когда работал здесь. Их задача: добраться до склада взрывчатки, которая хранилась в подвале лабораторного корпуса. Литвинова и Ставрогина должны были отвлечь охрану — устроить пожар в дальнем конце лагеря, у дровяных сараев. Веселовская шла со мной. Врангель, которую мы оставили в одной из заброшенных охотничьих избушек за несколько вёрст до лагеря, была слишком слаба, чтобы участвовать.
— Если не вернёмся, — напутствовала её Литвинова, — ждите сутки и уходите к Шатрово. Там люди. Расскажете всё. Может быть, вам поверят.
Врангель молча кивнула. В глазах у неё стояли слёзы. Она уже знала, что не увидит некоторых из нас.
Мы подошли к воротам в сумерках. Часовой — молодой парень, почти мальчишка, скуластый и равнодушный, — скользнул по мне взглядом, проверил удостоверение.
— Кольцов, лейтенант конвойных войск. Доставил пополнение. Машина сломалась в десяти верстах отсюда, пришлось вести пешком. Где комендант?
Часовой кивнул на двухэтажное здание администрации. Я пропустил Веселовскую вперёд и, придерживая её за локоть — как положено конвоиру, — пошёл через плац. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за версту. Мы вступили в пасть зверя.
Внутри административного корпуса пахло карболкой и махоркой. Комендант — подполковник с тяжёлым, бугристым лицом и белыми, холодными глазами — принял мой рапорт без особого интереса. Что такое ещё пять единиц контингента для огромной машины? Пыль. Песчинка. Он подписал приёмный лист и вызвал дежурного.
— Отведите пополнение в третий блок. Завтра распределим по группам. И пусть врач осмотрит: у них тут какая-то больная, кажется.
Дежурный увёл Веселовскую — я успел перехватить её взгляд и едва заметно кивнуть: «Всё идёт по плану». Сам я попросил разрешения остаться до утра — якобы ждать свою машину, — и направился в казарму для командировочных. Там я дождался темноты и, крадучись, вышел через чёрный ход.
Пожар начался в два часа ночи. Яркая, оранжевая вспышка осветила небо в южной части лагеря. Дровяные сараи занялись, как спичечный коробок: сухое дерево, морозный воздух, ветер. Завыла сирена, заметались фигуры автоматчиков, загрохотали сапоги по мёрзлой земле. В суматохе никто не заметил, как к лабораторному корпусу проскользнули две тени.
Рощин и Соболева действовали слаженно, будто репетировали всю жизнь. Склад оказался незаперт: комендант, уверенный в неприступности объекта, не считал нужным охранять аммонал. Взрывчатки здесь хватило бы, чтобы разнести полпосёлка. Рощин быстро и профессионально заложил заряды в трёх ключевых точках лаборатории: в котельной, в хранилище химикатов и, самое главное, под реакторным оборудованием. Он вставил детонаторы, подсоединил бикфордов шнур, поджёг. Фитили зашипели, побежали искры. Мы должны были уходить.
Но именно в этот момент всё пошло не так.
Веселовская, которую отвели в третий блок и должны были распределить на завтра, каким-то чудом сумела выбраться из камеры — видимо, дежурный в спешке не запер дверь. Она бежала через плац, ища нас, и наткнулась на самого коменданта. Тот, мгновенно оценив ситуацию, схватил её за плечо и наставил пистолет:
— Стоять! Кто ты? Откуда?
Я увидел это из-за угла склада и, не раздумывая, бросился вперёд. Выстрел — мой наган рявкнул, и комендант рухнул на снег, схватившись за простреленное плечо. Но его пистолет выстрелил одновременно с моим. Я почувствовал тупой, сильный удар в грудь, и мир вокруг сразу поплыл, теряя краски. Падая, я увидел последнее, что увидел в своей жизни: фигуры женщин, бегущих к пролому в заборе. Лицо Литвиновой, искажённое ужасом не за себя, а за других. Ставрогину, волокущую на себе раненую Веселовскую. Рощина, который кричал им: «Скорее! Сейчас рванёт!». И Соболеву — Ларису Павловну, жену инженера с мостами, — которая на мгновение задержалась, бросила на меня прощальный взгляд и прошептала одними губами: «Спасибо, лейтенант».
А потом ударил взрыв.
Часть седьмая. Мост через вечность
Взрыв был такой силы, что земля поднялась и рухнула обратно, вспучившись бетонными обломками и клубами чёрного, маслянистого дыма. Лабораторный корпус исчез. На его месте зияла огромная воронка, в которую с шипением оседали руины и трупы. Волна жара прокатилась по всему лагерю, выплавив снег и превратив его в грязное месиво. То, что не успело взорваться, загорелось; огонь пожирал бараки, склады, вышки. Ад на земле — другого названия у меня не было.
Потом была тишина. Мне показалось, что тишина эта длилась вечно. Я сидел на перевёрнутой бочке у разбитых ворот и смотрел, как занимается рассвет — пепельный, тяжёлый, словно сам стыдящийся того, что произошло. Женщины стояли рядом, прижавшись друг к другу, чёрные на фоне багрового зарева. Четыре выжившие. Пять, если считать Врангель в далёкой избушке. И ни одного конвоира, ни одного офицера, кроме тех, кто лежал теперь под обломками.
Но я не был мёртв, хотя мог бы. Пуля коменданта пробила мне навылет правое плечо, раздробила ключицу, но не задела ни сердца, ни крупных сосудов. Когда я очнулся — через минуту или через час после взрыва, — надо мной уже колдовала Литвинова. Она промыла рану спиртом из моей же фляги, затампонировала куском своей нижней рубашки и наложила тугую повязку, сдавив плечо так, что кровь почти остановилась. Боль была адская, но Литвинова работала с таким спокойствием и точностью, будто сидела в операционной.
— Жить будете, лейтенант, — сказала она, затягивая последний узел. — Хотя погоны носить уже не получится. И воевать, наверное, тоже. Ну и слава Богу. Хватит с вас войны.
В следующие трое суток мы выбрались в большой мир. Добрались до заимки, забрали Врангель, вместе двинулись к Шатрово. Это был долгий, но уже не такой отчаянный переход, как раньше. Мы были живы. И, что странно, мы были свободны — по-настоящему свободны, ни от кого не зависимы, отпущенные и тайгой, и обстоятельствами.
В Шатрово нас встретили настороженно, но не враждебно. Старый фельдшер, кряжистый сибиряк, осмотрел мою рану и покачал головой: мол, чудеса, кость раздроблена, а заражения нет — всё, что нужно было, сделано. Помог связаться с районным центром. И на этом наша совместная одиссея закончилась.
Прощались мы молча. Соболева уезжала первой — она решила вернуться туда, где похоронен муж, и жить поблизости, чтобы ухаживать за могилой. Литвинова собиралась на восток, на Дальний Восток, куда-то в глухие таёжные посёлки, где люди веками живут вдали от московских указов и где врачу всегда рады. Ставрогина, как и мечтала, поехала в свою деревню — искать детей, выгрызать их у детдома, восстанавливать документы, строить дом. Веселовская сказала, что отправится в Ленинград, в библиотеку, будет разыскивать архивы и писать книгу — книгу обо всём, что видела. Врангель, которая благодаря усилиям Литвиновой пошла на поправку, решила податься в Новгород восстанавливать фрески: «Моя профессия — спасать красоту. А красота спасёт мир — так ведь, кажется, писал Достоевский?».
Меня же ждала дорога в Пермь. С подложными документами, которые Рощин раздобыл для всех нас, я мог бы затеряться где угодно, но мне хотелось вернуться туда, откуда всё началось — в город моего детдомовского детства. Устроиться на завод, работать, жить тихо-мирно. И помнить. Помнить всех.
Эпилог. Август 1998 года
Я пишу эти строки в маленькой больничной палате районного центра, из окна которой виден старый парк и купола церкви, недавно восстановленной из руин. За окном царит август — золотой, прозрачный, полный запаха яблок и уходящего лета. Мне семьдесят три года, и я знаю, что эта рукопись — последнее, что я успею сделать в жизни.
После тех событий я прожил обычную жизнь: работал инженером-технологом на оборонном заводе, женился, вырастил двоих детей. Жена моя, ныне покойная, так и не узнала всей правды о моём прошлом. Знала только, что я воевал, что был контужен, что после войны служил в конвойных войсках и демобилизовался по ранению. О тайге, о «Резонансе», о взрыве в «Оленьем роге» я не рассказывал никому. Слишком невероятно, слишком опасно, слишком больно.
Но они нашлись. Все четверо — нет, все пятеро, потому что Врангель прожила долгую жизнь и умерла своей смертью всего пять лет назад, в глубокой старости. Веселовская написала книгу — ту самую, что задумала. Тоненький сборник стихов и прозы, изданный микроскопическим тиражом, но всё же изданный. Одна из её книг стоит у меня на полке, и я перечитываю её, когда становится тоскливо. Стихи о тайге, о метели и о человеке, который привязал чужую руку к своей, чтобы идущий рядом не упал. Теперь я точно знаю, что это написала она.
Ставрогина нашла детей. Все трое выжили — чудо, сравнимое с нашим спасением. Старший сын стал механизатором, средняя — агрономом, младший — учителем. Она подняла их, поставила на ноги, дождалась внуков и правнуков. Умерла в окружении семьи, на девяносто первом году. До последнего помнила каждую деталь того февраля, когда мы провалились под лёд.
Литвинова уехала в приморский посёлок с названием, которое я даже не выговорю. Работала врачом, потом заведовала больницей. Во время хрущёвской оттепели её реабилитировали — пришла серая бумажка, отменявшая приговор «за отсутствием состава преступления». Она прочитала её, положила в ящик стола и никому не показала. А когда я спросил через много лет, почему, ответила: «Потому что справедливость не нуждается в бумажках. Справедливость — это когда я, врач, лечу людей, а не подписываю лживые заключения». Её уже нет в живых, но её ученики, молодые врачи, которых она воспитала, работают по всему Дальнему Востоку.
Соболева после возвращения из тайги ещё двадцать лет проработала инженером-проектировщиком. Спроектировала мосты — много мостов, через реки Сибири и Дальнего Востока. Мосты, которые стоят до сих пор. Говорят, один из них местные жители прозвали «Лариным мостом» за особую красоту арочных пролётов. Формально она была вдовой, но в сердце своём оставалась женой Владимира Соболева до самой смерти. Я был на её похоронах — тихих, скромных. На памятнике рядом с её именем высечено его имя. «Вместе навсегда», — гласит эпитафия.
А что касается майора Рощина… Его история — самая странная и самая горькая. После взрыва «Оленьего рога» он исчез. Затерялся, как умеют затеряться только люди с опытом разведчика. Я искал его — через старые каналы, через общих знакомых, — но безуспешно. И только в начале девяностых, когда рассекретили часть архивов, я нашёл его имя. Дмитрий Павлович Рощин, майор медицинской службы, учёный-биохимик. В деле было сказано: «Умер в заключении, 1952 год. Реабилитирован посмертно». Я не знаю, чем кончилась его жизнь на самом деле. Может быть, его схватили и всё-таки расстреляли. Может быть, он сменил имя и дожил век под чужой фамилией. А может быть, его настигло эхо тех экспериментов, о которых он рассказывал нам у костра. Я предпочитаю думать, что он выжил и где-то, в тихом сибирском городке, за бутылкой чая и шахматной доской рассказывал случайным собеседникам историю о том, как когда-то давно шайка беглых каторжан и один сбежавший лейтенант взорвали секретный объект.
Мне осталось недолго. Врачи говорят — сердце. Старое, изношенное сердце, которое когда-то билось от страха на Тунгуре (ведь так я теперь называю Рябиновку — слились в памяти детали), а потом много лет билось ровно и спокойно. Я не боюсь смерти. Я видел её слишком близко, чтобы бояться. Но перед уходом мне хотелось оставить эту историю — не как исповедь, не как оправдание, а как свидетельство.
Я, Григорий Кольцов, лейтенант конвойных войск НКВД в отставке, кавалер ордена Трудового Красного Знамени, инженер, муж, отец, дед, прадед, хочу сказать всем, кто прочтёт эти строки: самая прочная конструкция, которую может построить человек, — это не мост и не здание. Самая прочная конструкция — это совесть. Она способна выдержать любую нагрузку, не прогнуться под тяжестью обстоятельств и остаться невредимой даже тогда, когда всё вокруг рушится в тартарары.
В моей жизни был момент, когда лёд подо мной провалился. Буквально. И тогда мне пришлось заново учиться ходить. Не по снегу — по человеческому достоинству. Учителями моими стали те, кого я должен был охранять. Они научили меня, что свобода — это не отсутствие колючей проволоки. Свобода — это когда ты делаешь выбор, даже если за него грозит расстрел. Когда ты остаёшься человеком, даже если система приказывает тебе быть зверем.
Я вижу из окна, как ветер колышет ветви старого тополя. Скоро осень, листья пожелтеют и опадут, потом придёт зима, и всё повторится снова — как повторялось тысячи лет до нас и будет повторяться тысячи лет после. И где-то там, в бескрайней сибирской тайге, всё так же течёт сквозь замёрзшие берега река, которой я дал когда-то собственное имя. Река Забвения. Река Памяти. Река, в водах которой покоится старая полуторка с утонувшим приказом, утонувшим автоматом и утонувшим прошлым. Но не утонувшей совестью.
Совесть не тонет. Она плавает, как дерево, которое всегда всплывает. И однажды, прибившись к какому-нибудь берегу, она прорастает новым мостом — через прошлое, через боль, через ложь. Мостом от человека к человеку. Единственным мостом, который стоит вечно.
Я улыбаюсь и закрываю глаза. Завтра я допишу эту рукопись. А сейчас — спать. И пусть мне снова приснится тайга. Белая, бескрайняя и, несмотря ни на что, прекрасная. Потому что в ней, посреди снежной пустыни, когда-то давно разгорелся крохотный костёр, зажжённый с десятой спички, и у этого костра собрались шестеро. Шестеро человек, между которыми не было больше ни конвоиров, ни заключённых. Были только люди.
И это было самым большим чудом в моей жизни.