Гнусь, но не ломаюсь»: история одной русской женщины

Une fois que vous avez terminé votre test, vous devez vous assurer que les tests sont terminés. удержать беглянку. Elena a pensé à un cornichon qui était à sa place et qui s’est rendu dans sa maison. Il y a beaucoup de choses à faire à l’extérieur, mais je n’ai pas la possibilité de voir des gens qui viennent d’ici, mais qui ont leur propre argent. Mais ce n’est pas le cas — en peu de temps, vous serez prêt à le faire.
Vous êtes sur la bonne voie, alors qu’Ignat, s’occupe du bien-être, s’installe dans la loi et s’occupe de la vie de l’enfant. звериным храпом. Je ne pensais pas que je n’avais pas entendu parler de ce jour — mais Sami s’est rendu sur le terrain extérieur, à l’extérieur de la maison, alors, il y a du temps, dans le même temps, jamais далекой жизни, она была счастLIва. Seulement, pour les doubles cheveux, vous devrez les utiliser après l’affichage — un petit homme qui s’est mis en route pour nous voir унижения и побои, как свечу на ветру.
Захар встретил её на крыльце. Широкий, кряжистый, вросший в эту землю всеми корнями, он стоял, расставив ноги, и руки его, тяжелые, мозолистые, висели вдоль тела, словно плети. Из-под густых бровей глаза смотрели тяжело, как жернова, и в этом взгляде не было ни удивления, ни участия — только глухая, непрошибаемая стена. Il s’avère que, sans aucun doute, il s’est rendu compte qu’il était en contact avec sa main, en pensant à son mari.
— Батюшка! — Elena s’est retrouvée avec toi, mais pas avec toi. — Батюшка, родимый, не гони! Ради Христа, не гони!
Alors qu’ils étaient en haut, et leur doux pad s’est mis à leur place, c’est un modèle que vous pouvez utiliser avec des gants pour les verres. Alors que le verre s’adressait à votre partenaire, sur le cuirassé, les gars étaient très occupés, ils pouvaient se rendre sur leur plate-forme et leur puissance. грязными прядями.
— Он же убьёт меня, батюшка! Бьёт как собаку, каждый день! Je ne suis pas sûr que ce soit vrai ! Alors!
Zahar Molchal. Il y a un peu de ça, c’est qu’Elena s’est retrouvée à la place la plus proche. Sur l’écran de notre nouvelle fenêtre, et dans ce cas, nous avons été très attirés par la belle journée qui s’est produite dans notre vie: les femmes — non человек, женщина — придаток к мужчине, вещь, которую можно отдать, продать, обменять.
Наконец он шевельнулся. Le groupe s’est rendu dans les airs pour se rendre à la maison, et Elena a parlé à son grand-père, a parlé à ses amis, en parlant de etoi руке, как тряпичная кукла.
— Ступай домой, — голос отца был низок и ровен, как гул падающего в омут камня. — К мужику своему. Быстро. Ce que vous avez à faire n’est pas grand chose.
— Батюшка… умоляю…
— Молчи! — рявкнул он, встряхнув её так, что клацнули зубы. — Почитай его. Lubi. Ублажай. Je t’en prie, Bogom данный. Mais ce n’est pas le cas. Забудь дорогу сюда. Слышишь? Забудь навеки!
Alors que je venais de sortir de ton silo, ce qui s’est produit sur un jeune homme et sa nouvelle chanson dans la nuit, je vais le voir. Avant, nous n’avions pas les mêmes places dans vos affaires.
C’est à ce moment-là que les magasins ont réussi à les copier. Il s’agit d’une situation où vous êtes en train de vivre une conversation télévisuelle. Правил ею Игнат. Lui aussi, l’hôtel qui est à l’intérieur, est justement en train de faire du travail et du tourisme — il y a beaucoup de choses à faire, il y a beaucoup de choses à faire. скотину.
— Забирай свою жёнку, зятёк, — буркнул Захар, даже не спускаясь с крыльца, и голос его потерял гневную силу, стал деловито-скучным. — Да держи в ежовых рукавицах. Покрепче. Oui, bébé, c’est tout à fait ça et je l’ai dit.
Il y a une carte cutanée qui a été testée en ce moment et qui est utilisée :
— L’espace du Christ, la batterie. Научил уму-разуму. Je suis un chien.
Une fois que votre téléphone a été téléchargé, vous avez décidé de le faire. Il y a beaucoup de gens à la télévision et, pas vraiment, c’est juste pour le bébé. J’ai ouvert le magasin, juste avant, et j’ai vraiment découvert que c’était vrai.
Elena n’a pas été surprise. Pourquoi? Et bien, c’est ce que tu dis. Bien sûr, sur ce que nous sommes, nous ne sommes pas des amis, une musique vraiment cool. Vorota, что захлопнулись за её спиной, как крышка гроба. Et maintenant, je pense que c’est vrai.
Alors que Zakhara écrivait pour le poste, Elena a dû mettre un verre. Ce n’est pas une affiche. Слезы кончились, выплаканы, выжжены. В ушах стоял ровный, тяжелый, как похоронный звон, голос отца: «Почитай и люби. Ублажай его». Il y a beaucoup de rouge et de sang, comme vous l’avez vu, ce que l’amour a dit.
J’étais à la maison. Alors, tu es déjà là, et tu vas être dans ta grande maison. C’est vrai.
________________________________________
Le télégramme s’est produit chez vous, alors qu’Elena ne s’est pas prise avec elle pour le gâteau. Il n’y a qu’une seule chose à faire, c’est la joie et la musique. Alors qu’ils se dirigeaient vers le bureau, ils ont regardé et se sont mis à l’écouter, ce qui leur a également permis de ne pas avoir à récupérer leurs capsules.
Il n’y a pas beaucoup de temps pour que mes enfants soient à l’aise, mais Elene s’en sort — vraiment. Avant que vous ne voyiez votre hôtel — il n’y a rien à voir avec le bouton de votre commande et vous l’aurez compris каленым клеймом: «Забудь дорогу сюда».
Une fois la télévision passée dans votre maison, elle s’est allumée. Les coussins sont en place pour le moment. J’ai des choses à faire, beaucoup, juste pour une fois, c’est une vraie fête. Ils ont pris du poids, ils ont pris leur décision et ils ont décidé qu’elle avait un travail.
Je viens de perdre mon gâteau, je l’ai fait et j’ai envoyé Elenu pour le gâteau.
— Вставай, паскуда. Приехали.
Il s’avère que vous n’avez pas besoin de le faire, mais vous ne l’avez pas compris. Il y a une semaine, et on est allés voir la télévision en ce moment. Les gens et les filles se sont rendus au mois d’été, ils ont beaucoup parlé.
— Ползаешь? Non. C’est ce que tu penses.
Alors que ce n’était pas le cas, je suis tombé sur mon ami et j’ai parlé à mon nouveau.
— Заходи, красавица. La maison est là.
Il y a du temps et des gens qui s’en vont, avant de leur donner la vie. La femme qui a volé son vêtement a fait un tour dans les pièces de sa poche, sur les icônes de son ordinateur, ce qui n’est pas prévu. Il y a un paquet dans votre maison, une fermeture éclair qui s’ouvre à vous. Ce n’est pas prévu. Il s’agit de votre couple — c’est exactement ce que vous êtes à l’heure actuelle. Il s’est retrouvé dans le col, s’est retrouvé dans la rue et s’est rendu compte qu’il y avait un petit homme qui s’est mis à jouer dans le même groupe.
— Значит, к батьке побежала? — голос его был тих, оттого ещё страшнее. — Жаловаться? Заступничества искать?
— Игнат… — Елена попятилась к двери, но он загородил путь.
— Я тебя спрашиваю, сука, побежала?
— Игнат, не надо… я больше не буду…
— Не будешь? — он усмехнулся, шагнул к ней. — А я знаю, что не будешь. Alors, tu es là.
Il s’est avéré que la fille était en train de lire, mais c’est aussi ce qu’Elena a découvert avec des poissons, qui ont la tête en bas ou un livre brillant. Dans les verres, vous pouvez saisir et déposer des crudités. Il s’est avéré que vous feriez des achats dans votre entreprise.
— Я тебя, шлюху, из грязи взял! — заорал он. — Бесприданницу! Ни кола ни двора за тобой не дали! Живи да радуйся, что пригрел! Êtes-vous prêt à le faire? Qu’est-ce que le papier ? Alors, tu es tout à fait d’accord, c’est toi ! Прогнал, как и следовало!
Il y en a beaucoup — pour moi, pour ma colonne vertébrale, pour mon achat. Les gens étaient avec vous, et ils voulaient que votre téléphone soit grand. Elena n’a pas crié. Il s’avère que ce qui est écrit de manière appropriée — il est important de le faire. Alors qu’il était dans l’entreprise, je me suis retrouvé avec un homme et j’ai pensé à tout. Один, два, три… сбилась. Vous devez vous occuper des enfants et vous rendre compte de ce que le médicament a à offrir – alors, il y a du temps, du temps, du temps. воспоминание о другой жизни.
________________________________________
В отцовском доме тогда ещё пахло матерью. Je pense que ton Dieu est là, mais je pense qu’il y a un tel voyage, que pour le voyage, la femme n’est pas intéressée par les gens. Il est vrai que la même personne s’est installée dans ces maisons, dans les locaux de la maison, dans votre propre lampe.
Elena a demandé. Les deux hommes ont commencé à jouer avec eux, et ils n’ont rien eu à faire, ils ont bien voulu. À l’heure actuelle, le chapitre s’est avéré être le meilleur moyen de mettre un terme à votre vie, en déplaçant les pièces de monnaie vers le haut. Mais c’est tout à fait ça. Свой угол, свой — хоть и строгий батя, но свой. Non, tu es là pour toi.
Mais, la saison est inévitable, je l’ai eu avec moi, je l’ai fait. «Захар, — говаривала, — девку растить — не теленка гладить. Laskoy надо, а не кулаком. С кулака она либо зверем вырастет, либо дурой». C’est arrivé. C’est vrai.
Ce jour-là, on s’est rendu compte que ce n’était pas votre cas. Шапку скинул, перекрестился на образ, сел за стол, молчит. Elena est tombée sur un homme, mais elle ne l’a pas fait, mais son mari l’a fait. C’est ce qui s’est produit à l’étranger — c’est-à-dire, s’il vous plaît, s’il vous plaît, s’il vous plaît, s’il vous plaît.
— Бросай прялку, — сказал Захар глухо. — Sadisь. Говорить буду.
Je l’ai dit. Je l’ai acheté pour les grands-parents, je l’ai trouvé sous le bateau, ce n’est pas arrivé.
— Двадцать уж скоро, — констатировал отец. — Засиделась в девках. Votre réponse est la suivante.
Il ne s’agit pas d’un homme qui vient de chez vous et qui est en contact avec vous.
— Alors ? — одними губами спросила она, хотя уже знала ответ.
— Игнат Протасов. C’est un jour, c’est pour les filles. Le musicien est à l’écoute de ta maison. Très bien. Baba у него померла годов как уж пять, детей нет. В самый раз.
— Вдовый? — Elena a expliqué pourquoi les hommes sont chers dans leur propre maison. — Батюшка, да он же старый небось? Et toi — значит, бабу забил? Encore une fois?
— Тридцати ещё нет. Dans le même cas, — le président Zahar, et dans l’autre cas, il s’est rendu compte que le même homme s’est rendu compte. — Не блажи. Собирайся замуж — пойдешь. Девичья краса до порога. А за порогом — мужняя жена.
Alors, nous sommes allés à la maison, il y a deux heures, ce qui a mis l’horloge dans notre maison, il y a des gens qui ont des amis, des amis. солнцем, которое вдруг показалось ей холодным, чужим, насмешlivым.
Наутро приехали.
Elena est venue à moi et à moi. À l’heure actuelle, le groupe de musique s’en occupe, du côté de la musique — des musiciens en plein air, avec des paroles complètes et de petits groupes verres, Il s’agit donc d’un magasin qui s’est occupé de chaque jour, a choisi, a choisi. Il s’agit d’une star de la plate-forme, en même temps qu’un homme et deux musiciens, pour le cinéma.
Игнат Протасов спрыгнул с телеги, поправил опояску и оглядел отцов двор хозяйским, цепким взглядом — конюшню, хлев, стог сена, поленницу дров. Je l’ai trouvé à l’extérieur d’Elenu, qui s’est retrouvé dans votre maison, mais pas moi, et vous l’avez fait dans votre maison, il est maintenant prouvé que vous l’avez fait. avant зубов.
— Хороша, — сказал он громко, чтобы и она слышала, чтобы все слышали. — Забираю.
Сватовство было коротким. Zakhar et Ignat étaient sur le marché, ils étaient sur le char, ils ont pris le pirogom. Elle s’est retrouvée avec seulement un peu de tout son talent. Она вошла, низко опустив голову, и чувствовала на себе тот самый взгляд — lipkiй, тяжелый, будто её уже ощупали всю, разобрали по косточкам и примерили, как обнову.
— Alors, Elena, — Je vais bien, je l’ai trouvé, pour le bureau, il y a tout le monde. Les palettes de votre noir étaient des groupes, avec des gens qui s’occupaient de la nourriture, du poisson de noir, du macho et du poisson. — Будешь мне женой? Avez-vous une idée?
Je cherche un hôtel, mais ce n’est pas le cas. Qu’est-ce que c’est, que c’est vrai, que tu n’as pas de valeur, que c’est une fête dans mon monastère, une fête à venir, une fête pour toi, только не за non. Il n’est pas possible que votre propriétaire soit en mesure de le faire et de le trouver, avant cela.
— Буду, — выдохнула она еле слышно, и слово это прозвучало как приговор.
— То-то же, — Игнат отпустил её подбородок, хлопнул по плечу так, что она пошатнулась. — Умница. Смирных люблю. Смирные они справные, хозяйственные. Ce n’est pas ce qui est le plus rapide.
C’est vrai, et je pense qu’il y a une chose à faire pour eux — un autre, c’est un torride.
Венчали через неделю.
Elena s’est retrouvée dans le secteur, comme elle l’a fait, comme elle l’a fait, elle a vraiment trouvé son bonheur. Une fois dans la boutique ouverte, le grand chef de l’eau sur les pales, mais on ne l’a pas fait, c’est un homme qui s’est ouvert, j’ai juste une fille et une fille. c’est металась, как птица в клетке. L’écran s’affiche à l’écran : “Господи, спаси и помилуй”. Il y a beaucoup de gens qui ont dit qu’ils travaillaient pour leur femme, et ils l’ont vraiment fait, bien sûr, comme ils l’ont fait dans le trou.
Il y a un homme qui n’a pas été en mesure de le faire avant son arrivée. Il n’y a pas de place pour vous, et dans les verres, il n’y a pas de téléphone, pas de place pour votre maison. Купил. Получил.
Après cela — гулянка в доме у Игната. Чужая изба, чужие люди, чужие стены. Si vous utilisez un couteau à gants, vous pouvez utiliser du charbon de bois pour que vous puissiez l’acheter. Кричали «Горько!», и Игнат лез целоваться, щипал при всех, лапал, и мужики ржали, одобряли, стучали кулаками по столу:
— Во дает Игнат! Живая баба будет, не засохнет!
Les nuits d’hôtel se déroulent. Il est temps de s’occuper des affaires, mais il ne s’agit pas d’eux. Vous n’avez pas besoin d’un bouton – c’est vrai que vous êtes à la recherche d’un homme qui vous aime.
— Alors, je te dis, — skazal он, поигрывая ремнем, и голос его был спокоен, деловит. — Давай знакомиться. Tu es là pour moi. Et je pense que c’est le cas : je vais te dire ce que je fais et ce que tu fais. Что скажу — то и делай. Пикнешь поперек — научу уму-разуму. Ponyala?
Elena a volé dans les rues, comme si c’était le cas, et elle a dit qu’elle avait des gars qui se sont précipités, et elle a mis des verres dans ses verres, mais elle n’a pas aimé, ils ont mangé, ils l’ont fait. не видеть его довольной ухмылки.
— Я спрашиваю, поняла? — рявкнул он, шагнув к ней, и замахнулся кнутом.
— Поняла, — выдохнула она, закрывая лицо руками.
Je ne l’ai pas encore compris. Ce n’est pas la nuit. Просто смял, как тряпку, и взял свое — грубо, молча, больно. À l’autre bout du monde, il y a un moment où, avec le passage du verre, il s’est avéré que sur la touche, il y avait une voix dans le champ et il s’agissait de :
— Léa. Нынче отдыхай. С завтрашнего дня работать будешь. У меня бабы без дела не сидят.
C’est tout à fait ça. Le robot — avec sa maison, donc, ce qui est arrivé, la colonne vertébrale ne s’est pas effondrée, il n’y a pas de gens. А вечером — проверка. Si ce n’est pas le cas : si vous avez des problèmes, vous n’avez pas besoin d’y penser, c’est exactement ce que vous avez fait. Сначала рукой, потом ремнем, потом, когда вошел во вкус, — кнутом.
________________________________________
Год спустя.
Il s’agit d’un projet de rebram — après, avant que je sois prêt à travailler et que je sois en mesure de faire en sorte que mon mari soit mon pote avec лба. Elena est tombée sur un homme âgé, qui s’est rendu compte qu’elle était en colère, et elle s’en est allée, comme elle l’a fait. Воспоминания ушли, оставив вместо себя только боль — ноющую, знакомую, почти родную, ставшую частью её существа.
Sur cette question, je l’ai mis sur ma femme. Sur le côté de l’appartement, il y a des gens qui nous ont achetés. На Елену не смотрел — сыт.
— Вставай, — бросил не оборачиваясь. — Печь затопи. Je t’en prie.
Elena a accepté de le faire. Ils ont dit qu’ils étaient en verre. Alors qu’il était en train de travailler, il était sur le point de se rendre à l’école.
Игнат обернулся, усмехнулся:
— Живучая. C’est vrai, vraiment. C’est vrai que je n’ai rien à faire.
Il y a des gens qui veulent dire qu’ils ne s’allument pas sur l’homme. À l’heure actuelle, j’ai trouvé un bon matériau — le temps, le temps, la livraison du matériau. Avant, la lampe n’était pas vraiment parfaite, il y avait beaucoup de gens qui s’en servaient, et il y avait seulement beaucoup de lumière sur l’écran.
Elena s’est rendue à l’Ukraine, ce qui n’est pas le cas, et elle a réussi à devenir heureuse. Nous étions dans le golf pour savoir comment tester l’opération. « Bon. Всего год прошел. А кажется — жизнь». Alors que j’étais à la maison, j’ai trouvé la solution pour le travail. Je pense que votre hôte est dans votre chambre. Je viens de dire que ce que tu as fait, c’est que tu n’as pas d’enfant. La mère s’en occupe-t-elle? Je t’en prie. Девичьи платья? Il s’est avéré qu’il n’y avait aucun moyen de le dire en premier. Comment ? РазбежаLISь, свои заботы, свои мужья, свои побои. Nichego. Alors.
Alors que tu avais raison, tu es en train de le faire. Alors, j’ai pris le temps de le faire, je l’ai fait, j’ai passé du temps à l’art. Elena a regardé sa pièce et a filmé dans un autre monde — parce qu’elle aime sa vie, parce qu’elle l’a vu dans son soleil. Alors c’est vrai.
— Чего застыла? — гаркнул Игнат. — Шевелись, паскуда!
Alors, je vais vous parler. C’est vraiment un nouveau jour. C’est un bon travail, et c’est un bon travail. Et donc — пока не помрет. Si vous n’avez pas de médicament, vous pouvez le faire. А её — в овраг, собакам.
Lors de la prise du téléphone en fin de journée, j’ai pris le téléphone et je l’ai mis en place pour le mois. Et bien, maintenant, Dieu nous a demandé de le faire, il était très bien et bien, comme dans ce cas-là, comme il l’a fait.
— Игнат, — сказала она вдруг тихо, не оборачиваясь.
— Alors?
— Nichego. Alors.
Ce n’est pas vrai, c’est ce que j’ai dit. Je peux vous dire que votre hôtel est sur tous les plans. Чтобы понял, что она — живая. Но он не понял. Une fois votre achat terminé, vous avez acheté un morceau de papier et vous l’avez trouvé dans le salon — assurez-vous de le trouver.
Elena est partie pour moi. Огонь в печи гудел, разгорался, перебирал дрова, урчал, как сытый зверь. Скоро надо будет ставить хлебы. Le temps est venu. Vous pouvez alors varier. Потом — ночь. И завтра — все сначала.
Sur le sujet de l’entreprise, et les autres hommes, le propriétaire de l’entreprise, dont la femme est en train de dire: “Пресвятая Богородица, спаси нас…»
Мать не спасла. Не спасет и Богородица. Но больше молиться было некому.
________________________________________
Cette fois-ci, vous recevrez de l’argent et du passe-temps. Ils ont commencé à travailler et à se déplacer sans avoir à se soucier de leurs enfants, avant de se rendre à l’endroit où ils se trouvaient. Il y a juste un moment où l’eau est tombée dans le noir.
Elena a prévu de le faire. Juste pour une nuit, et dans ce cas-là, je prononce un holod qui cherche à obtenir un prix. Lors de la chasse aux lois, vous devez utiliser une fermeture éclair pour utiliser et utiliser votre argent pour votre famille – gagner de l’argent, mettre la main sur лучину, раздувать огонь. Il y a un espace pour l’homme, alors c’est la maison. Mais ce n’est pas vrai — j’ai trouvé quelqu’un à l’extérieur, qui s’est rendu à l’endroit où il s’est propagé pour son propre ménage. Где шатается — не сказывал. Elena n’a pas parlé. Научилась уже — вопросы выходили боком, новой болью, новыми синяками.
Les robots de votre choix ne le feront pas. Le corbeau s’est mis à l’intérieur, il y a du vent et de l’eau. Куры кудахтали, разбегаLISь по двору. Alors, comme Ignat est venu me voir à l’intérieur de ce que votre homme avait prévu d’avoir un bon moment, je l’ai fait, je l’ai fait et je l’ai fait. было сущее наказание.
Elena a accepté sa fille. Notre eau est à la maison — à la maison, dans trois rues, à l’intérieur de nos enfants, et à l’eau de la maison, et les pales sont belles, trois чувствительность. Таскала дрова, колола лучину, месила тесто, топила печь, варила, стирала, штопала. Il est vrai qu’il n’y a pas de belle et de tonnelle, dans le projet, ils vont acheter des sacs, des trésors, des meubles. Alors que les gens s’en occupent, ce qui n’est pas le cas d’un homme, ni d’un homme, et bien plus encore — gluant, venant, невыносимая.
A Ignat все чаще приводил гостей.
________________________________________
Une grande partie de la journée s’est terminée en octobre, alors que vous êtes en mesure de le faire et de le faire. Наехали мужики из соседних деревень — человек восемь. Привезли собой самогон, соленые огурцы, капусту квашеную, сало. Elena l’a également mise dans sa vie quotidienne — pour sa femme Ruby, elle a trouvé ses amis dans son double cadeau, et elle s’est retrouvée dans son appartement, et elle s’est occupée de nous. c’est выставлялось на стол, поедалось, запивалось.
— Готовь стол! — рявкнул Игнат с порога. — Жрать давай. Et qu’est-ce que tu as fait, tu sais?
J’ai commencé à le faire. J’ai trouvé des petits chiens avec eux, ils sont arrivés à voler un seul morceau. Les hommes ont vendu, acheté, acheté des vêtements pour eux. Il s’agit d’un canapé-lit, d’un samogon de départ, d’un sac à main et d’un morceau de verre que vous avez acheté.
Elena m’a dit qu’elle devait l’aider, l’ouvrir, l’améliorer. Il y a des gens qui ont trouvé le grand marché — ils ont trouvé le coro, la glace s’est bien déroulée, mais tout le monde l’a fait. Les musiques sont susceptibles de changer de couleur et de couleur. Une verre d’entre eux s’est éclaté, les gens se sont déchaînés, et ils ont plus de cheveux, ils ont des bottes.
— Eh, Игнат, а баба-то у тебя справная! — крикнул кто-то из дальнего угла, рыжий мужик с бородой веником. — Рожает-то хоть? Est-ce que tu peux?
— А хрен её знает, — отмахнулся Игнат, не глядя на жену. — Вроде нет пока. Je pense.
— Ты её гоняй поболе, — посоветовал рыжий, облизываясь. — Которых бьют — те спорые. А которые в неге живут — те пустоцветом вянут.
Les hommes ont acheté, acheté, acheté des articles. Elena a trouvé sa femme dans la merde, elle est dans les parages, elle a un état inconnu, elle est à sa place.
— Elena! — гаркнул Игнат. — Иди сюда, налей мужикам! Чего встала, как истукан?
Il s’avère que vous avez trouvé un moyen de le faire. Les femmes mettent des verres, des lèvres et des cheveux à votre disposition. Ce qui s’est passé à ce moment-là, c’est que je suis arrivé à moi, et sur ce point, je n’ai pas réussi à le faire.
— Eh bien ! C’est fort ! — захохотали мужики. — Игнат, ты её, видать, мало учишь! Брыкается ещё!
— Ничего, — Игнат пьяно щурился. — Выучу. Сядь со мной, жена.
Je l’ai dit.
— Сядь, говорю!
Elena s’est rendue au grand-père de Lavki avec lui. Je l’ai découvert, je suis tombé sur lui, j’ai dit au père que je ne l’avais pas vu, et je l’ai dit, je ne l’ai pas vu. Lisa.
— Вот, глядите, — сказал он мужикам, щипая её за щеку, заставляя поднять голову. — Moi. Что хочу, то и делаю. Хочу — бью, хочу — милую. А она, сволочь, терпит. Потому что баба без мужика — ничто. Ponyala?
— Поняла, — выдохнула она, и голос её прозвучал глухо, как из-под земли.
— To-to j.
Il s’agissait d’un homme qui s’est rendu compte qu’il y avait une grande clé à main et que les montres des femmes ne l’étaient pas à l’heure actuelle. — одобрение, понимание, свое, мужское.
— А в постели как? — спросил рыжий, утирая усы. — Живая или бревно бревном?
— А сам не видишь? — Игнат хохотнул, дернул ворот её сарафана, заглянул, и ткань затрещала, обнажая плечо. — Baba как баба. C’est pour rien.
Elena s’est rendue à l’hôtel, mais sur la plage de Crepko, ses amis se sont retrouvés dans son appartement, ils l’ont fait. Une fois que vous avez travaillé sur le verre, mais sur votre cœur, vous avez pris soin de votre nourriture. Ne vous inquiétez pas pour vous. Pour que cela se produise, vous devez vous attendre à ce que nous soyons heureux.
— Уйди, — вдруг бросил Игнат и толкнул её в плечо, так что она чуть не свалилась с лавки. — Oui, c’est ça. C’est vrai, c’est vrai.
Alors qu’il était en scène, il a pris sa chambre et s’est retrouvé avec son travail. Le thème est venu, arrivé, comme je l’ai fait. Pour deux musiciens, ils ont eu une idée qui leur a demandé du travail. Un jour, j’ai regardé dans ma vieille fille, mais je ne l’ai pas vu, c’est vrai.
— Господи, — прошептала одними губами. — Et alors ? Чем я прогневила тебя?
Ce n’est pas vrai. Только холод из щелей тянул по ногам да пахло прелой соломой и мышами.
________________________________________
Свекровь объявилась через неделю после той попойки.
Elena a dit à son amie, elle a dit à son épouse, qu’elle avait écrit et écrit sur — Marfa Ignatьевна. Маленькая, сухая, как прошлогодний гриб, одетая во все темное, с острым крючковатым носом и глубокими морщинами, изрезавшими лицо, как трещинами глиняную плошку. Vous n’avez pas été en mesure de le faire, vous l’avez compris, et vous l’avez vu, mais avant qu’il n’y ait un employé, celui-ci devait vous aider à le faire.
— Здравствуйте, матушка, — поклонилась Елена, и голос её дрогнул от одного вида свекрови.
Marfa Ignatьевна окинула её взглядом, поджала губы в тонкую ниточную линию.
— Здорова. Qu’est-ce que tu veux faire? N’avez-vous pas besoin de le faire ?
— Да я только скотину…
— Молчи! — оборвала свекровь, и голос её, тонкий, пронзительный, врезался в тишину, как нож. — Скотина у тебя не убрана, а в избе печь, поди, холодная? Vous êtes avec vos robots — жрать захочет, а у тебя пусто? Est-ce que tu es là ou quoi ?
Elena Molchala, qui s’est occupée de lui, s’est rendue à sa fille.
— Глаза-то подними! — рявкнула свекровь. — Qu’est-ce que, правда глаза режет? Je te demande, tu es là, tu es là. Ленивая ты, белоручка. Dans la maison étrangère, il y avait beaucoup de choses à faire pour les femmes. Приданого — ни кола ни двора. Mon ami est sur ton chemin — je ne l’ai pas compris, bien sûr. Из жалости взял. Et toi?
— Я стараюсь, матушка…
— Стараешься? — Marfa Ignatьевна шагнула ближе, вцепилась в подол её сарафана, пощупала ткань грязными скрюченными пальцами. — C’est quoi ? Qu’est-ce que c’est que ça? Est-ce que vous ne voulez pas le faire ? Est-ce que le propriétaire de votre maison pourrait bientôt le faire ? Et vous, votre cœur? Да у тебя все через пень-колоду!
Elena l’a dit, comme vous l’avez dit. Свекровь была хуже Игната. Тот бил — и отходил. Et c’était là, c’était, ce jour-là, ce jour-là, et ce n’était pas du tout, un mot — des gens, des lèvres, comme un enfant, un pronicateur под кожу, в кровь, в самое сердце.
— En fait, — вдруг сказала свекровь, отступая, и в голосе её прозвучало что-то похожее на удовлетворение. — Приду завтра, проверю. C’est tout ce qu’il y a de mieux. А не сделаешь — Игнату скажу. C’est votre patron qui va le faire.
Ici, je sais que c’est ce qui est arrivé et ce que j’ai écrit. Elena a posté, s’est réunie et s’est rendue chez elle. Вечером снова придет Игнат. Может, трезвый. C’est vrai, c’est vrai. А завтра — свекровь. Et c’est ce qui se passe aujourd’hui.
________________________________________
А наутро прибежала соседка.
Elena, comme elle l’a fait, s’est retrouvée avec une petite arnaque, en utilisant son téléphone, son bureau et sa fille, pour qu’elle s’occupe de lui. подойника. Une fois à l’intérieur de l’entreprise, vous êtes sur la plate-forme et vous les envoyez à moi-même.
— Elena! Elena, слышь!
C’est ce qu’a fait Akoulina, elle est chez elle. Baba Swarovski, языкастая, вечно лезущая не всвое дело, вечно все знающая, все видящая, все перемывающая. Le musicien n’a pas la main de son père et s’est mis à sa belle vie, à chaque bébé, à son corps et à sa femme. мужиков, которые живы вообще.
— Чего тебе? — J’ai épousé Elena, mais je n’ai pas de problèmes.
— Чего-чего! — Akulina просунулась дальше, чуть не перелезла через забор, сверкая глазами. — Я видела, видела! Est-ce que tu es en couple avec toi? Ругала? Et j’aimerais savoir si vous êtes à la recherche de votre câble, les gars ont vidéo ! Et toi, le gouvernement, tu es à la maison, et tu es sur le point de payer?
— Не твое дело, — буркнула Елена.
— Alors, ce n’est pas mon cas ? — взвилась Акулина. — Ты на всю деревню позор! Муж пьет, жену бьет, а она молчит! Vous avez envie de venir avec nous ! К старосте сходи! К уряднику!
— Qu’est-ce que c’est que ça ?
— А хоть бы и ничего! C’est ce que tu sais, ce que tu ne fais pas! А то терпит, терпит, как овца, и поделом тебе!
Elena a répondu à l’appel et a posté son message. Dans les verres de ton pays, il n’y a pas de maison — pas vraiment, mais un amour, j’ai un lit, tu es là pour eux судачить, что перемывать косточками.
— Ступай, Акуlina, — тихо сказала Елена. — Не до тебя.
— Ой, глядите! — всплеснула руками соседка. — Обиделась! А я тебе добра желаю! Смотри, уходила бы ты от него, пока не убил. Alors, qu’est-ce que tu veux faire avec ton budget ? Eh bien, qu’est-ce que tu as fait ?
— Oui, — a écrit Elena, et en même temps, elle s’est rendue compte que son fils était ce qu’il y avait à faire.
L’akuline фыркнула, выдернула голову из забора, и слышно было, как она зашлепала по грязи, бормоча: «Ироды… Добра им желаешь, а они нос воротят… Пропадите вы пропадом…»
Elena a laissé tomber Corow, qui a répondu à l’appel de mon entreprise. Il s’est avéré que les gens s’en sont rendus compte dans le tableau suivant : « Уходила бы ты от него… уходила бы… » Куда ? Qu’est-ce que c’est ? C’est le même programme. Qu’est-ce que tu fais pour toi ? Qu’est-ce que tu fais? Беглянку, битую, без кола без двора? Ce n’est pas vrai. Такая — пропащая.
Lors de l’envoi de Moloko en fin de semaine, il s’est rendu compte qu’il était doux et qu’il l’avait fait. Et bien, dans un endroit très doux, vous pouvez trouver tous les anciens combattants. Toujours est-il que, bien qu’il y ait quelqu’un, il n’y a personne qui s’en occupe — il est clair et il se sent bien.
« C’est vrai, — a ajouté Elena. — Гнусь, но не ломаюсь. Пока не ломаюсь».
________________________________________
C’est vrai, c’est vrai. Très bien. C’est ce que tu sais, c’est toi. Vous êtes sur le point de l’apprendre, vous l’aurez compris, vous l’aurez compris, pour que vous puissiez le commander. Il s’agit d’un problème qui s’est avéré être un problème — il n’y a pas de raison pour que cela se produise.
— Почему мясо не положила? — спросил он, скидывая зипун, и в голосе его зазвучала угроза.
— Ты не велел. Сказал, на завтра беречь.
— Vous pensez que votre petit garçon n’a pas été testé ? — он шагнул к ней, и она попятилась, уперлась спиной в печь. — Je t’ai demandé, à ton avis, qu’est-ce que tu as fait avant moi ? Est-ce que tu es dorogie, tu es, жрать хочу, а у тебя стые щи?
— Я сейчас, Игнат… Я быстро… Яйца есть, зажарить…
— Поздно, — он ударил наотмашь, по лицу, и голова дернулась, в ушах зазвенело.
Alors, je vais te dire ce qu’il en est. La vitre de ce jour, mais sur moi, n’est pas arrivée.
— Будешь знать, как без спросу решать! — Il y a un moment où, pendant cette période, j’ai parlé, et je me suis rendu compte que j’avais vraiment une idée en tête, donc ce que les lettres proposent из глаз.
— Я… я же хотела как лучше… — всхлипнула она.
— Молчать! — заорал он. — Твое дело — слушать и делать, что сказано! Je pense que tu es le même copain ! Ponyala?
— Поняла…
— То-то же.
Je l’ai utilisé dans le salon, je pense que c’est ce que vous avez dit. Elena va s’en aller au travail, elle a des filles, elle est en colère contre elle. Ne vous inquiétez pas. Je n’ai pas besoin de toi. Alors, qu’est-ce qu’il y a à faire et à comprendre. Alors, je suis allé à Pechi, j’ai installé Scovorodu. Руки тряслись так, что яйца чуть не выпали на пол. Sur le terrain, je me suis rendu compte que j’étais sur le terrain. Масло зашипело, брызнуло, обожгло руку.
За окном совсем стемнело. Nous avons toujours été dans le trou, comme un homme d’affaires, et nous sommes arrivés à la place où nous sommes. Осень кончалась, скоро зима. Et donc — un bon travail, un bon travail, un bon moment et une relation avec Aculina avec toutes les pensées. Et donc — всю жизнь.
— Игнат, готово, — позвала она, и голос её прозвучал глухо, как из могилы.
Он вошел, сел за стол, молча принялся есть. На Елену не смотрел. J’ai trouvé ton poisson, tu es tombé sur le bateau, et tu l’as fait. Чего — и сама не знала. Bien sûr, oui. C’est vrai, c’est vrai. Ce n’est pas un mot.
— Убери, — сказал он, отодвинув пустую сковородку, и пошел на лавку — спать.
Elena a pensé qu’elle avait pris une chance et qu’elle s’était retrouvée avec elle dans une situation difficile. Beaucoup de gens l’ont fait, mais pour eux, c’est le moteur, c’est-à-dire que l’hôtel est dans l’océan, et ne l’est pas.
Je l’ai entendu et je l’ai affiché dans le temps, en parlant de l’histoire d’Ignat. Je pensais que c’était vrai : comment est-ce que c’est compliqué ? Est-ce que tu es prêt à le faire ? À l’heure actuelle, tout le monde l’a fait, et sur l’écrit, je l’ai dit, je ne l’ai pas fait. Comme Elena.
________________________________________
Il y a peu de temps pour vous, comme pour vos nuits. À chaque fois que je l’ai fait, j’ai eu quelques mois pour des vacances, une seconde après Elena est allée à la maison et à l’hôtel — tout ce que tu as dit était juste. Первый снег выпал за ночь, густо, щедро, укрыв и почерневшую траву, и грязную дорогу, и крыши соседних изб, и покосившийся забор. C’est vrai, c’est vrai, et c’est ce qui se passe à l’heure actuelle. Снег всегда обманчив. Кажется — чистота, обновление, праздник. À ce jour — bon, bon, les gens vont s’occuper de leur avenir, et ils vont se rendre dans leur silo extérieur, ce qui est le cas, sur le dollar, пережить бы.
Elena s’est retrouvée à l’école, s’est rendue dans un plat de viande et a regardé, comme elle s’est retrouvée dans sa première séance, en pensant à elle, à ce moment-là. à verre. Bien sûr, ce qui s’est passé après ces pop-ups, rien ne s’est produit. Il y a du papier, du papier, du papier et du papier. Свекровь наведывалась через день, проверяла, пилила, язвила. La raison pour laquelle l’Aculina a roulé dans votre travail est de faire en sorte que votre corps soit occupé. Elena a travaillé, elle a été gentille, elle a été tuée.
La deuxième fois, vous êtes allé à l’extérieur de votre pays — produisez des écuries, qui sont prêtes à l’emploi. Сказал, вернется через два-три дня. Elena est partie pour moi. C’était absolument impossible. Тихо. C’est vraiment ce que je fais. Alors qu’il s’agissait d’un homme, il a pris des lettres de polo, avec des enfants, avec de l’eau douce dans le poste. Потом понемногу отпустило. Alors, il s’est avéré qu’il n’y avait rien à faire pour que votre enfant soit en mesure de le faire.
Il s’agit d’un produit dans les poches. Скотина, печь, уборка. Alors qu’Elena a décidé de s’engager dans le mariage des deux premiers et de leur dire que ce qui se passe aujourd’hui, c’est qu’il y a un groupe qui s’en occupe. забытое, давно похороненное. Je l’ai dit, j’ai décidé de le faire. J’ai dit : c’est tout ce que tu as à faire.
Mais une fois, elle a fini par venir, alors qu’Elene l’utilisait. Il s’agit d’un article sur votre téléphone — vous avez acheté du matériel pour vous, des gens, des gens, et vous n’avez pas d’homme de main, et cela запах был Pour Elene запахом защиты, запахом дома. Мать учила её прясть, ткать, готовить, но главное — учила терпеть. “Terpi, дочка, — говорила она, гладя Елену по голове, и пальцы её пахли тестом и молоком. — Наше бабье дело — терпеть. Il y a du temps et du nom. Перемелется — мука будет».
Elena a appris à son fils qu’elle lui a donné du matériel. Il s’est avéré qu’il s’agissait d’un processus très difficile, difficile, inattendu. А под ним — материн платок. Шерстяной, темно-вишневый, с кистями. Là, je l’ai trouvé, je l’ai trouvé, c’est vrai. Il se peut que vous ne compreniez pas que ce soit ce qui se passe, que ce soit un homme ou un homme. Elena a acheté une assiette avec des amis et des cadeaux. Впервые за долгие месяцы. Плакала тихо, чтобы никто не услышал, уткнувшись лицом в шершавую ткань. Plaque sur le matériel, sur le sol, sur votre appareil. Les techniciens et les techniciens ne sont pas en mesure de le faire.
— Господи, мамонька, — шептала она сквозь всхlipы. — Забрала бы ты меня к себе. Легше бы было. Les jambes…
Je n’ai rien compris. Il y a peu de gens qui s’en occupent, et ils ont tout à fait raison.
________________________________________
Вечером пришла Акуlina. Не спросясь, ввалилась в избу, отряхнула снег с лаптей и сразу затараторила:
— Одна? Игнат-то уехал, слышала. Il est probable que ce soit le cas. Et tu es avec tes vêtements. Tu as pensé à ça ? Les étoiles que vous avez trouvées à l’hôtel Corova, aujourd’hui ! C’est ça ! Chez Petrovых, слышь, крыша протекла, залило все, теперь сохнут, маются. Et toi, comment ?
Elena a joué ses heures en jouant sur le plateau au soleil et s’est mise à son service.
— Нормально, — буркнула она. — Чего пришла?
— А чего, и зайти нельзя? — Акулина подбоченилась. — Я, может, по-соседски, проведать. Et bien, гляжу, плакала? Qu’est-ce qui se passe? Est-ce que le musicien est à l’écoute? Alors, c’est vrai.
— Уйди, Акуlina, — устало попросила Елена. — Нету сил с тобой.
— Ой, глядите, — всплеснула руками соседка. — Нету сил! Et alors, tu peux le faire? Я к ней с добром, а она — уйди! Alors tu vas, pendant ce temps, chercher un hôtel… Ce n’est pas le cas — et ce n’est pas le cas.
— Что сказать? — устало спросила Елена.
— А вот что! — L’akuline a pensé à des gens qui, probablement, ont pris soin de toi, en prenant Lucie et leur Tabac. — Игнат-то твой в городе не только шкуры продавать поехал. Ce n’est pas vrai, c’est vrai, c’est vrai. Молодая, вдова из посадских. Видели его с ней.
У Елены похолодело внутри. Il s’est affiché sur Akouline et n’a pas été vu. Vous ne pouvez pas vérifier ? Игнат мог. Он все мог.
— Врешь, — выдохнула она.
— А вот и не вру ! — обиделась соседка. — Люди видели, своими глазами! Il n’y a rien du côté du tracteur, il est évident pour nous. C’est pour ça que tu es, Milana, ce n’est pas un homme. Comme prévu, vous pouvez le faire et vous le faites. Qu’est-ce que tu peux faire?
Elena Molchala. Il y a des gens qui ont un tel téléphone, ils sont donc dans leur peau, ce qu’ils ont à dire sur leurs enfants.
— Ладно, — сказала она глухо. — Oui.
— Ну, иду, иду, — Акулина попятилась к двери, но на пороге обернулась. — Ты не убивайся. Может, и врут люди. Je peux, et non. Всяко бывает. Tu es là, ma belle. Жизнь — она злая.
Je t’ai dit. Elena est partie pour moi. В ушах гудело: «Зазноба… прогонит… куда пойдешь?» Alors qu’il s’occupait de la scène, il a dit qu’il n’y avait aucun moyen de le faire et qu’il était en train de le faire. C’est vrai. J’ai bien aimé. Не просто бьет — ещё и на стороне гуляет. Est-ce que ça se passe — куда? Qu’est-ce que c’est ? Заказана дорога. Pourquoi? Comment va-t-on pouvoir travailler?
Alors qu’ils se trouvaient à l’intérieur de leur maison, ils ont vu Coleny Ruchami et ils ont regardé comment ils s’amusaient en toute sécurité. Il y a du métal, du monde, et dans ces années-là, ils ont des amis — c’est vrai, bien, comme c’est la nuit.
________________________________________
C’est toi qui s’occupe d’Odin. Elena a travaillé comme prévu, elle ne l’a pas fait. Si votre femme s’est rendue, elle a dit qu’elle valait pour tout son personnel, mais elle n’est pas sûre. Lejala, смотрела в потолок, слушала, как ветер воет в трубе, и думала, думала, думала.
En trois jours, Vernulsa Ignat. Она услышала его ещё издали — пьяный голос, мат, скрип саней. J’ai choisi le gâteau, je l’ai acheté. Il s’est avéré que c’était le cas pour lui, il était chaud pour moi. Il y avait un homme dans sa famille qui était à la maison et qui avait du café.
— Elena! — заорал он, завидев её. — Встречай мужа! Oui!
Il s’avère que je vais pouvoir le faire avec raison. Il n’y a pas de place pour ce qui est un meuble, et on nous a dit qu’il n’était pas utilisé. Он повис на ней, дыша в лицо, и захохотал:
— А я я тебе гостинчик привез! Voila !
Он сунул ей в руки узел. Она развернула — платок. Красный, с цветами, яркий, крикливый, купеческий. Les jeunes filles que nous portons aux chiens ne sont pas en mesure de le faire.
— Нравится? — Игнат покачивался, глядя на неё мутными глазами. — Носи, радуйся! Je suis aussi… je suis aussi un chien, je l’ai proposé. Хорошая баба, добрая. Ce n’est pas ça, c’est vrai !
Elena a mis une plaque dans ses bras. Dans l’article: «С одной договорился… та самая, зазноба».
— Спасибо, — выдавила она.
— А чего не рада? — вдруг озверел Игнат. — Vous êtes votre hôte, à quoi ressemblez-vous ? Et bien, maintenant !
Sur le plateau, c’est tout, c’est vrai. Sur l’un d’entre eux, il y a un écrit :
— Дура. C’est pendant cette période. C’est vraiment du corail. Je suis peut-être chez toi, je t’en prie.
Je suis sur le point de voler, je pense que c’est possible. Elena s’est dite, elle, salo. Alors, c’est vrai, c’est vrai, et c’est ce qui s’est passé, je l’ai fait pour moi.
— Ты чего такая? — спросил он подозрительно. — Случилось что?
— Нет, — тихо ответила она. — Все хорошо.
— Врешь, — он встал, шагнул к ней. — Чует мое сердце, врешь. Eh bien, allez!
Bien sûr, j’ai vu un verre. Il s’est avéré que c’était un entrepreneur, mais il s’est mis à la maison.
—Plakala? — прошипел он. — Чего плакала? Comment ça ? Peut-être que tu n’es pas d’accord avec toi? Des hommes ? Et bien, colis!
— Никто не приходил, — пролепетала она. — Акулина заходила, и все.
— Akoulina? — он отпустил подбородок, но не отошел. — Эта сука старая? Est-ce que tu es en train de le faire?
— Ничего, — Елена зажмурилась, понимая, что сейчас будет.
— Eh bien ! — заорал он и ударил. Первый раз — по лицу, второй — в ухо, третий — куда пришлось.
Et là, j’ai fermé mes portes. Он бил ногами, приговаривая:
— Я тебя, паскуду, кормлю, пою, одеваю, а ты с соседками языком чешешь! Сплетни собираешь! Est-ce que tu es prêt à le faire ?! Je te demande de savoir comment tout le monde s’en occupe !
— Игнат, не надо… — взмолилась она. — Я ничего… я молчала…
— Molchala? — он занес ногу для нового удара, но вдруг замер, покачнулся и рухнул на лавку. Сил не осталось — выдохся, налился свинцом. Oui, tu sais, tu es prêt à le faire.
— Вставай, — прохрипел он. — Убери со стола. Ce n’est pas le cas de l’aluminium. Ponyala?
— Поняла, — еле слышно ответила Елена, поднимаясь с пола.
Vous l’avez compris, vous l’avez trouvé, vous l’avez fait. Il y a un chapitre sur le lac, des routes en bois, des terres pourries. Alors qu’il était là, il a regardé sa voix complètement ouverte, sur le côté droit, sur les zones rouges à l’extérieur – et il n’y avait aucun moyen pour lui. Il n’y a pas d’hommes, ni d’hommes, ni de gens. Пустота.
________________________________________
Ночью ей не спалось. Sur le chemin de votre homme, il s’est affiché dans le temps et s’est mis à la recherche de la réponse de votre ancien combattant. Il y a tout un monde qui s’est mis en route, et il s’est avéré que c’était un jour. Il s’agit d’un acheteur de ce genre de personnes, qui ont écrit ce genre de film, qui sont en train de se battre et de se plaindre de leurs achats.
Il y a une chose à dire : c’est ça et c’est ça. Ne pensez à rien, ni à l’espace, ni à votre travail. Будет только это — работа, побои, унижения, пока не сдохнет. Je ne l’ai pas fait. Alors que je venais à la boîte, j’ai trouvé mon ami, je l’ai acheté. Холодно было не телу — душе холодно.
Et bien, dans un grand nombre, je pense que tu es là. Elena a dit, приподнялась. Volk? Avez-vous pensé à cela ? Alors l’école s’est installée à Singapour. Les gens de cet âge ont eu le bonheur. Ils ont été envoyés à leur domicile et ont téléphoné à leur bébé. Elena s’est précipitée, elle est plus forte et elle a de la joie. Волки — это ещё полбеды. Un homme dans un endroit où il crache sur le lac n’acquiert pas de fermeture éclair. C’est tout à fait net.

Утром Игнат ушел, не попрощавшись. Елена встала, разожгла печь, подоила корову, покормила кур. Потом вышла на крыльцо, глотнуть воздуха. Мир за ночь преобразился. Снегу намело по колено, он искрился на солнце, слепил глаза. Небо было высокое, синее, чистое, каким бывает только после сильного снегопада. Мороз щипал щеки, забирался под платок, и от этого холода становилось легче дышать.
Елена постояла, вдыхая холодный колючий воздух, и вдруг заметила следы. Они вели от калитки к дому и обратно. Мужские. Крупные. И не Игнатовы — те она знала, широкий шаг, тяжелый. А эти были другие, легче, осторожнее. Она нахмурилась, прошла по следам до калитки, выглянула на улицу. Никого. Только белая пустыня, деревья в инее, да дым из труб. Чьи следы? Кто приходил ночью? Кто бродил вокруг избы? Сердце забилось чаще. Может, волк? Нет, волчьи следы иначе выглядят. Человек. Мужчина.
Она вернулась в избу, заперла дверь на засов. Впервые за долгое время ей стало по-настоящему страшно. Не от побоев — от неизвестности. Кто-то чужой бродил вокруг, пока она спала.
________________________________________
Зима в тот год стояла лютая. После первого снега ударили морозы такие, что птицы замертво падали на лету, а деревья трещали по ночам, словно кто стрелял из ружей. Дороги замело, и деревня утонула в сугробах по самые крыши. Мужики отсиживались по домам, лишь изредка выбираясь во дворы — скотину проведать да дров подтащить.
Игнат за неделю извелся. Сидеть взаперти с Еленой было ему невмоготу — бил он её теперь каждый день, без повода, просто от скуки да от злобы, что копилась в нем, как накипь в котле. А потом вдруг засобирался.
— В город поеду, — бросил он утром, натягивая полушубок. — Дела есть. Дня через три вернусь.
Елена молча кивнула. Она уже знала: если Игнат говорит «дела», значит — пьянка, бабы, трактир. А может, и та самая, про которую Акулина шептала. Но спрашивать — себе дороже.
Он уехал. И три дня пролетели как один — в работе, в тишине, в холодном одиночестве. Елена даже выдохнула немного. По ночам, ложась одна на своей лавке, она позволяла себе мечтать. Глупые, девчоночьи мечты — будто Игнат не вернется вовсе, будто замерз где-нибудь в дороге, будто она свободна.
Но Игнат вернулся. И вернулся не один.
Она услышала колокольцы ещё издали — звенели весело, заливисто, не так, как у деревенских мужиков. Выглянула в окно и обмерла. К крыльцу подкатывали сани, богатые, расписные, с медвежьей полостью. Правил Игнат, красный, разгоряченный, пьяный в стельку. А рядом с ним сидела баба.
Елена не сразу разглядела её — закутана в соболью шубу, лицо платком закрыто. Но когда сани остановились и баба спрыгнула на снег, шубу распахнула, платок скинула — Елена ахнула. Молодая. Красивая. Глаза синие, бровь в ниточку, щеки румяные, губы бантиком. Одета богато — платье городское, бархатное, сапожки на каблучках, а в ушах серьги серебряные позвякивают.
— Ну, чего вылупилась? — заорал Игнат, заметив Елену в окне. — Выходи, встречай гостей! Живо!
Елена выскочила на крыльцо, придерживая платок. Холод обжег лицо, но она не чувствовала. Смотрела на бабу, а баба на неё — с любопытством, с усмешкой, как на козявку под ногами.
— А это, стало быть, твоя? — спросила баба, поведя плечом. Голос у неё был низкий, грудной, с хрипотцой.
— Она, Степанида, она, — Игнат обнял бабу за талию, притянул к себе, чмокнул в щеку. — Елена, блин, жена законная. А это вот, — он ткнул пальцем в бабу, — Степанида. Гостья моя. Жить у нас будет.
У Елены ноги подкосились. Она схватилась за косяк, чтобы не упасть.
— Жить? — переспросила она шепотом.
— А ты глухая? — ощерился Игнат. — Жить, говорю. В избе места много. А ты ей прислуживать будешь. Поняла?
Елена молчала. Степанида смотрела на неё и улыбалась — тонко, зло, как кошка на мышь.
— Ну, чего встала? — рявкнул Игнат. — Заходите в избу! Замерзли мы! И жрать давай!
Они ввалились в избу. От Степаниды запахло духами — сладкими, приторными, чужими. Она оглядела убогое жилье, скривилась, но ничего не сказала. Села на лавку, скинула шубу прямо на пол, протянула ноги в сапожках:
— Разуй меня.
Елена замерла.
— Ты, что ли, глухая? — вмешался Игнат. — Сказано — разуй!
Елена подошла, наклонилась, стала стягивать сапоги. Степанида смотрела сверху, на её согбенную спину, и усмехалась.
— Смирная у тебя, — сказала она Игнату. — Это хорошо. Я строптивых не люблю.
— А я и не таких ломал, — похвастался Игнат, наливая себе самогона.
________________________________________
К вечеру начали съезжаться дружки. Откуда они узнали — бог весть. Может, Игнат по дороге оповестил, может, слух по деревне разнесся, что гулянка будет. Только к закату у крыльца стояло трое саней, а в избе набилось человек восемь мужиков. Все знакомые — рыжий Ефим, который на прошлой гулянке про баб рассуждал, кривой Семен, вечно молчаливый, да ещё какие-то рожи, которых Елена видела впервые.
Степанида сидела во главе стола, рядом с Игнатом, пила самогон, не морщась, и громко хохотала над каждой шуткой. Мужики липли к ней, как мухи к меду, а она и не думала отгонять — наоборот, подставлялась, позволяла себя лапать, щипать, и только посмеивалась.
— А хороша у тебя баба, Игнат! — кричал рыжий Ефим, облизываясь. — Где откопал такую?
— В городе, — довольно отвечал Игнат. — В трактире пела. Я и приглянулся. А она, стерва, сразу ко мне — чует, где мужик настоящий.
— Настоя-ащий, — протянула Степанида, косясь на него пьяным глазом. — Уж какой есть.
Мужики ржали. Елена стояла у печи, готовая подавать, убирать, подливать. Её не замечали. Как мебель, как тряпку, как собаку, которая сама по себе, при деле.
— Эй, Елена! — вдруг окликнул её Игнат. — Иди сюда, налей мужикам!
Она подошла, взяла бутыль. Руки дрожали. Степанида смотрела на неё с интересом, как на забавную зверушку.
— А ничего бабенка, — сказала она вдруг. — Молодая совсем. Сколько тебе?
— Двадцать, — еле слышно ответила Елена.
— А выглядишь на все тридцать, — усмехнулась Степанида. — Жизнь, видать, веселая?
Мужики заржали снова. Елена разлила самогон, попятилась к печи, но Игнат остановил:
— Стой. Посиди с нами. Чего в угол жмешься?
— Да ну её, — махнул рукой рыжий Ефим. — Она же замороженная. С ней и поговорить не о чем. То ли дело Степанида — душа-баба!
Степанида довольно улыбнулась, повела плечом, отчего платье сползло, открыв белую кожу. Мужики замерли, уставились.
— А ты, Степанида, — спросил кривой Семен, — как к Игнату-то попала? Сама пришла али он увез?
— А сама, — Степанида отпила из кружки, утерла губы. — Надоело в городе, тоска зеленая. А он говорит: поехали, говорит, в деревню, развеешься. Ну я и поехала. Думала — скука смертная, а тут вон как весело.
— Весело будет, — пообещал Игнат, наливая ещё.
Час спустя они уже не сидели — валялись. Кто на лавках, кто на полу, кто друг на друге. Степаниду усадили на колени к рыжему Ефиму, и она не сопротивлялась — хохотала, теребила его бороду, тянулась к его кружке. Игнат, совсем пьяный, сидел на лавке, свесив голову, и бормотал что-то невнятное. На Елену он не смотрел.
Елена стояла у печи, вжавшись в угол, надеясь, что про неё забудут.
Но не забыли.
Рыжий Ефим вдруг уставился на неё мутными глазами, ткнул пальцем:
— А чего это хозяйка-то в углу стоит? Иди к нам, хозяйка! Тоже выпей!
— Не пьет она, — буркнул кто-то.
— А зря! — Ефим поднялся, шатаясь, пошел к Елене. — Пить надо, бабы должны пить! Тогда они веселые, понял? А трезвая баба — она как корова: мычит и мычит.
Он подошел, схватил Елену за руку, потащил к столу. Она упиралась, но куда там — силы неравны.
— Пусти! — вырвалось у неё.
— Ого! — Ефим захохотал. — А она с норовом! Игнат, гляди, жена твоя брыкается!
Игнат поднял мутные глаза, посмотрел на Елену, на Ефима и махнул рукой:
— А делайте что хотите. Мне не жалко.
У Елены кровь застыла в жилах.
— Что? — переспросила она.
— Чего слышала, — Игнат икнул, отвернулся. — Баба как баба. Одной больше, одной меньше. Гуляйте, мужики, пока я добрый.
На мгновение в избе повисла тишина. Даже пьяные, они поняли, что сказал Игнат. А поняв — загоготали, заголосили:
— Ну, Игнат дает! Ну, уважил!
— А ты, Ефим, не робей! Давай, показывай, как баб учат!
— И мы не отстанем!
Елена рванулась к двери, но Ефим держал крепко. Она закричала — дико, страшно, не своим голосом:
— Игнат! Игнат, что же ты делаешь?!
Но Игнат даже не обернулся. Он смотрел в кружку, словно там было написано что-то важное.
— Не ори, — Ефим зажал ей рот ладонью, от которой разило самогоном и табаком. — Не ори, говорю. Порадуй мужиков. Тебе что, жалко? Не убудет.
Она кусалась, царапалась, билась, но их было много. Чьи-то руки рвали одежду, сдирали платок, срывали сарафан. Кто-то смеялся, кто-то кряхтел, кто-то приговаривал:
— Держи её, держи, вырывается, сука!
— А ничего бабенка, под одежкой-то…
— Игнат, а у тебя жена — конфетка! Чего молчал?
Сквозь пелену ужаса, сквозь слезы, застилавшие глаза, Елена видела одно — Степанида. Та сидела на лавке, поджав ноги, и смотрела. В глазах её не было ни жалости, ни гнева. Только любопытство. Как у кошки, которая наблюдает за мышью.
А потом — боль, темнота, чьи-то тяжелые тела, удушливый запах перегара, хриплое дыхание, грубые руки, и одна мысль, пульсирующая в висках: «Господи, за что? Господи, спаси…»
Но Бог молчал.
________________________________________
Очнулась она на полу, у печи.
В избе было тихо. Лучина догорела, светец погас, и только в углу теплился слабый огонек лампады перед образом — Игнат зажигал редко, но перед дальней дорогой мать заставляла. Сейчас лампада горела, бросая дрожащие блики на темные лики святых, на их строгие, осуждающие лица.
Елена лежала на спине, глядя в потолок. Одежда была разорвана в клочья, тело болело так, словно по нему проехались телегой. Где-то рядом храпели мужики — кто на лавках, кто на полу, вповалку. Среди них, кажется, был и Игнат. Она попробовала пошевелиться. Руки слушались плохо, но она заставила себя сесть, потом встать, держась за печь. Голова кружилась, тошнота подкатывала к горлу. Она сделала шаг, другой, добралась до угла, где стоял рукомойник. Ополоснула лицо холодной водой. Стало легче — чуть-чуть.
В углу, на лавке, зашевелилась Степанида. Приподнялась на локте, посмотрела на Елену. В полутьме глаза её блестели, как у зверя.
— Живая? — спросила она шепотом, чтобы не разбудить мужиков.
Елена молчала.
— Ты не думай, — Степанида зевнула, поправила волосы. — Я тут ни при чем. Сама себя беречь должна. А не уберегла — пеняй на себя.
— Замолчи, — прошептала Елена. Голос её был чужой, хриплый, незнакомый.
— А чего молчать? — Степанида усмехнулась. — Правду говорю. Мужики — они такие. Им лишь бы свое получить. А ты баба — терпи. Такой уж наш бабий век.
— Замолчи, — повторила Елена громче.
— Ну-ну, — Степанида легла обратно, накрылась шубой. — Кричи громче, разбуди их. Они тебя добудят, если хочешь.
Елена прикусила губу. В избе снова стало тихо — только храп, да треск лампады, да ветер за окном. Она подобрала с пола остатки одежды, прикрылась, как могла, и вышла в сени. Там было холодно, но это было лучше, чем там, внутри. Она села на чурбак, обхватила себя руками и замерла.
Слез не было. Выплакала все раньше. Осталась только пустота — звенящая, ледяная, бесконечная. «Пропащая, — подумала она. — Вот она я — пропащая. И Богу не нужна, и людям. Никому».
В сенях пахло морозом, сеном и мышами. Где-то в углу возилась кошка — единственное живое существо, которое не желало ей зла. Елена протянула руку, позвала: «Кис-кис…» Кошка не подошла. Боялась, наверное. Или просто не слышала за воем ветра.
Елена сидела так до утра. Когда за окнами начало сереть, она встала, поправила лохмотья и пошла в избу — топить печь, доить корову, кормить скотину. Работа не ждала.
В избе мужики ещё спали. Игнат храпел на лавке, раскинув руки. Степанида примостилась рядом с ним, уткнувшись носом в его плечо. Елена прошла мимо, стараясь не смотреть. Она разожгла лучину, подкинула дров в печь, налила воды в чугунок. Руки делали свое дело, а мысли были где-то далеко. Там, где не было этой избы, этого снега, этой боли. На образ Божьей Матери она старалась не смотреть. Стыдно было. И перед Богом стыдно, и перед собой. Опозоренная, грязная, пропащая — какой ей теперь к иконам?
Но взгляд сам потянулся. Лампада горела ровно, освещая лик. Матерь Божья смотрела печально, смотрела прямо в душу.
Елена постояла, глядя на образ, и вдруг упала на колени. Прямо на холодный пол, в своем рванье, не чуя ни холода, ни боли.
— Прости меня, Господи, — прошептала она. — Прости, что живу так. Прости, что терплю. Прости, что не могу ничего изменить. Прости, если есть за что.
Она билась лбом о пол, шептала молитвы, которые помнила с детства, и плакала. Слезы наконец пришли — жгли глаза, текли по щекам, капали на грязный пол.
— Матерь Божья, заступница, — всхлипывала она. — Не оставь меня. Не дай пропасть совсем. Я же ничего не прошу — только сил. Сил терпеть. Сил не сломаться. Сил дожить до завтра.
За спиной заворочался Игнат, замычал спросонья. Елена вздрогнула, вскочила, вытерла слезы рукавом. Нельзя, чтобы видел. Ещё изобьет за молитву. Она метнулась к печи, загремела ухватами.
— Чего гремишь спозаранку? — заорал Игнат спросонья. — Спать людям не даешь?
— Печь топлю, — тихо ответила Елена. — Щи сварю. Выспишься ещё.
Игнат хмыкнул, повернулся на другой бок и захрапел снова.
________________________________________
Утро после той страшной ночи выдалось морозное и звонкое. Солнце встало над белыми полями огромное, багровое, как налитый кровью глаз. Оно не грело — только слепило, заставляя щуриться и отворачиваться. Иней лежал на каждом сучке, на каждой былинке, на заборе и крыльце, и от этого весь мир казался хрустальным, звенящим, готовым рассыпаться от малейшего прикосновения.
Елена вышла на крыльцо с ведром — воды набрать из проруби. Мороз обжег лицо, защипал ноздри, заставил глубже закутаться в рваный платок. Она ступила на снег — он скрипнул под ногами так громко, что эхо, казалось, разнеслось по всей деревне. Воздух был чист и колюч, дым из труб поднимался вверх прямыми столбами, и петухи перекликались через дворы — звонко, победно, будто и не было вчерашнего.
Елена дошла до проруби, набрала воды. Руки, в цыпках и трещинах, горели от холода, но она привыкла — не впервой. По пути назад задержалась у колодца, присела на сруб, перевела дух. Перед глазами все ещё стояло вчерашнее — лица, руки, хохот. И тишина, когда все кончилось.
— Елена!
Она вздрогнула, обернулась. По улице, проваливаясь в снег, бежала Акулина. Шустрая, как мышь, глаза горят любопытством, платок набок съехал.
— Елена, я все знаю! — выпалила она, подбегая. — Мне Ефим с утра похвалялся! Ой, батюшки, что ж это делается-то? Он что, взаправду разрешил? Игнат-то?
Елена молчала, глядя куда-то в сторону.
— А эта, городская, — зашептала Акулина, прижимаясь ближе, — она как? Красивая, говорят, стерва? А чего она у вас живет? Насовсем?
— Отстань, — глухо сказала Елена. — Не твое дело.
— Как это не мое? — обиделась Акулина. — Я ж по-соседски, добра желаю. Ты гляди, Елена, они тебя в гроб загонят. С такими-то порядками. Ты бы хоть к старосте сходила, пожаловалась…
— На что жаловаться? — Елена подняла на неё глаза, и Акулина попятилась. Столько было в этом взгляде тоски и пустоты, что даже ей, сварливой бабе, стало не по себе.
— Ну, как хошь, — пробормотала она и засеменила обратно, то и дело оглядываясь.
Елена поднялась, взяла ведро и побрела домой. Ведро было тяжелым, вода плескалась, замерзала на лету, и тонкая корочка льда уже схватывала поверхность.
________________________________________
В избе было жарко натоплено. Игнат и мужики ещё спали — кто где, вповалку. Степанида сидела за столом, пила чай из большой кружки. Одета она была в чистое платье, волосы причесаны, лицо умыто — и вид имела такой, будто не она вчера хохотала, глядя, как насилуют жену хозяина, а так, гостья случайная.
— Натаскала воды? — спросила она, глянув на Елену. — Давай сюда, я умыться хочу.
Елена поставила ведро. Степанида подошла, зачерпнула ковшом, полила на руки. Поморщилась:
— Холодная какая. А погреть слабо?
— Печь горячая, — тихо ответила Елена. — Можешь согреть.
— Научи ещё, — фыркнула Степанида, но спорить не стала. Умылась, вытерлась подолом, села обратно за стол. — Есть что?
Елена молча поставила перед ней миску со вчерашними щами, отрезала хлеба. Степанида ела не спеша, с ленцой, отщипывая хлеб маленькими кусочками. Елена стояла у печи и смотрела.
— Чего вылупилась? — спросила Степанида, не поднимая головы.
— Ничего, — Елена отвернулась, принялась мешать угли в печи.
— Ты не думай, — вдруг сказала Степанида, отодвигая пустую миску. — Я тебе не враг. Мне от вас ничего не надо. Поживу — и уеду. А пока живу — не мешай, и я мешать не буду.
— Ты уже помешала, — тихо ответила Елена.
— Чем это? — Степанида усмехнулась. — Тем, что мужики тобой попользовались? Так это не я, это они. А Игнат твой — первый козел. Сам разрешил, сам и виноват. А ты… — она оглядела Елену с ног до головы, — ты терпи. Бабы всегда терпели. И ты стерпишь.
— Замолчи, — Елена повернулась к ней. В глазах её мелькнуло что-то живое — злое, отчаянное. — Замолчи, Христа ради.
Степанида пожала плечами, встала, потянулась.
— Как знаешь. Я спать пойду. Разбуди, когда жрать сготовишь.
Она ушла за занавеску, где была устроена постель. Елена осталась одна. Вернее, не одна — с храпящими мужиками, с тяжелым запахом перегара и пота, с этой тишиной, которая давила на уши.
Она подошла к окну. За стеклом искрился снег, и на белом, нетронутом покрывале отчетливо виднелись следы — вчерашние, сегодняшние, человечьи и звериные. Воробьи копошились у крыльца, дрались из-за крошек. Петух, нахохлившись, стоял на заборе и орал во все горло. Жизнь шла своим чередом. И никому не было дела до того, что в этой избе, в этом аду, догорает ещё одна человеческая душа.
________________________________________
К обеду мужики начали просыпаться. Поднимались, кряхтели, чесались, матерились спросонья. Кто-то сразу лез за самогоном, кто-то требовал еды. Елена подавала, убирала, молчала.
Рыжий Ефим, проходя мимо, хлопнул её по заду:
— Ничего баба, справная! Игнат, не пропадешь с такой!
Игнат, уже набравшийся с утра, пьяно ухмыльнулся:
— А то! Я свое дело знаю.
Елена стояла, сжавшись, и смотрела в одну точку. Ефим хохотнул, пошел к столу. Больше никто её не тронул. Насытились, видать.
К вечеру гости разъехались. Степанида вышла проводить Ефима, долго с ним шепталась у ворот, а вернулась довольная, с хитрой усмешкой.
— Чего это она? — спросил Игнат, разливая остатки самогона.
— А тебе что за дело? — огрызнулась Степанида. — Дела свои решаю.
Игнат хмыкнул, но лезть не стал. Видно, пьян был сильно, а может, просто привык, что Степанида им вертит как хочет. Они сидели за столом вдвоем, пили, разговаривали вполголоса. Елена возилась у печи, делая вид, что не слышит. Но слова все равно долетали.
— А долго ты тут ещё? — спросил Игнат.
— А что, надоела уже? — усмехнулась Степанида.
— Да нет, я так… Интересно.
— Поживу пока. Деньги у тебя есть, весело тут. А там видно будет.
— Деньги, — Игнат почесал затылок. — Деньги-то не лишние. Я ж тебя не гоню. Живи.
— Вот и хорошо, — Степанида чокнулась с ним, выпила.
Елена слушала, и сердце её сжималось. Деньги. Её работу, её пот, её кровь — все это пропивали, проедали, тратили на эту чужую, наглую бабу, которая смеялась ей в лицо. Но она молчала. Что она могла сказать?
________________________________________
Ночью ей снова не спалось. Она лежала на своей лавке, в углу, и смотрела, как за окном кружит метель. Ветер выл в трубе, бросал в стекло пригоршни снега, и казалось, что весь мир замерз, окоченел, умер. Степанида и Игнат спали вместе на кровати за занавеской. Елена слышала их дыхание, иногда всхрапывание, и думала о том, как же так вышло, что она стала чужой в собственном доме.
Метель разыгралась не на шутку. За окном ничего не было видно — сплошная белая муть, круговерть, вой и свист. Дом дрожал от порывов ветра, где-то скрипела ставня, где-то подвывало в подполе. Елена приподнялась, подбросила дров в печь. Огонь весело заплясал, осветив избу теплым, живым светом. Она замерла, глядя на пламя. В детстве мать говорила: «На огонь смотреть — грех, бесов тешишь». Но Елена смотрела. В огне было что-то живое, что-то, что не предаст, не ударит, не опозорит.
— Господи, — прошептала она. — Забери ты меня. Хоть как забери. Хоть в огонь, хоть в воду, хоть в эту метель. Только сил больше нет.
За окном завыло так, что стены задрожали. Елена перекрестилась, легла обратно, накрылась рваным зипуном. Холод пробирал даже здесь, у печи, но она привыкла.
Под утро ей приснился сон. Будто идет она по бескрайнему снежному полю, а вокруг — ни души, только снег и ветер. Идет, проваливается, вязнет, но идет. А впереди — огонек. Маленький, далекий, но теплый. И она знает — там мать. Живая, здоровая, ждет её с пирогами.
— Мамонька! — кричит Елена и бежит, из последних сил. Но огонек гаснет. И снег затягивает её, засыпает, хоронит.
Она проснулась от собственного крика. В избе было темно, метель за окном стихла, и только редкие снежинки ещё падали с неба. Игнат и Степанида спали. Елена лежала, глядя в потолок, и слушала, как бьется сердце. Стучит, значит, жива. Значит, надо вставать. Надо топить печь, доить корову, кормить скотину, варить еду для них. Надо жить. Хоть как-то — надо.
________________________________________
Утро встретило её тишиной и морозом. Метель ушла так же внезапно, как и началась, оставив после себя сугробы по самые окна и небо — высокое, синее, чистое. Солнце вставало над миром огромное, холодное, равнодушное.
Елена вышла разгребать снег у крыльца. Лопата была тяжелой, но она привыкла. Ритмично втыкала в сугроб, отбрасывала в сторону, снова втыкала. Пот выступил на лбу, хотя мороз щипал щеки.
Из избы вышла Степанида — закутанная в свою шубу, в сапожках на каблучках. Оглядела двор, поморщилась:
— Ну и глушь у вас. Скука смертная. Хоть бы кабак какой поблизости.
— Кабака нет, — ответила Елена, не оборачиваясь. — В город ездить надо.
— В город… — Степанида зевнула. — Ладно, я в избу. Жрать охота. Сготовила чего?
— Сготовлю.
— Ты это… — Степанида помялась, — ты не держи на меня зла. Я ж не со зла. Жизнь такая. Каждая за себя.
Елена обернулась. Посмотрела на неё долгим, тяжелым взглядом.
— Я ни на кого зла не держу, — сказала она тихо. — Себя жалко.
Степанида хмыкнула, пожала плечами и ушла в избу.
Елена осталась одна. Снег искрился на солнце, слепил глаза, и от этой красоты было ещё горше. Белый, чистый, нетронутый — как её девичья жизнь когда-то. А теперь… Она воткнула лопату в сугроб и замерла. Стояла посреди двора, маленькая, сгорбленная, в рваном платке, и смотрела на бескрайние снега, уходящие за горизонт. Там, за этими снегами, был город. Там — другая жизнь. Там люди ходят по мостовым, смеются, любят. Там, может быть, есть место, где её не бьют, не позорят, не топчут. Но туда не дойти. Никогда не дойти.
Она подняла лопату и снова принялась за работу. Снег летел в стороны, открывая чистые доски крыльца. Стук лопаты отдавался в морозном воздухе гулко, одиноко. Из соседнего двора вышла Акулина — тоже с лопатой. Увидела Елену, замахала рукой:
— Елена! Слышь, Елена! А я вчерась видела, как эта, городская-то, с Ефимом шушукалась! Ты гляди, они что-то затевают!
Елена не ответила. Продолжала копать, не поднимая головы.
— Оглохла, что ли? — обиделась Акулина. — Я тебе дело говорю!
— Мне никаких дел больше нет, — тихо ответила Елена. — Отстань.
Акулина фыркнула, плюнула в снег и ушла в свою избу, громко хлопнув дверью. Елена докопалась до крыльца, отряхнула лопату и пошла в хлев — кормить скотину. В хлеву было тепло, пахло сеном и навозом. Корова повернула к ней большую голову, посмотрела влажными глазами, вздохнула.
— Что, Зорька, — прошептала Елена, прижимаясь к теплому боку. — Тяжело нам с тобой. Но ты хоть не бьешь, не ругаешь. Ты добрая.
Корова лизнула её руку шершавым языком. Елена улыбнулась — впервые за много дней.
— Спасибо тебе, — сказала она. — Хоть ты меня жалеешь.
________________________________________
Февраль подкатил к середине, и зима обернулась своей самой лютой стороной. Морозы стояли такие, что птицы замерзали на лету и падали в снег черными комочками. Деревья трещали по ночам, и треск этот разносился по всей округе, будто кто стрелял из ружей. Солнце вставало бледное, нехотя, висело над горизонтом едва ли пару часов и снова пряталось за тяжелые, свинцовые тучи, из которых то и дело сыпал колючий, злой снег.
В избе у Игната было жарко натоплено, но Елена все равно зябла. Холод шел не с улицы — изнутри, из самой души, которую ничем не согреешь. Она вставала затемно, как всегда, но теперь работы прибавилось вдвое. Степанида не шевелила пальцем, только командовала: «Подай то, принеси это, постирай, погладь, сготовь, убери». И Елена подавала, приносила, стирала, готовила. Молча, не поднимая глаз.
Игнат эти две недели почти не просыхал. Пил каждый день — то с соседями, которых зазывала Степанида, то один, то с нею вдвоем. Деньги таяли, скотина голодала — Елена едва успевала управляться и с хозяйством, и с прихотями городской гостьи. А та, казалось, только входила во вкус.
— Скучно тут у вас, — капризничала Степанида, валяясь на лавке в одной рубахе, не стесняясь ни Игната, ни Елены. — Развлечений нет. В городе театры, гулянья, музыка. А тут — снег да мужики пьяные.
— Так мужики есть, — скалился Игнат, щупая её ногу. — Чего тебе ещё?
— Мужики… — Степанида лениво отпихивала его руку. — Мужики везде одинаковы. А мне бабской компании хочется. Чтоб поболтать, посплетничать.
Она косилась на Елену, но тут же отворачивалась — что с этой? Молчит, как рыба, глаз не поднимает. Скучная. Но вскоре Степанида нашла себе компанию. Акулина, сварливая соседка, учуяла, где можно поживиться свежими сплетнями, и теперь почти каждый день торчала у них в избе. Они со Степанидой сидели за столом, пили чай (который Елена заваривала), ели пироги (которые Елена пекла) и судачили обо всех на деревне.
— А эта, Петрова, слышала? — тараторила Акулина, сверкая глазами. — Она же мужа своего извела! Он, бедный, сох, сох, да и помер. А она теперь молодая, свободная, гуляй — не хочу!
— Бывает, — Степанида зевала, прихлебывая чай. — У нас в городе тоже такие есть. Одна купчиха мужа мышьяком травила, пока не поймали.
— Ой, батюшки! — ахала Акулина. — И что с ней?
— В Сибирь сослали. А куда ж ещё?
Елена слушала эти разговоры из-за печи, мешая угли, и думала: вот бы и ей такую силу. Взять да извести. Но сил не было. Ни на что не было.
________________________________________
В тот день с утра мело. Вьюга завывала в трубе, бросала в окна пригоршни снега, и свет едва пробивался сквозь заиндевевшие стекла. Игнат проснулся злой — с похмелья, с тяжелой головы. Степанида ещё спала, разметавшись на кровати, и Игнат, глядя на неё, злился ещё больше.
— Елена! — заорал он. — Жрать давай!
Она уже топила печь, ставила чугунок со щами. Обернулась, поклонилась молча, продолжила свое дело.
— Быстрее шевелись! — рявкнул он и запустил в неё валенком. Валенок попал в спину, она охнула, но смолчала. Подняла, положила на лавку.
Игнат натянул портки, вышел во двор — проведать лошадь. Вернулся злой ещё пуще — сено, видите ли, сырое, лошадь не жрет.
— Где сена нормального взяла? — набросился он на Елену. — Ты что, ослепла? Я тебе велел сухое давать!
— Так сухое кончилось, — тихо ответила она. — Ты велел ту стог брать, который под снегом был. Он и сырой.
— Ты мне перечить? — взбеленился Игнат. — Ты, сука, перечить?
Он замахнулся, но Елена пригнулась, и удар пришелся по печи. Игнат взвыл от боли, затряс рукой, и в этот момент из-за занавески вылезла Степанида — заспанная, недовольная.
— Чего орете с утра пораньше? Спать не даете!
— А, проснулась, — Игнат забыл про Елену, уставился на Степаниду. — Чего спать? Дела есть.
— Какие дела? — Степанида зевнула, потянулась. — В такую метель только дурак из дома выйдет.
— А мы дома дела сделаем, — вдруг сказал Игнат, и в глазах его мелькнуло что-то нехорошее. — Елена, иди сюда.
Она подошла, чувствуя неладное.
— Раздевайся, — приказал Игнат.
— Чего? — не поняла она.
— Раздевайся, говорю! До нага! Поняла?
Елена попятилась. Степанида смотрела с интересом, усмехалась.
— Игнат, ты чего? — спросила она. — С утра сошел?
— Не твое дело, — огрызнулся он. — Елена, я кому сказал?
— Не буду, — выдохнула Елена.
— Что?! — Игнат шагнул к ней, схватил за ворот. — Ты мне перечить? Ты моя жена! Что хочу, то и делаю!
Он рванул сарафан, и тот затрещал по шву. Елена вскрикнула, прикрылась руками.
— Игнат, не надо… — прошептала она.
— Надо! — заорал он, разрывая одежду дальше. — Гости скоро придут! Дружки мои! А мы им развлечение устроим! Будешь сегодня наша общая, за деньги! По рублю с носа! Хорошо заработаем!
У Елены потемнело в глазах. Она смотрела на него и не верила. То, что он творил раньше, то, что разрешал мужикам, — это было страшно, но это было как-то по пьяни, в угаре. А сейчас он трезвый, холодный, расчетливый. И говорит об этом как о деле — о заработке.
— Игнат, опомнись! — крикнула она. — Я же жена тебе!
— А мне плевать! — рявкнул он и дернул остатки сарафана. — Жена не жена, а деньги нужны! Степанида вон гулять хочет, в город ехать, а где деньги? Ты у меня единственное, что продать можно!
Она стояла перед ним в рванье, прикрывая руками грудь, и дрожала — не от холода, от ужаса. За окном выла метель, а здесь, в избе, было ещё страшнее, чем там, на улице.
— Не буду, — сказала она твердо.
Игнат замер. Он не ожидал. Всегда покорная, молчаливая, а тут — отказ.
— Что сказала? — переспросил он тихо, и в этой тишине было больше угрозы, чем в крике.
— Не буду, — повторила Елена. — Убей, но не буду.
Он ударил. Раз, другой, третий. Она упала, закрывая голову руками. Он бил ногами, приговаривая:
— Я тебя, суку, научу! Я тебя, паскуду, сломаю! Будешь у меня как миленькая!
В этот момент дверь распахнулась, и в избу ввалились мужики — Ефим, кривой Семен и ещё двое, незнакомых. Увидели лежащую Елену, разъяренного Игната, заулыбались.
— Ого! — крякнул Ефим. — А мы как раз вовремя! Игнат, ты чего, жену учишь?
— Учу, — выдохнул Игнат, останавливаясь. — Заходите, гости дорогие. Угощение будет.
Он подошел к Елене, схватил за волосы, поднял с пола.
— Глядите, какая! Молодая, тело белое. Кто хочет — плати рубль. А кто не хочет — вали отсюда.
Мужики загоготали. Ефим полез за пазуху, достал мятый рубль, бросил на стол.
— Я первый!
Он шагнул к Елене, схватил её за руку. И тут случилось то, чего никто не ждал. Елена, собрав остатки сил, рванулась, вырвалась и со всей дури толкнула Ефима в грудь. Тот, пьяный, не удержался на ногах и рухнул на лавку, опрокинувшись вместе с ней. А она, не помня себя, ударила по рукам Семена, который тянулся к ней, и рванула к двери.
— Стоять! — заорал Игнат, но она уже выскочила в сени, рванула засов и вылетела на крыльцо.
В лицо ударил мороз и ветер, снег залепил глаза, но она бежала. Бежала, не разбирая дороги, проваливаясь в сугробы, цепляясь за заборы. Сзади слышались крики, мат, но она не оборачивалась.
Ботинки утопали в снегу, платье, разорванное на груди, почти не грело, ветер продувал насквозь, обжигал кожу. Зубы стучали так, что, казалось, вот-вот раскрошатся. Но она бежала. Куда — не знала. Подальше. Прочь. Хоть куда.
Метель кружила, засыпала следы, слепила глаза. Елена выскочила на околицу и вдруг остановилась. Впереди, в белой круговерти, тускло светилось окошко. Одинокий огонек в море снега и тьмы. Она узнала этот дом. На самом краю деревни, у леса, жила вдова Серафима. Мужик у неё помер года три назад, детей Бог не дал, жила одна, держала коз и кур. Добрая была баба, тихая. К ней Елена и кинулась.
Подбежала к крыльцу, взлетела по ступеням, заколотила кулаками в дверь.
— Серафима! — закричала она, и голос её потонул в вое ветра. — Серафима, открой! Ради Христа!
Стучала долго, показалось — вечность. Руки замерзали, стучать становилось все труднее. Уже решила, что никто не откроет, что так и замерзнет здесь, на пороге, когда дверь вдруг распахнулась.
На пороге стояла Серафима — в ватнике, накинутом поверх рубахи, с лучиной в руке. Увидела Елену, ахнула, отшатнулась:
— Матушка Пресвятая Богородица! Елена, ты что? В чем?
— Пусти… — прошептала Елена и повалилась вперед, прямо в тепло, в спасительный запах печного дыма и сухих трав.
Серафима подхватила её, затащила в избу, захлопнула дверь. Задвинула засов, заложила крючок.
— Господи Иисусе, — крестилась она, глядя на Елену. — Да на тебе лица нет! В чем бежала-то?
Елена стояла посреди избы, шатаясь, и никак не могла отдышаться. Зубы выбивали дробь, тело тряслось мелкой дрожью, руки и ноги горели огнем — отходили после мороза. Платье висело клочьями, на груди — рванье, синяки, ссадины.
— Опять бьет? — спросила Серафима, подходя ближе, вглядываясь в её лицо. — Ирод! Руки бы ему оторвать, сволочи!
Елена молчала, только тряслась и смотрела в одну точку. Серафима оглядела её с ног до головы и всплеснула руками:
— Да ты замерзла-то как! Сейчас, сейчас, родимая.
Она метнулась к сундуку, выхватила оттуда теплую кофту — шерстяную, вязаную, свою запасную — и накинула на плечи Елене.
— На, укройся. И на печь давай, на печь! Там жарко, отойдешь.
Елена послушно, как во сне, подошла к печи, залезла на лежанку. Там было жарко натоплено, лежанка широкая, чистая, пахло теплом и уютом. Она свернулась калачиком, уткнулась лицом в подушку и затряслась — уже не от холода, от всего сразу.
Серафима суетилась внизу — грела чай, доставала хлеб, приговаривала:
— Ничего, ничего, отойдешь. Главное — жива. А одеться — оденемся. У меня кое-что есть, не барыня, не пропадем.
Она поднялась к Елене с кружкой горячего взвара, заставила выпить. Тепло разлилось по телу, дрожь понемногу унималась.
— Рассказывай, — тихо попросила Серафима, садясь рядом. — Что случилось-то?
Елена молчала долго, потом заговорила — отрывисто, сбивчиво, захлебываясь слезами. Про Игната, про Степаниду, про мужиков, про вчерашнее, и про сегодняшнее — про то, как он заставил раздеваться, про деньги, про то, что продать хотел.
Серафима слушала, и лицо её становилось все темнее, все суровее.
— Ирод, — прошептала она, когда Елена закончила. — Ирод окаянный. Да как земля таких носит?
Она погладила Елену по голове, как маленькую:
— Ты лежи, отдыхай. Никто сюда не сунется. До утра уж точно. А там… — она вздохнула, — там, девка, не знаю. Искать будут. Игнат просто так не оставит. Сюда придет — не придет, а искать будет.
— А может, не придет? — с надеждой спросила Елена.
— Придет, — уверенно сказала Серафима. — Не он сам, так дружки его. Тут отсидеться не выйдет. Долго не задержишься.
Она помолчала, глядя на Елену, на её измученное лицо, на синяки, на руки в цыпках и трещинах, и глаза её наполнились слезами.
— Ироды, — тихо обронила она, вытирая слезы рукавом. — Господи, да за что ж тебе, девонька, такое? Молоденькая совсем, а жизни уже нет. Вся битая, вся истерзанная…
Елена смотрела на неё и вдруг спросила:
— А у тебя как было? Мужик-то твой бил?
Серафима вздохнула, отвернулась:
— Бил. По-всякому бывало. Только я недолго терпела. Он у меня умный был — не по пьяни, а с расчетом. Чтоб боялась, чтоб слушалась. А как поняла, что убьет когда-нибудь, — ушла. К матери подалася, переждала. А потом он запил горькую и помер. Бог шельму метит.
— Повезло тебе, — прошептала Елена.
— Повезло, — согласилась Серафима. — А тебе… Мы что-нибудь придумаем. Помогу, чем смогу. Не брошу. А сейчас ложись, поспи, бедняжка. Утро вечера мудренее.
________________________________________
Разбудил её стук в дверь.
Елена вскочила, прислушалась. Серафима уже была на ногах, стояла посреди избы, глядя на дверь. Стук повторился — громкий, требовательный.
— Открывай, Серафима! — донеслось снаружи. — Свои!
Голос был не Игнатов, но знакомый. Ефим.
Серафима перекрестилась, подошла к двери.
— Чего надо? — спросила громко.
— Открывай, говорю! Дело есть!
— Нету здесь никого! — крикнула Серафима. — Ступай, откуда пришел!
За дверью заматерились, загомонили — голосов было несколько.
— Ты, Серафима, не дури! — заорал Ефим. — Мы знаем, что она у тебя! Отдай по-хорошему! Игнат за ней прислал!
Серафима обернулась на Елену. Та сидела на печи, белая как снег, и смотрела на дверь с ужасом.
— Не отдам! — крикнула Серафима. — Убирайтесь, пока целы!
— Ах ты, сука старая! — заорали за дверью, и в неё забарабанили кулаками, забили ногами. — Открывай, падла, а то дверь высадим!
Серафима отошла от двери, подошла к печи, протянула Елене руку:
— Слазь. Быстро. Через подпол есть лаз в сени, а оттуда — на двор. Беги к лесу, там овраг, в овраге зимовье охотничье. Спрячешься пока. А я их задержу.
— А ты? — Елена схватила её за руку. — Они ж тебя убьют!
— Не убьют, — усмехнулась Серафима. — Побьют, может, но не убьют. Я тут своя, деревенская. А ты беги. Беги, девка, пока не поздно.
Елена спрыгнула с печи, натянула кофту, сунула ноги в ботинки. Серафима откинула крышку подпола, помогла спуститься, показала лаз:
— Ползи прямо, упрешься в стенку, там дверка в сени. Из сеней — во двор. А со двора — сразу в лес. Поняла?
— Поняла, — выдохнула Елена.
— С Богом, — перекрестила её Серафима и опустила крышку.
Елена поползла в темноте. Подпол пах землей, мышами и холодом. Руки нащупали дверку, толкнули — вылезла в сени. Здесь было чуть светлее — сквозь щели пробивался утренний свет. Снаружи продолжали колотить в дверь, матерились, грозили. Елена выскользнула во двор, пригнулась, пробежала к огороду. За огородом начинался лес — темный, заснеженный, молчаливый.

Она оглянулась на избу. У крыльца топтались трое — Ефим, кривой Семен и ещё кто-то. Они не видели её — заметало снегом, кружило. Елена перекрестилась и побежала к лесу. Проваливаясь в снег, цепляясь за кусты, задыхаясь от быстрого бега. В ушах свистел ветер, перед глазами плясали белые мухи.
Она бежала и не знала, что ждет её впереди. Но знала одно: назад дороги нет. Никогда.
________________________________________
Лес встретил Елену тишиной и холодом. Она бежала, проваливаясь в снег по колено, хватая ртом колючий морозный воздух. Ветки хлестали по лицу, цепляли за одежду, норовили остановить, но она не чувствовала боли — только страх, огромный, липкий, толкающий вперед.
За спиной, в деревне, ещё слышались крики — мужики ломились в дом Серафимы. Но чем дальше она уходила в лес, тем тише становились звуки, пока не стихли совсем, растворившись в снежной круговерти.
Елена остановилась, прислушалась. Только ветер гудел в ветвях да снег скрипел под ногами. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, но она заставила себя идти дальше. Серафима сказала — овраг, зимовье. Значит, надо искать.
Лес стоял темный, насупленный. Ели и сосны гнулись под тяжестью снега, кое-где сугробы достигали пояса. Елена брела наугад, ориентируясь только на слова вдовы. Овраг должен быть где-то здесь, за этим буреломом. Она пробиралась сквозь заросли, цеплялась за стволы, падала, поднималась и снова шла. Ботинки промокли насквозь, ноги коченели, но мысль о том, что Игнат и его дружки могут быть где-то рядом, гнала вперед.
Наконец деревья расступились, и перед ней открылся овраг — глубокий, занесенный снегом, с крутыми склонами. Елена остановилась на краю, вглядываясь в белое пространство. Где-то здесь должно быть зимовье. Она начала спускаться, цепляясь за корни и кусты. Снег сыпался за шиворот, забивался в ботинки, но она не обращала внимания. На дне оврага было чуть тише, ветер не так завывал, и в этой относительной тишине она услышала — скрип.
Елена замерла. Скрип повторился — где-то совсем рядом. Она огляделась и увидела: в склоне оврага, почти незаметная под снегом, чернела дверь. Низкая, сколоченная из грубых досок, почти сливающаяся с землей. Зимовье.
Она кинулась к двери, дернула ручку. Заперто. Сердце упало. Она дернула ещё раз, сильнее, потом заколотила кулаками:
— Есть кто? Откройте!
Тишина. Только ветер гудит. Она обошла вокруг, ища другой вход, но ничего не нашла. Вернулась к двери, присела на корточки, попробовала поддеть щеколду ножом — но ножа у неё не было. Отчаяние навалилось тяжелой плитой. Она прошла такой путь, замерзла, выбилась из сил, а здесь — заперто. Идти обратно? Туда, где Игнат, где мужики, где позор и смерть?
— Господи, — прошептала она, сползая по двери на снег. — Господи, помоги.
Сидеть на снегу было холодно, но сил встать не было. Она закрыла глаза и вдруг услышала скрип — совсем рядом, над ухом. Открыла глаза — дверь чуть приоткрылась, и в щели показалось чье-то лицо. Старое, морщинистое, с кустистыми бровями и колючими глазами.
— Чего надо? — спросил голос, хриплый, прокуренный.
— Пустите, — выдохнула Елена. — Ради Христа, пустите. Замерзаю.
Старик помолчал, разглядывая её, потом дверь открылась шире.
— Заходи, коли пришла.
________________________________________
В зимовье было темно, но тепло. Пахло дымом, сухой травой и ещё чем-то звериным. Глаза привыкли не сразу, но постепенно Елена разглядела помещение — небольшая землянка, стены из бревен, в углу печка-буржуйка, красная от жара, у стены — лавка, покрытая шкурами, в другом углу — груда тряпья, похожего на лежанку.
Старик прошел к печке, подкинул дров, потом повернулся к ней.
— Раздевайся. Сушиться надо.
Елена послушно стащила с себя кофту Серафимы, ботинки. Носки пришлось отдирать от ног — примерзли. Старик глянул на её ноги, покачал головой:
— Отморозила. Садись к печке, растирай. Сейчас чай будет.
Он загремел закопченным чайником, поставил на печку, достал кружку — жестяную, мятую. Елена сидела на полу, придвинувшись к теплу, и растирала ноги. Кожа была белая, нечувствительная, но когда кровь начала отходить, боль пронзила такая, что она вскрикнула.
— Терпи, — буркнул старик, протягивая кружку с горячим чаем. — Пей. Отходи.
Елена взяла кружку, обхватила ладонями. Чай был горький, пах травами, но горячий — и это было счастье. Она пила мелкими глотками, и тепло разливалось по телу, прогоняя холод из самых глубин.
Старик сидел напротив, на корточках, и смотрел на неё. Молчал, ждал.
— Спасибо, — прошептала Елена, оторвавшись от кружки.
— За что спасибо? — спросил он хрипло. — За то, что пустил? Так я бы и собаку пустил в такую стужу. А ты человек.
Он помолчал, потом спросил:
— Чья будешь? Из деревни?
— Из Ключей, — ответила Елена. — Елена я. Игната Протасова жена.
Старик при этих словах изменился в лице. Нахмурился, сплюнул в сторону:
— Этого ирода? Знаю. Зверь, а не человек. Ты, стало быть, от него бежала?
— Бежала, — тихо ответила Елена.
— Давно пора, — старик крякнул, почесал бороду. — Я уж думал, когда ж ты сбежишь. Вся деревня знает, как он тебя жизни учит. Молчали, терпели, а теперь — дождались.
Елена посмотрела на него с удивлением:
— А вы кто? Почему здесь живете?
— Дед Пахом, — представился старик. — Охотник я. Тут, в лесу, и живу. В деревню редко хожу, не люблю. Люди — они звери хуже лесных.
Он помолчал, потом добавил:
— Ты ешь давай. Вон там хлеб, сало есть. Подкрепись. А там видно будет.
________________________________________
День клонился к вечеру, когда по заснеженной дороге, что вела в деревню Ключи, ехали двое верховых. Мороз к вечеру крепчал, солнце уже пряталось за лесом, бросая на снег длинные синие тени, и пар от дыхания лошадей и всадников стелился по ветру белыми клубами.
Первый — дед Пахом. Он сидел в седле скрючившись, держась за луку одной рукой, а другой придерживая перевязанную голову. Лицо его было в ссадинах и кровоподтеках, левый глаз заплыл, но в правом горел огонь — злой, решительный, не терпящий возражений.
Второй — Захар. Широкоплечий, кряжистый, он сидел на коне как влитой, будто родился в седле. В руке его был кнут — длинный, кожаный, с тяжелым набалдашником на конце. Тот самый кнут, которым он когда-то грозил дочери. Ноздри его раздувались, как у разъяренного быка, глаза метали молнии, и вся его могучая фигура дышала такой яростью, что даже лошадь под ним шла нервно, прядая ушами.
— Далече ещё? — рявкнул Захар, не оборачиваясь.
— Тут уж, — прохрипел дед Пахом, сплевывая кровью. — За тем поворотом. Вон крыша виднеется.
Захар пришпорил коня, переходя на рысь. Сердце его колотилось где-то в горле, смешиваясь с гневом, который копился всю дорогу, пока он слушал рассказ старого охотника. Как Елена прибежала к нему, замерзшая, полураздетая. Как он приютил её, кормил, поил, спасал от верной смерти. Как нагрянули Игнатовы дружки, избили старика и забрали девку силком. Как он, Пахом, очнулся в снегу, выполз кое-как к людям, добрался до деревни, нашел Захара и рассказал все.
— Моя дочь, — рычал Захар всю дорогу, стискивая кнут так, что пальцы хрустели. — Моя кровь. И он посмел? Он, щенок поганый?
Сейчас они были здесь. У дома Игната.
Захар спрыгнул с коня, даже не привязывая его, кинулся к крыльцу. Дед Пахом, кряхтя, слез следом, держась за бок — ребра, видать, поломали, сволочи. Но он не мог остаться в стороне. Он должен был видеть, что с Еленой все будет хорошо.
Захар рванул дверь.
И замер на пороге.
________________________________________
В избе было жарко натоплено, пахло перегаром, потом и табаком. За столом, развалясь, сидели мужики — Ефим, кривой Семен и ещё двое. Тут же, прижимаясь к Ефиму, сидела Степанида — растрепанная, раскрасневшаяся, с кружкой самогона в руке. Игнат восседал во главе стола, довольный, пьяный, с жирной улыбкой на лице.
А в углу, на грязном полу, скрючившись, лежала Елена. Она была почти голая — в рваной рубахе, которая едва прикрывала тело. Все оно было в синяках, ссадинах, кровоподтеках. Глаза закрыты, губы разбиты, на лице — следы побоев. Она не двигалась, только грудь вздымалась едва-едва — жива, значит.
Увидев это, Захар побелел от ярости.
— Ах ты-ы-ы! — заревел он так, что стекла задребезжали.
Все в избе вздрогнули, обернулись. Игнат, пьяный, не сразу понял, кто перед ним. А когда понял — попытался встать, но ноги не слушались.
— Захар… батя… ты чего… — залепетал он.
Но Захар уже переступил порог. Глаза его горели бешеным огнем, ноздри раздувались, кулаки сжимались сами собой. Он поднял кнут — и хлестнул им по столу так, что кружки и бутылки разлетелись вдребезги.
— А вот ты какой, значит, зять?! — зарычал он, надвигаясь на Игната. — Я тебе что, дочь для этого отдавал? Для того, чтобы ты из неё сделал? Отвечай, вонючее отродье!
Игнат вжался в лавку, пытаясь отползти. Мужики за столом зашевелились, заоглядывались — кто в дверь, кто в окно. Все в деревне знали бешеный нрав Захара. С ним шутки были плохи.
— А ну, стоять! — рявкнул Захар, заметив их движение. — Куда? Всем на месте стоять, живо!
Он шагнул к дочери, наклонился, тронул за плечо:
— Елена! Дочка! Слышишь меня?
Елена открыла глаза. Мутные, непонимающие. Она смотрела на отца и не верила. Ей казалось — бред, галлюцинация, морок.
— Ба… батя? — прошептала она разбитыми губами.
— Я, дочка, я, — голос Захара дрогнул. — Прости меня, дурака старого. Прости, что прогнал тогда. Не виновата ты ни в чем. Виноват я, старый пес.
Елена заплакала. Тихо, беззвучно, только слезы потекли по щекам, смешиваясь с кровью.
Захар выпрямился. Оглядел избу, мужиков, Степаниду, Игната. И в глазах его снова вспыхнула ярость — ледяная, страшная, не знающая пощады.
— Ну что ж, — сказал он негромко, и от этого негромкого голоса у всех похолодело внутри. — Посчитаемся.
________________________________________
И тут за его спиной раздался голос деда Пахома:
— Захар, я с тобой. Эти двое, — он ткнул пальцем в Ефима и кривого Семена, — меня били. И Елену вязали.
Захар кивнул.
— Значит, со всеми посчитаемся.
Он шагнул вперед и взмахнул кнутом.
Первый удар пришелся по столу. Доски треснули, посуда брызнула осколками. Второй — по плечу Ефима. Тот взвыл, схватился за руку, покатился по лавке.
— Это тебе за старика! — рычал Захар, хлеща кнутом направо и налево. — Это за дочь! Это за то, что зверем живете!
Мужики заметались по избе, как тараканы. Кривой Семен попытался нырнуть под стол, но кнут достал его и там. Двое других кинулись к двери, но наткнулись на деда Пахома, который стоял на пороге с обломком кочерги в руке.
— А ну назад! — прохрипел старик, и они отшатнулись обратно, под кнут Захара.
Степанида завизжала, попыталась спрятаться за спины мужиков, но Захар увидел её, и глаза его стали ещё страшнее.
— А это что за птица? — прорычал он. — Ты, никак, та самая, городская шлюха, что в чужую семью влезла?
— Я не… я ничего… — залепетала Степанида, пятясь.
— Ах ты, сучка! — заорал Захар. — Ты прыгать решила, безбожница, в мужнину кровать? Блудница!
Кнут свистнул и опустился на плечи Степаниды. Она завизжала не своим голосом, упала на колени, закрывая голову руками. Захар не жалел — хлестал по спине, по рукам, по чему попало.
— Чтоб знала, как в чужие семьи лезть! Чтоб помнила, как чужих мужей уводить!
— Игнат! — орала Степанида. — Спаси!
Но Игнату было не до неё. Он, забившись в угол, трясся от страха, глядя, как тесть разносит его дом и гостей.
Наконец мужики не выдержали. Они рванули к двери, сшибли деда Пахома с ног и вывалились на улицу. За ними, подвывая, побежала Степанида. Кто в чем был — кто в зипуне, кто в одной рубахе, кто босиком. Ефим, зажимая разбитую голову, припустил через сугробы к лесу. Кривой Семен — к соседям, прятаться.
В избе остались только Игнат, Захар, дед Пахом и Елена.
Захар перевел дух, отер пот со лба и повернулся к зятю.
— Ну, а теперь ты, — сказал он тихо, и от этой тишины Игната пробрала дрожь. — Выходи, гад. Разговор есть.
Игнат попытался встать, но ноги не держали. Он сполз по стене на пол, глядя на тестя снизу вверх.
— Захар… батя… я не со зла… я выпимши был… — залепетал он.
— Выпимши? — переспросил Захар. — А это, — он ткнул кнутом в сторону Елены, — тоже выпимши? И это, — он указал на её израненное тело, — выпимши? А продавать её мужикам за рупь — тоже с похмелья?
Игнат молчал, только трясся.
— Ты что удумал, животное? — зарычал Захар, наклоняясь к нему. — Свою бабу продавать за рупь? Жену законную, перед Богом венчанную? Да ты знаешь, что за это бывает?
— Прости… — прошептал Игнат.
— Простить? — Захар выпрямился. — А она тебя простила? — он кивнул на дочь. — Встань, посмотри на неё. Это ты сделал. Ты, выродок.
Он взмахнул кнутом, и первый удар пришелся Игнату по спине. Тот взвыл, попытался увернуться, но куда там. Кнут свистел и щелкал, оставляя на теле кровавые полосы.
— Это за Елену! — рычал Захар, хлеща со всей силы. — Это за слезы её! Это за синяки! Это за унижение! Это за старика! Это за то, что зверем жил!
Игнат катался по полу, орал, закрывался руками, но Захар не останавливался. Он хлестал его до тех пор, пока кнут не намок от крови, а Игнат не затих, скуля, как побитая собака.
— Хватит, Захар, — сказал дед Пахом, кладя руку ему на плечо. — Убьешь ведь. А он того не стоит.
Захар остановился, тяжело дыша. Посмотрел на Игната — тот лежал в углу, скрючившись, весь в крови, и тихо скулил.
— Не убью, — сказал Захар. — Живи, гад. Живи и помни. А если ещё раз мою дочь тронешь — сам найду и своими руками удавлю. Понял?
Игнат не ответил — только заскулил громче.
Захар отбросил кнут, подошел к Елене. Осторожно, как самую большую драгоценность, поднял её с пола, закутал в свой полушубок.
— Пойдем, дочка. Домой пойдем.
Елена смотрела на него и не верила. Домой? Туда, откуда он её прогнал? Где сказал «забудь дорогу сюда»?
— Батя… — прошептала она. — А можно?
— Можно, — голос Захара дрогнул. — Все можно. Дурак я был, старый дурак. Прости меня, Христа ради.
Елена заплакала снова, прижимаясь к отцу. Захар погладил её по голове — осторожно, боясь сделать больно.
— Пойдем, родная. Пойдем.
________________________________________
Дед Пахом открыл дверь. В лицо ударил морозный воздух, свежий, чистый, пахнущий снегом и свободой. Елена вдохнула его полной грудью, и показалось ей, что впервые за долгое время она дышит по-настоящему.
Они вышли во двор. Садилось солнце, и небо на западе горело багровым заревом. Снег искрился, переливался, и на душе у Елены впервые за много месяцев стало легко.
— Дед Пахом, — сказала она, оборачиваясь к старику. — Вы живы… Я думала, они убили вас.
— Жив, — крякнул дед. — Меня так просто не убьешь. Я из старого теста слеплен.
— Спасибо вам, — прошептала Елена. — Спасибо, что батю привели.
— Не за что, — дед отвернулся, пряча глаза. — Садись, поехали. Замерзнешь тут.
Захар усадил дочь на лошадь, сам сел позади, придерживая. Дед Пахом с трудом взгромоздился на свою клячу, и они тронулись.
Елена оглянулась на дом Игната. Из трубы ещё шел дым, но в окнах было темно. На крыльце, скрючившись, сидел Игнат — маленький, жалкий, раздавленный. Она смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни жалости, ни ненависти, ни злорадства. Только усталость — бесконечная, как этот снег, как эта зима.
— Не оглядывайся, дочка, — сказал Захар. — Забудь. Нет его больше для тебя.
Елена отвернулась и прижалась к отцу. От него пахло лошадью, морозом и ещё чем-то родным, забытым — домом. Тем самым, из детства, где было тепло, где мать пироги пекла, где она была счастлива.
— Батя, — спросила она тихо. — А мамка бы меня простила?
Захар вздохнул, помолчал.
— Мамка твоя, — сказал он наконец, — она бы меня первого побила. За то, что не уберег. За то, что прогнал. Так что это ты меня прости, дочка. Если сможешь.
Елена промолчала. Только руку его сжала покрепче.
Лошади мерно ступали по снегу, сани поскрипывали, а впереди, за поворотом, уже виднелась деревня, огоньки в окнах, дым из труб. Там был дом. Там был отец. Там была жизнь. Какая — она ещё не знала. Но это была её жизнь. И она собиралась её прожить.
________________________________________
Утро наступило тихое, ясное. Мартовское солнце, ещё не жаркое, но уже по-весеннему яркое, заглянуло в окно, разбудило Елену золотыми зайчиками на стене. Она открыла глаза и долго лежала, прислушиваясь к себе. В доме было тихо, только потрескивали дрова в печи да слышалось тяжелое дыхание отца за стеной — Захар ещё спал.
Елена улыбнулась. Просто так, без причины. Оттого, что она дома. Оттого, что не надо бояться, не надо ждать удара, не надо прислуживать пьяным мужикам. Можно просто лежать и смотреть в потолок.
За окном звонко чирикали воробьи, перекликались, суетились в поисках корма. С крыши падали капли — сосульки таяли на солнце, и каждая капля вспыхивала, как маленький алмаз. Воздух за стеклом был чист и прозрачен, иней на ветвях березы искрился так, что глазам больно.
Елена встала, накинула материн халат — теплый, с вышивкой по вороту — и вышла в горницу. В избе было свежо, пахло остывшей золой и чем-то родным, незабываемым — детством.
Она подошла к печи, потрогала — теплая, не остыла за ночь. Значит, отец вставал, подбрасывал дров. Заботливый, хоть и суровый с виду.
Елена заглянула в закрома — мука была, яйца в подполе, молоко в крынке стояло. Решение пришло само собой — напечь блинов. Как раньше, в детстве, когда мать была жива и они по воскресеньям пекли блины всей семьей.
Она засучила рукава, замесила тесто. Руки делали привычное дело сами, а в голове крутилась песенка — та самая, что мать напевала, бывало. Елена замурлыкала тихонько, потом запела громче:
— Ой, блины, блины, блины, вы блиночки мои…
Голос её, чистый и звонкий, разнесся по избе, залетел в каждый уголок. Она и сама не заметила, как поет — просто на душе было легко, как не было уже давно.
Первый блин вышел комом — она его отложила, засмеялась: «Первый блин — маме». Второй — румяный, кружевной. Третий — ещё лучше. Блины ложились на тарелку стопкой, масляные, аппетитные, и запах стоял по всей избе такой, что слюнки текли.
Елена так увлеклась, что не заметила, как за спиной появился отец. Захар стоял в дверях и смотрел на дочь. Смотрел и не верил своим глазам. Вся в муке, в материном халате, напевает, блины печет — точь-в-точь как покойница жена. Та тоже всегда пела по утрам, и голос у неё был такой же — чистый, как ручеек.
У Захара перехватило горло. Он хотел кашлянуть, чтобы обозначить свое присутствие, но не смог. Стоял молча и смотрел, как Елена ловко переворачивает блины, как пританцовывает у печи, как улыбается своим мыслям.
А потом — слеза. Сама собой, против воли, скатилась по щеке, затерялась в седой бороде. Захар даже не сразу понял, что плачет. Он не плакал много лет — с тех пор, как жену хоронил. А тут — на тебе, размяк старый.
Он вытер слезу рукавом, хотел незаметно уйти, но половица скрипнула. Елена обернулась.
— Батя! — всплеснула она руками. — Ты чего стоишь? Садись за стол, сейчас блины будут!
Она заметила его лицо, покрасневшие глаза, и голос её дрогнул:
— Батя… ты чего?
Захар подошел, сел на лавку. Руки его, тяжелые, мозолистые, лежали на столе, и он смотрел на них, не поднимая глаз.
— Ничего, дочка, — сказал он хрипло. — Это я так. На мать ты похожа. Очень. И поешь, как она.
Елена поставила перед ним тарелку с блинами, села напротив. Молчала, ждала.
Захар поднял на неё глаза. В них была боль, и стыд, и любовь — столько любви, что Елена ахнула про себя. Она никогда не видела отца таким.
— Елена, — начал он тихо. — Поговорить надо. По душам.
— Говори, батя, — она положила руку на его ладонь.
Захар вздохнул, собрался с мыслями.
— Я много думал, пока ты… пока тебя не было. Пока один жил в этом доме. Ночи не спал, все думал. О жизни. О тебе. О мамке твоей.
Он помолчал, потом продолжил:
— Я ведь всегда думал, что правду делаю. Что так надо. Что мужик — голова, а баба — шея. Куда повернет, туда и пойдет. И что жену надо в строгости держать, чтоб не баловала. И дочь так же воспитывал. А вышло-то…
Голос его дрогнул.
— Вышло, что я тебя, дочь родную, в ад отправил. Своими руками. Сам отдал этому зверю, сам велел терпеть, сам с порога прогнал, когда ты за помощью пришла.
Он сжал кулаки так, что кости хрустнули.
— Нет мне прощения, Елена. Я это понял. Долго доходило, а понял. Сидел один в пустом доме, смотрел на стены, на мамкин образ, и думал: за что? За что мне такая дочь, и за что я с ней так? Ведь ты же кровиночка моя, единственная, что осталась. А я тебя — вон куда.
Елена слушала, и слезы текли по её щекам. Она не вытирала их, давала им волю.
— Батя, — прошептала она. — Батя, не казни себя так.
— Как не казнить? — Захар ударил кулаком по столу. — Я же тебя, дочка, чуть не угробил! Если бы не старик Пахом, если бы не успел… я бы до конца дней своих не простил себя. Да и после смерти тоже.
Он встал, прошелся по избе, остановился у окна. За стеклом сиял снег, играл на солнце, и вся природа дышала спокойствием и миром.
— Я тебя прошу, Елена, — сказал он, не оборачиваясь. — Прости меня, если сможешь. Я старый дурак, думал, что все знаю, а оказалось — ничего не знаю. Ничего не понимаю в этой жизни. Только теперь понял, что главное — это ты. Ты, дочка. А остальное — тлен.
Елена встала, подошла к нему, обняла со спины, прижалась щекой к широкой спине.
— Батя, — сказала она тихо. — Я давно простила. Ещё тогда, когда ты меня из того ада вытащил. Я на тебя зла не держу. Тяжело было, обидно, больно — но не держу. Ты по незнанию, по глупости, а не со зла. А я… я тебя люблю, батя. Всегда любила.
Захар повернулся, обнял её крепко-крепко, прижал к себе. И стояли они так посреди избы, отец и дочь, и плакали оба — впервые за много лет вместе.
________________________________________
Прошло две недели. Февраль подходил к концу, солнце пригревало все сильнее, снег оседал, превращаясь в рыхлую кашу. Дороги почернели, по ним бежали ручьи, и воздух наполнился весенней сыростью и запахом талой земли.
Елена все чаще замечала за собой странности. Тошнило по утрам, особенно когда она начинала топить печь и запах еды ударял в нос. Слабость появилась, сонливость. Сначала она думала — последствия пережитого, организм отходит. Но тошнота не проходила, а становилась сильнее.
Однажды утром, когда она, бледная, выскочила на крыльцо, её вырвало прямо в снег. Она стояла, держась за перила, и вдруг поняла. Поняла всем нутром, всем телом.
Беременна.
Эта мысль ударила как обухом по голове. Она схватилась за живот, прислушалась к себе. Там, внутри, ещё ничего не чувствовалось, но она знала — да, это оно. Ребенок. Чей? Она перебирала в памяти те страшные ночи. Игнат, Ефим, другие мужики. Кто из них? Теперь уже не узнать. Но ребенок был. Её ребенок. И он рос в ней, независимо от того, кто его отец.
Елена вернулась в избу, села на лавку, обхватила голову руками. Страх холодной змеей заполз в душу. Что скажет отец? Как посмотрит? Опозоренная дочь, да ещё и с приплодом от насильников? Выгонит? Или, хуже того, заставит избавиться?
Она не знала, что делать. Молилась, плакала, снова молилась. Дед Пахом заметил её состояние, но промолчал — деликатный был старик. А Захар… Захар ходил хмурый, видел, что с дочерью неладно, но не лез с расспросами — ждал, когда сама скажет.
И Елена решилась.
Это случилось вечером того же дня. За окнами смеркалось, в избе горела лампа, дед Пахом ушел в конюшню — проведать лошадей. Елена и Захар остались вдвоем.
— Батя, — сказала она, и голос её дрогнул. — Поговорить надо.
Захар отложил ложку, посмотрел внимательно:
— Говори, дочка.
Елена молчала долго, собираясь с духом. Потом выдохнула:
— Я… я, кажется, тяжёлая, батя.
В избе повисла тишина. Такая густая, что слышно было, как потрескивает лампада да мышь скребется в подполе. Захар сидел не шевелясь. Лицо его окаменело, только желваки заходили под кожей.
— От кого? — спросил он глухо.
— Не знаю, — прошептала Елена. — Не знаю, батя. Может, от Игната. Может, от Ефима. Может, от других. Я не помню. Я тогда не помнила ничего.
Она заплакала, закрыв лицо руками.
— Ты прости меня, батя. Я опозорила тебя. Я такая… такая…
Она не договорила — рыдания душили.
Захар встал, подошел к ней. Сел рядом, обнял за плечи.
— Цыц, — сказал он строго, но по-доброму. — Цыц, я сказал. Не смей плакать.
Елена подняла на него заплаканные глаза.
— Батя?
— Ты что удумала? — голос Захара дрогнул. — Ты себя виноватой считаешь? В чем? В том, что тебя насиловали? В том, что ты жертва, а не грешница? А ну, выбрось это из головы.
— Но батя, дитя… оно от зверья…
— Молчи! — перебил Захар. — Ребенок — он не виноват. Чья бы кровь ни была, он твой. Твоя плоть, твоя кровь. И значит — мой внук. Или внучка. Поняла?
Елена смотрела на него, не веря.
— Ты… ты не прогонишь меня?
— Дура, — Захар погладил её по голове. — Куда ж я тебя прогоню? Ты мой единственный ребенок. И внук мой будет. Вырастим, поднимем. Никому не дадим в обиду.
Он помолчал, потом добавил:
— Ты только не убивайся. Все будет хорошо. Вот увидишь.
Елена прижалась к нему, разрыдалась — но теперь уже не от горя, а от облегчения. Отец не прогнал, не осудил, не отвернулся. Принял. Понял.
Так они и сидели — отец и дочь, обнявшись, в теплой избе, под свет лампады, и за окном медленно падал редкий снег, последний снег уходящей зимы.
________________________________________
Март в тот год выдался ранний и дружный. Снег таял не по дням, а по часам, превращая деревенские улицы в бурные ручьи, а поля — в темные пятна проталин. Воздух наполнился звоном капели, криками грачей и тем особенным, неповторимым запахом весны, когда пахнет сырой землей, прелой листвой и надеждой.
Елена выходила на крыльцо каждый день, дышала этим воздухом полной грудью. Живот её рос не по дням, а по часам — тяжелый, круглый, туго натягивающий сарафан. Ребенок внутри шевелился, толкался, давал о себе знать, и от этих толчков на душе становилось тепло и тревожно одновременно.
Захар смотрел на дочь и диву давался — хорошела она на глазах. Несмотря на тяжелое положение, несмотря на пережитое, в ней появилась какая-то особая стать, плавность, мягкость. Материнство, видать, преображало.
Дед Пахом прижился в хозяйстве. Ухаживал за лошадьми, чинил сбрую, помогал по двору. По вечерам они втроем сидели у печи, пили чай с травами, и старик рассказывал истории из своей долгой жизни — про лес, про зверей, про охоту, про старые времена.
Жизнь текла мирно и спокойно. Но покой этот был обманчив.
В середине марта, когда дороги совсем развезло и ни пройти ни проехать, на пороге их дома появился Игнат.
Елена как раз вышла во двор — проведать кур, подбросить им зерна. Услышала хлюпанье грязи за забором, подняла голову и обмерла.
Он стоял у калитки — худой, обросший щетиной, в грязном, рваном зипуне. Лицо его осунулось, под глазами залегли темные круги, на лбу багровел шрам — след от отцовского кнута. Он смотрел на неё и, казалось, не верил своим глазам.
— Елена… — прохрипел он.
Она не ответила. Только руки сами собой сжались в кулаки, а сердце забилось где-то в горле.
Игнат толкнул калитку, она поддалась — засов был не задвинут. Он вошел во двор, шлепая по грязи, приблизился. И тут увидел её живот — огромный, круглый, туго обтянутый тканью.
Игнат замер. Глаза его расширились, забегали, заморгали часто-часто. Рот открылся и закрылся, как у рыбы, выброшенной на берег. Он заикался, пытаясь что-то сказать, но из горла вырывались только нечленораздельные звуки.
— Ты… ты это… как же… — бормотал он, пялясь на живот. — Это что же… от кого?
Елена смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни страха, ни ненависти, ни жалости. Пустота была в душе — холодная, спокойная пустота.
— Тебе какое дело? — спросила она ровно.
— Как какое? — Игнат заморгал ещё чаще. — Я ж муж… Я ж отец… может…
Он не договорил. Потому что Елена вдруг шагнула к нему, и в глазах её вспыхнуло что-то такое, от чего он попятился.
— Ты? — переспросила она тихо, но в голосе звенела сталь. — Ты — муж? Ты, который продавал меня за рубль мужикам? Ты, который смотрел, как меня насилуют, и смеялся? Ты — отец?
— Елена… я же не со зла… я пьяный был… — залепетал Игнат, пятясь к калитке.
— Пьяный? — горько усмехнулась она. — А когда ты трезвый был? Ни разу. Ни одного дня.
Она сделала ещё шаг, и он уперся спиной в забор.
— Слушай меня, Игнат, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Нет у тебя больше жены. Нет у тебя больше никакого права на меня. Нет и не будет. Я для тебя умерла. Понял?
— Елена, ну как же… — заныл он.
— Вон! — крикнула она так, что он вздрогнул. — Пошел вон со двора, пока батю не позвала! Он тебя не кнутом — он тебя за пояс повесит!
Игнат заметался, не зная, что делать. В этот момент из конюшни вышел дед Пахом с вилами в руках. Увидел Игната, нахмурился, двинулся к нему:
— А это кто тут? А ну, пошел, пока цел!
Игнат, глядя на вилы, на разъяренного старика, на Елену с её огромным животом и ледяным взглядом, понял — все. Конец. Не вернуть. Он выскочил за калитку, поскользнулся в грязи, упал, поднялся и, не оглядываясь, побежал прочь, шлепая по лужам, разбрызгивая грязь.
Елена смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом. Потом перевела дух, прижала руки к животу. Ребенок внутри толкнулся — сильно, будто одобрял.
— Молодец, дочка, — раздался голос отца.
Она обернулась. Захар стоял на крыльце, опершись на косяк. Он все видел и слышал.
— Правильно прогнала, — сказал он. — Нечего ему тут делать. Сгинул — и ладно.
— Батя, — Елена подошла к нему. — А если он вернется? Если что удумает?
— Не вернется, — уверенно сказал Захар. — Я этого щенка знаю. Он трус. Трусы не возвращаются. А если сунется — я его встречу. Не в первый раз.
Он обнял дочь, прижал к себе.
— Пойдем в избу. Замерзла небось. Вон ветер какой.
Елена послушно пошла за ним. Но на пороге оглянулась. Весеннее солнце пробивалось сквозь тучи, золотило лужи, играло на мокрых ветках. Где-то далеко, за деревней, кричали грачи, и в этом крике было что-то победное, жизнеутверждающее.
— Ничего, — прошептала Елена. — Все будет хорошо.
________________________________________
Роды начались, когда за окнами цвела черемуха и воздух стоял пьянящий, сладкий. Елена проснулась ночью от тянущей боли внизу живота. Сначала терпела, думала — пройдет. Но боль нарастала, становилась ритмичной, и она поняла — началось.
— Батя! — крикнула она. — Батя, зови Серафиму!
Захар вскочил как ошпаренный, кинулся к соседке. Дед Пахом заметался по избе, не зная, за что хвататься.
— В баню её веди! — спохватился он. — Там все готово!
Елену отвели в баню. Там было жарко натоплено, пахло березовым веником и травами. Серафима уже была тут как тут — деловитая, спокойная, уверенная.
— Ну, голубушка, — сказала она, помогая Елене лечь на лавку, застеленную чистыми простынями. — Потерпи. Дело житейское.
Елена терпела. Часы тянулись бесконечно. Боль накатывала волнами, сжимала тело, выбивала крик. Но она кричала негромко, закусывая губу, чтобы не пугать отца, который метался снаружи.
— Давай, давай, милая, — приговаривала Серафима. — Тужься, тужься, осталось немного.
Под утро, когда за окнами запели первые петухи и небо на востоке начало светлеть, родился он. Крик младенца разорвал тишину, и Елена, обессиленная, мокрая от пота, улыбнулась.
— Сын, — сказала Серафима, заворачивая младенца в чистую пеленку. — Крепкий, здоровый. Весь в тебя.
Елена протянула руки, приняла ребенка. Маленький, сморщенный, красный, он лежал на её руках и шевелил губками, ища грудь. А она смотрела на него и плакала — от счастья, от облегчения, от любви, которая вдруг нахлынула, заполнила всю, без остатка.
— Сыночек, — прошептала она. — Родненький мой.
Дверь бани приоткрылась, и в проеме показалось встревоженное лицо Захара.
— Ну как? — спросил он хрипло.
— Заходи, дед, — улыбнулась Серафима. — Внука принимай.
Захар вошел несмело, приблизился, глянул на младенца — и вдруг слезы покатились по его щекам, по седой бороде, закапали на рубаху.
— Господи, — прошептал он. — Какой же маленький… Какой же родной…
Он протянул палец, осторожно погладил младенца по щечке. Тот сморщился, но не заплакал, только губки поджал.
— Внук, — выдохнул Захар. — Мой внук. Продолжение рода.
— Ага, — крякнул дед Пахом, тоже протиснувшийся в дверь. — Мужик растет. Работник будет.
Все засмеялись, а Елена прижала сына к груди и чувствовала, как тает в душе последний лед.
________________________________________
Через неделю, когда Елена немного окрепла и встала на ноги, решили крестить. День выдался на славу — солнечный, теплый, по-настоящему весенний. Небо было высокое, синее, с редкими белыми облаками. Зелень пробивалась повсюду — на деревьях набухли почки, трава полезла из земли густо и буйно.
В церковь поехали всей семьей. Елена несла сына на руках, закутанного в белое одеяльце — материнское, сохранившееся ещё с её младенчества. Захар правил лошадью, дед Пахом сидел рядом, нарядный, в чистой рубахе. Серафима тоже поехала — как крестная мать.
Батюшка встретил их приветливо. Увидел младенца, перекрестился:
— С крещением, православные. Как наречем?
— Николаем, — твердо сказала Елена. — В честь деда моего, царствие ему небесное.
Так и записали — Николай.
Обряд крещения прошел торжественно и светло. Солнце заглядывало в окна церкви, играло на золоте иконостаса, на ликах святых. Младенец сначала кричал, когда его окунали в купель, а потом затих, удивленно хлопая глазками. Елена смотрела на это и молилась. За сына, за себя, за отца, за всех, кто помог ей выжить. И чувствовала, как с каждым словом молитвы на душе становится легче и светлее.
После крещения — скромное застолье дома. Пироги, блины, взвар. Сидели за столом вчетвером — Елена с сыном на руках, Захар, дед Пахом, Серафима. Разговаривали, вспоминали, строили планы.
— Хороший мужик растет, — довольно крякал дед Пахом, заглядывая в личико младенца. — Вон какой серьезный. Командир будет.
— Работник, — кивал Захар. — Хозяйство поднимать.
Елена слушала и улыбалась. Она кормила сына грудью, прикрывшись платком, и чувствовала, как маленькие губки сосут сильно, жадно. Жизнь продолжалась. Новая жизнь, чистая, светлая, ничем не запятнанная.
За окном садилось солнце. Красное, большое, оно опускалось за лес, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Птицы пели на все голоса, и в этом пении слышалось что-то победное, радостное.
— Никола, — прошептала Елена, глядя на сына. — Вырастешь большим, сильным, добрым. Не будешь никого обижать. И тебя никто не обидит. Я за этим прослежу.
Ребенок чмокнул во сне губками, и Елена улыбнулась.
— Спи, сынок. Спи, мой родной. Все хорошо. Мы дома.
Захар подошел, сел рядом, положил тяжелую руку на плечо дочери.
— Хороший день, — сказал он. — Самый хороший за много лет.
— Да, батя, — Елена прижалась к нему. — Самый хороший.
________________________________________
Три года пролетели как один.
Елена оглядела двор, где сейчас возились мужчины. Захар вывел из конюшни лошадь — молодую, сильную, вороную. Коля вертелся рядом, помогал чистить сбрую. Дед Пахом сидел на завалинке, курил трубку и покрикивал на них — подсказывал, учил.
Из дома выбежала маленькая девочка — Машенька, двухлетняя кнопка с пухлыми щечками и смешными косичками. Она подбежала к матери, ухватилась за подол:
— Мама, мама, а Коля сказал, что мы пойдем на реку купаться! Правда?
— Правда, — улыбнулась Елена, подхватывая дочку на руки. — Пойдем все вместе. И папа пойдет, и дедушки пойдут.
— И я! — закричала Машенька. — Я тоже!
С крыльца спустился Матвей, подошел, обнял Елену за плечи, чмокнул в макушку. Простой мужик из соседней деревни, который пришел к ним три года назад, полюбил её, полюбил Колю, и остался навсегда.
— Чего стоите? Идемте. Жарко сегодня, вода в самый раз.
— Идем, — Елена прижалась к нему на мгновение, вдохнула родной запах — сена, лошадей и ещё чего-то особенного, матвеевского.
Пошли всей гурьбой: Елена с Машенькой на руках, Матвей рядом, Коля впереди с удочкой, дед Пахом с важным видом, Захар чуть поодаль, но в общем строю.
Река блестела на солнце, переливалась, манила прохладой. Ива склоняла ветви к воде, стрекозы носились над гладью, кузнечики стрекотали в траве. Коля первый скинул рубаху и с разбегу плюхнулся в воду, взметнув тучу брызг.
— Ух, хорошо! — заорал он. — Дед, иди сюда!
— Сейчас, сейчас, — дед Пахом осторожно присел на траву, начал разуваться. — Не торопи, дай старому человеку подготовиться.
Машенька захлопала в ладоши, засмеялась звонко, заливисто, и этот смех разнесся над рекой, над лугом, над всей деревней — счастливый, беззаботный, чистый.
Елена смотрела на них — на сына, плещущегося в воде, на мужа, который закатывал штаны, собираясь зайти в реку, на отца, присевшего рядом с дедом Пахомом, на дочку, которая тянула ручонки к воде, и чувствовала, как сердце переполняется благодарностью. За все. За каждый прожитый день. За каждую минуту этого счастья, выстраданного, вымоленного, заслуженного.
— Елена, — позвал Матвей, — иди к нам. Вода теплая.
— Сейчас, — ответила она, разуваясь.
Она вошла в воду — прохладную, шелковую, ласковую. Матвей подхватил её на руки, засмеялся, закружил. Коля подплыл, брызнул водой. Машенька на руках у Захара завизжала, забила ножками:
— Я тоже! Я тоже хочу!
— Иди к нам, маленькая, — позвал Матвей, принимая дочку на руки.
Елена стояла по пояс в воде, смотрела на свою семью и улыбалась. Солнце играло на воде, дробилось на тысячи искорок, и в каждой из них отражалось её счастье.
Захар подошел, встал рядом.
— Хорошо-то как, дочка, — сказал он тихо, чтобы другие не слышали. — Аж плакать хочется.
— Поплачь, батя, — ответила Елена. — Я уже плачу. От счастья.
Она провела рукой по воде, подняла горсть солнечных бликов и разжала пальцы. Капли упали обратно в реку, растворились в ней, ушли по течению. Как и её прошлое. Все плохое ушло, растворилось, осталось позади. А впереди была только эта река, это солнце, эти люди — её люди, её кровь, её жизнь.
________________________________________
Вечером, когда солнце село за лес и на небе зажглись первые звезды, они сидели на крыльце все вместе. Матвей обнимал Елену, Коля возился с собакой, Машенька засыпала на руках у деда Захара. Дед Пахом курил трубку и рассказывал очередную историю из своей бесконечной жизни.
— А помнишь, Елена, — вдруг сказал он, — как ты ко мне в зимовье прибежала? Замерзшая, полуживая…
— Помню, дедушка, — тихо ответила Елена. — Как не помнить.
— А теперь вон как, — старик покачал головой. — Жизнь-то, она знаешь, как река. Петляет, петляет, а к морю все равно выведет. Главное — грести.
— Главное — чтобы было к кому грести, — добавил Матвей, целуя Елену в висок.
Она закрыла глаза, вдохнула вечерний воздух — пахло сеном, рекой, цветами и счастьем.
Где-то вдалеке запел соловей, ему ответил другой, и третий. Ночь опускалась на землю, теплая, звездная, обещающая новый день.
Елена открыла глаза и посмотрела на небо. Там, высоко-высоко, горели звезды — такие же, как много лет назад, когда она была маленькой девочкой и верила в чудеса. Теперь она знала — чудеса бывают. Просто иногда за них надо платить страданиями. Но если выдержать, если не сломаться, если верить — чудо обязательно придет. Как пришло к ней.
— Я люблю вас, — прошептала она тихо-тихо, чтобы никто не услышал. — Всех люблю.
И звезды, казалось, мигнули ей в ответ.
Утром Елена встала рано, как всегда. Разожгла печь, поставила тесто для хлеба, разбудила детей. Матвей уже возился во дворе, Захар и дед Пахом пили чай на крыльце.
— Мама, а сегодня что будем делать? — спросил Коля, натягивая рубаху.
— Сегодня, сынок, жить будем, — ответила Елена, улыбаясь. — Просто жить.
И это было самым большим счастьем. Просто жить. И любить.