Мамина территория, или Как свекровь нашла своё счастье

Часть первая. Гром среди ясного неба
— Паш, это… — Павел мялся в дверях кухни, теребя пуговицу на рубашке так, словно она была последней нитью, связывающей его с реальностью. — En fait, tout est comme ça…

— Quoi ? Etes-vous intéressé par le ballet ? Est-ce que votre chien va bientôt jouer avec un fortépianique ? — Вера, не оборачиваясь от плиты, ловко переворачивала блинчики. C’est vrai, mais c’est vrai. Il s’agit là d’une solution pour la version actuelle.

— Не… — Павел почесал затылок.

— На рыбалку с ночёвкой? — подсказала она, отправляя готовый блин на стопку.

— Да нет, Вер…

— Alors, s’il te plaît, s’il te plaît ? — Она наконец повернулась, вытирая руки о полотенце. Dans chaque verre, les filles s’amusent dans la seconde moitié du temps.

— Да это… Мама приезжает. Ненадолго, Вер. Пока ты в командировке, она тут приглядит… и потом ещё побудет. Месяца два-три.

La pause s’est déroulée dans votre chambre et vous avez commencé à vous asseoir. Il est temps d’ouvrir le taburet et d’ouvrir la conversation avec une lecture inattendue.

— Два-три месяца? — переспросила она ледяным тоном. — Êtes-vous en train de m’aider ou de vouloir me rendre au monastère ?

— Mais qu’est-ce que tu vas faire ? — Павел всплеснул руками. — Que pouvez-vous faire ?

— А ты как можешь? — Вера встала, уперев руки в бока. — Tu es prêt à dire que je suis avec ta maman — гремучая смесь. Я — свободолюбивый архитектор. Oui, en général, dans le bureau, il s’agit d’une façon dont il est possible de mettre les mains dans le sac et dans la position de la carte. Votre papa, peut-être, et vous at-il dit à l’extérieur, n’est-ce pas pour vous ?

— Il y a un hôtel avec lui, — Pavel a déclaré qu’il était absurde de dire que c’était absurde. — Илона, она ж у нас творческая личность, не выдержала напряжения. Je l’ai dit à ma mère, le coût de son travail, si ce n’est pas le cas. Et pourtant, il s’agit d’un jeune homme, qui est de Vitaly… alors, je l’ai dit. En fait, Vitaliku a dit. À Vitalik avec Jean, oni Lюди тихие, Надя у него…

— Alors, — Вера подняла руку, останавLIвая этот словесный понос. —Dalsche. Est-ce que tu es un homme avec ma mère qui vit dans ton couple ?

— Да не, — Павел часто заморгал. — Виталик-то Надю любит. J’ai trouvé un petit garçon et je l’ai rencontré. Сказала: «Или я, или твоя мама с братом». Ну Виталик… он Костика с матерью и выгнал. Костик домой вернулся, а мама… она к нам едет. C’est pas grand-chose.

— Значит, трюк с изгнанием у Нади получился, а у меня, стало быть, нет? — Вера прищурилась. — Pourquoi ne es-tu pas vraiment amoureux, que s’est-il passé avant ma journée ? Qu’est-ce que tu fais?

— Веруня, да я тебя…

— Любишь, вижу, — перебила она. — Любовь у тебя какая-то… удобная для мамы.

— Ну она же мать, Вер! Что я ей скажу? «Не приезжай»?

— Ты мне лучше другое объясни, — Вера подошла к нему вплотную. — А почему твоя мама не едет к себе домой? Il ne s’agit pas d’un appartement, je peux le faire. Et moi.

Павел пожал плечами и развёл руками, изображая полную беспомощность.

— Она с отцом, кажется, разругалась в пух и прах.

— «Кажется»? — передразнила Вера. — А отец твой в курсе, что он теперь разведён? Или он как всегда в своих чертежах и диссертациях витает?

— Я с ним вчера говорил, — признался Павел. — Он только спросил, где мать. Сказал, что суп пустой уже третий день. Ему бабушка, мамина свекровь, борщи носит. А мама… она с ней тоже не ужилась.

— Ах, ну да, — Вера театрально хлопнула себя по лбу. — Забыла. Твоя мама не смогла ужиться со своей свекровью, поэтому теперь с чистой совестью едет кошмарить своих снох. Замкнутый круг какой-то. Что ж, Нина Ивановна, посмотрим, кто кого. Я три дня в командировке, — она мечтательно закатила глаза. — Три дня тишины и покоя! Это мой личный санаторий!

— Вер, ну ты чего? — Павел попытался её обнять, но она ловко выскользнула.

— Я? Ничего. Готовься, Паша. Твоя мама едет на войну. Только она об этом ещё не знает.

Часть вторая. Зона молчания
Вернувшись из командировки через три дня, Вера опешила. Обычно шумная квартира, где Глеб гонял на велосипеде по коридору, а Алиса учила дога Грома разговаривать, встретила её гробовой тишиной. Гром, который всегда сносил её с ног в прихожей, радостно повизгивая, сейчас трусливо выглядывал из-за угла, поджав хвост.

— Ау, народ! Я дома! — крикнула Вера, бросая сумку.

Из полумрака гостиной бесшумно вынырнул Гром, за ним, как тени, вышли дети. Глеб держал сестру за руку, и оба втянули головы в плечи. Сзади маячил виноватый Павел.

— Вы чего без света сидите? В четыре часа дня? — Вера включила люстру.

— Тсс, мама! — зашипела Алиса. — Бабушка спит!

— В спальне! — шёпотом добавил Глеб.

— И? — Вера повысила голос, поворачиваясь к мужу. — Во-первых, почему она спит на нашей кровати? Ты же знаешь, я никому не позволяю там валяться, даже детям, когда они болеют. А во-вторых, я не собираюсь трястись и ходить на цыпочках в собственном доме. Ясно?

Павел заморгал чаще, пытаясь жестами успокоить жену.

— И не смотри на меня так! Никаких компромиссов! — отрезала Вера. — Гости живут три дня. Если остаются дольше — становятся полноправными членами семьи со всеми обязанностями и правилами. Так что… — она хлопнула в ладоши. — Гром! Глеб! Алиса! А ну, кто быстрее обнимет маму?

Собака с радостным визгом рухнула на пол, суча лапами в воздухе. Дети повисли на матери, и в квартиру тут же вернулась жизнь. Павел, переминаясь с ноги на ногу, чмокнул жену в щёку.

— Ну что, — Вера оглядела замершие в углах игрушки, выключенный телевизор. — Где наша гостья?

— Там, — Павел кивнул в сторону спальни.

Вера решительно, но без стука зашла в комнату. Включила бра. На их с Павлом кровати, поверх покрывала, укрывшись пледом, посапывала Нина Ивановна. Вера поджала губы, переоделась и вышла, демонстративно громко хлопнув дверью.

Начался обычный вечер. Вера, напевая, чистила овощи для ужина. Павел крутился рядом: то подавал соль, то точил ножи. Они болтали о её поездке, о детях, и напряжение постепенно спадало.

— Паш? А это что? — раздался скрипучий голос из коридора.

В дверях кухни стояла Нина Ивановна, закутанная в халат, с брезгливым выражением лица.

— Ты чистишь картошку? Этим? — она ткнула пальцем в нож.

— И вам добрый вечер, Нина Ивановна, — весело отозвалась Вера. — Проходите, садитесь.

— Это немыслимо! — продолжала свекровь, игнорируя приветствие. — Мужчина на кухне! Да ещё и ножом так неумело!

— Ах, вы правы! — Вера всплеснула руками. — Паша, дорогой, мама дело говорит! Возьми овощечистку, а то на картошке одни «глазки» останутся, кожура слишком толстая. Не ругайте его, Нина Ивановна, он у нас не со зла.

Нина Ивановна открыла рот, но Вера продолжила:

— А вы пока чеснок почистите. Он в холодильнике, в отделении для овощей. Или вы за три дня так и не изучили, где что лежит? И лук возьмите. А ты, Паш, тащи сюда чашку побольше.

Нина Ивановна стояла столбом, хватая ртом воздух.

— Вы чего застыли? — удивилась Вера. — Выбирайте: или чистите лук с чесноком, или идите к Глебу, помогите с математикой. А то он у нас насочинял: сложил пять яблок и три груши, получил восемь вишен. Логика у ребёнка, однако, работает.

— Ну, восемь и есть, — наивно вставил Павел, за что получил от жены короткий, но выразительный взгляд.

Нина Ивановна побагровела. В её голове кипела буря. Она хотела сказать всё: что мужику не место у плиты, что нормальный сын должен даже не знать, где лежит сковорода. А этот… этот трёт морковь на тёрке! И делает это с такой пугающей ловкостью! А логика… с другой стороны, в словах Паши что-то есть. Яблоки и груши — это фрукты… Тьфу! А Вера — наглая хабалка! Совсем заездила её мальчика!

Нина Ивановна, не проронив ни звука, развернулась и, чеканя шаг, вышла из кухни. Через минуту из комнаты Глеба донеслось её назидательное:

— Яблоки и груши, милок, это фрукты, а не вишня. Фрукты и ягоды — разные понятия!

Ужин готовили вместе. Когда Вера позвала всех к столу, Нина Ивановна пулей влетела на кухню, чтобы занять место рядом с сыном и подложить ему лучший кусок. Но Павел уже стоял с половником, разливая по тарелкам суп.

— Катя… Вера, — поправилась Нина Ивановна, усаживаясь.

— А? — Вера подняла бровь.

— Неприлично это! — выпалила свекровь, косясь на сына с половником.

— Что неприлично? — громко переспросила Вера. — Паша, ты опять в трусах по дому расхаживаешь? Или Глеб тайком съел конфету перед ужином? Дети, вы чего-то натворили?

Глеб и Алиса замотали головами, с интересом наблюдая за спектаклем.

— Не притворяйся! — голос Нины Ивановны дрогнул от злости. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я! Мужчина не должен стоять у плиты!

— А где он должен стоять? — искренне удивилась Вера. — В карауле? С ружьём наперевес? Или, может, в засаде? Нина Ивановна, двадцать первый век на дворе. Паша помогает мне, потому что мы — команда. Или, по-вашему, я должна после работы одна у плиты вертеться, пока он на диване лежит?

— Ты плохая хозяйка, Вера! Никудышная жена и мать! — выпалила Нина Ивановна то, что копилось годами. — Мужа избаловала!

— А вы, я смотрю, очень даже кудышная! — парировала Вера.

— Нет такого слова!

— Будет! — отрезала Вера.

— Хабалка! — выкрикнула Нина Ивановна, вскакивая.

— Ой, только не надо оскорблений! — Вера встала в ту же позу. — Я хабалка? А вы кто? Которая врывается в чужую семью и учит жить?

Нина Ивановна, не в силах больше сдерживаться, подскочила к сыну, вырвала у него из рук половник и с силой швырнула его обратно в кастрюлю. Алые брызги борща фонтаном окатили новые светлые обои и потолок.

На кухне повисла звенящая тишина. Глеб и Алиса замерли. Павел побелел. Вера медленно выдохнула, но, взглянув на детей, незаметно им подмигнула. Дети облегчённо выдохнули: мама не злится, мама играет.

— Ах ты ж… — Вера шагнула к свекрови, но голос её звучал не угрожающе, а скорее учительски. — Вы знаете, Нина Ивановна, сколько Паша горбатился, чтобы эти обои поклеить? А шторы эти? Из Икеи, между прочим! А борщ этот? Из моей зарплаты продукты куплены! — она говорила громко, но не переходила на визг. — А ну быстро сели на место! Все! За стол!

Она указала рукой на стул. Нина Ивановна, мелко трясясь, попыталась выскользнуть из кухни, но Вера, как заправский вратарь, преградила ей путь и кивком указала на стол.

— Села! — уже спокойнее сказала Вера. — Дети, все за стол. Приятного аппетита.

Нина Ивановна демонстративно отодвинула тарелку и уставилась в стену.

— Дети! — спросила Вера. — Что у нас бывает, если кто-то отказывается от еды, которую мама с любовью готовила?

— Мама кормит с ложечки, как маленьких! — хором отрапортовали дети и принялись усердно работать ложками.

— Ешь, бабуля, — шепнула Алиса. — А то мама заставит, и будет невкусно.

— Угу, — поддержал Глеб с набитым ртом. — Она строгая.

Нина Ивановна, поколебавшись, взяла ложку и начала ковыряться в тарелке. Незаметно для себя она съела всё дочиста. После ужина она, пытаясь сохранить лицо, язвительно спросила у Веры разрешения выйти из-за стола. Та милостиво кивнула.

Вечером играли в настольные игры. Взрослые сдерживали смех, глядя на реакцию детей. Нина Ивановна демонстративно сидела в кресле у окна, изредка всхлипывая и громко сморкаясь в коридоре, чтобы привлечь внимание. Она проходила мимо с красными глазами, но никто, кроме Павла, не обращал на это внимания, а Павел лишь виновато отводил взгляд.

Часть третья. Тайна старого альбома
Утром Нина Ивановна встала ни свет ни заря, решив реабилитироваться и напечь сыну блинов. Но, зайдя на кухню, застала растрёпанную Веру, которая пила кофе, и Павла… Павел намазывал ей тост! Сам! Сыр, масло, красная рыба — всё как она любит!

— Мам, доброе утро, — кивнул Павел. — Садись с нами. Тост будешь?

— Садитесь, Нина Ивановна, — поддержала Вера. — У Паши тосты — объедение.

Нина Ивановна, открыв рот, чтобы выдать тираду, осеклась и вышла.

Так прошла неделя. Вера ругалась, строила всех, но делала это с таким задором, что дети воспринимали это как игру. Павел держался из последних сил, понимая, что на кону стоит его семья.

— Анатолий… Павел! — Нина Ивановна застала сына в коридоре. — Ты тряпка! Ты позволяешь этой… этой вертихвостке так с тобой обращаться? С твоей матерью?!

— Мам, а что лучше? — устало спросил Павел. — Чтобы семья распалась? Чтобы я детей по выходным видел? Меня всё устраивает. Я люблю Веру.

— Зато меня не устраивает! — всплеснула руками Нина Ивановна. — Ты посмотри, на кого ты стал похож! Фартук повязываешь! А помнишь Свету? Света Лаврентьева? Такая была ладная, тихая девушка! А я тебя отговорила! Или Оксана? Она хоть и с характером, но мать бы уважала!

— Мам, у Светы было трое детей от разных мужей и судимость за мошенничество, а Оксана… ты же сама кричала, что она «профнепригодна для замужества», потому что она бухгалтер, а не учительница. Ты всегда найдёшь, к чему придраться. Я уже взрослый.

Нина Ивановна обиженно поджала губы и ушла в свою комнату — ей пришлось перебраться в детскую, когда Вера выстирала покрывало со своей кровати и заявила, что «чужие биополя ей там ни к чему».

Очередная стычка произошла через несколько дней.

— Вера, нам нужно поговорить! — Нина Ивановна вошла в гостиную, где Вера читала детям книгу.

— Давайте, — Вера закрыла книгу. — Дети, идите пока поиграйте с Громом.

Когда дети вышли, Вера жестом пригласила свекровь сесть.

— Мне не нравится, что происходит в семье моего сына, — начала Нина Ивановна официальным тоном.

— А мне не нравится, что происходит в моей семье, — парировала Вера. — Скажите, Нина Ивановна, а чего вы добиваетесь? Соберите своих сыновей, живите с ними. Чего вы по чужим углам маетесь?

— Это ты называешь дом моего сына чужим углом? — возмутилась свекровь.

— Да. Потому что мой дом — мой. И мужа, и детей. А вы здесь гостья. Не хозяйка. Гостья.

— Да как ты смеешь!

— Смею. Вы свою семью не сохранили. Сами рассказывали, что с мужем разошлись. У Костика семью чуть не разбили, сами видели. Виталик сам додумался, жену выгнал. К нам приехали. Не стыдно?

Нина Ивановна побелела и, резко встав, выбежала из комнаты. Вера вздохнула. Ей стало не по себе от собственной жестокости, но слова сами сорвались с языка.

Вечером, когда все легли, Вера не могла уснуть. Она вышла на кухню попить воды и увидела свет в гостиной. Нина Ивановна сидела в кресле с каким-то потрёпанным альбомом в руках и тихо плакала. Вера хотела уйти, но что-то её остановило. Она тихо присела на диван. Женщины молчали несколько минут.

— Это мы с Димой, — вдруг тихо сказала Нина Ивановна, не глядя на Веру, и протянула альбом. — Свадьба. Мне девятнадцать, ему двадцать два. Красивый был… — она перевернула страницу. — А это Костик родился. Дима с работы прибежал, такой счастливый. А это… это свекровь моя, Елена Степановна. Она сразу сказала, что я Диме не пара. Деревня, мол, неотёсанная. И образование у меня — ПТУ, а у неё — институт благородных девиц. Хотя никакой не благородный, обычный пединститут.

Вера молча смотрела на фотографии. Молодая, испуганная девушка с огромными глазами, рядом — самоуверенная женщина в строгом костюме.

— Она всегда была рядом, — продолжила Нина Ивановна, вытирая слёзы. — Квартиру купили в соседнем подъезде, чтобы помогать. А она… она в мою жизнь лезла. Как я детей кормлю, как одеваю, как мужа встречаю. Дима без её совета шагу не ступал. Цветы на Восьмое марта? Только с маминого одобрения и только те, которые она выбрала. Я всю жизнь, понимаешь, всю жизнь доказывала, что я не хуже, что я достойна. А в итоге… из собственного дома меня выжили.

Она захлопнула альбом и посмотрела на Веру покрасневшими глазами.

— А ты… ты права. Ты сильная. Ты сразу поставила меня на место. А я всю жизнь молчала. Копила обиды. А теперь копить негде, и носить их некому.

Вере стало до боли жаль эту маленькую сгорбленную женщину. Вся её спесь и властность оказались лишь панцирем, под которым пряталась глубоко несчастная, одинокая душа.

Часть четвёртая. Апельсины с сюрпризом
На следующее утро Вера проснулась от странного запаха. Она вышла на кухню и обомлела. Нина Ивановна, повязав её фартук с ромашками, пекла пирожки. На столе уже красовалась гора румяных «плюшек».

— Доброе утро, Верочка, — робко улыбнулась она. — Я тут подумала… Чай, не барыня, могу и сама что-то сделать. Садись, я тебе с малиной испекла.

Павел, который застыл в дверях с открытым ртом, чуть не выронил кружку.

— Мам… ты чего?

— А ничего, — буркнула Нина Ивановна. — Помогаю. Ты иди, детей буди.

Так началась новая жизнь. Нина Ивановна больше не лезла с советами, не критиковала, не всхлипывала по углам. Она молча помогала по хозяйству, возилась с внуками и даже пару раз ходила гулять с Громом. Павел ходил нарадоваться не мог. Вера тоже была спокойна, но чувствовала какой-то подвох. Тишина перед бурей?

Подвох не заставил себя ждать. Он пришёл в виде огромного букета хризантем, который в прихожую внёс невысокий сухонький старичок с верхнего этажа — Арсений Валерьянович.

— Здравствуйте, — бодро отрапортовал он, сверкая глазами. — А Нина Ивановна дома?

— Д-дома, — растерялся Павел.

Из комнаты выплыла раскрасневшаяся Нина Ивановна. При виде соседа она смущённо одёрнула кофту.

— Арсений Валерьянович, вы что?..

— А что я? — козырнул старик. — Вы вчера на лавочке говорили, что любите хризантемы. А я, грешным делом, тоже их люблю. Вот, решил поделиться.

Вера, наблюдавшая эту сцену с кухни, тихо захихикала. Арсений Валерьянович, отставной полковник, вдовец с пятилетним стажем, явно положил глаз на её свекровь.

Нина Ивановна принимала ухаживания соседа со смесью смущения и кокетства. Они стали вместе ходить в магазин, потом в парк, потом на рынок за мёдом к знакомому пчеловоду. В доме запахло не только пирожками, но и лёгким флиртом.

Павел был в шоке. Вера — в восторге.

Идиллия длилась две недели. А потом раздался звонок в дверь. На пороге стоял Василий Петрович, муж Нины Ивановны. Постаревший, осунувшийся, с огромным пакетом апельсинов в руках.

— Зоя… — выдохнул он, глядя на жену. — Я всё понял. Я дурак.

Нина Ивановна побледнела.

— Ты как нас нашёл?

— Паша адрес сказал, — буркнул Василий Петрович, проходя в прихожую. — Зоя, прости меня. Мама… мама умерла. Три дня назад. Сердце.

В комнате повисла тишина. Нина Ивановна покачнулась и села на пуфик. Вера выскочила из кухни.

— Как умерла?

— Во сне, — Василий Петрович снял шапку, обнажив седую голову. — Пришла, легла на диван и не проснулась. Зоя, я всё понял. Я без тебя — никто. Квартира пустая, борщ я сам сварил, но он невкусный. Мамы нет, и я понял, что всю жизнь… я не так жил. Прости меня, дурака.

Нина Ивановна смотрела на мужа, и в её глазах боролись боль, обида и что-то ещё, очень старое и тёплое.

— Ты пришёл, потому что мамы больше нет и тебе не с кем жить? — тихо спросила она.

— Нет, — твёрдо сказал Василий Петрович. — Я пришёл, потому что ты — моя жена. Единственная. Я тебе звонил, я искал тебя. Я готов хоть сейчас к тебе переехать, хоть ты ко мне. Я всё скажу Паше, Косте, Виталику. Что я был неправ. Что ты — лучшая. Что ты всю жизнь терпела меня и мою мать.

Тут в дверь снова позвонили. На пороге стоял Арсений Валерьянович, при полном параде, с коробкой конфет и ещё одним букетом.

— Нина Ивановна, я в театр пригласить хотел… — начал он и осекся, увидев Василия Петровича.

Наступила немая сцена. Вера закрыла лицо руками, чтобы не рассмеяться. Павел замер с открытым ртом. Дети выглядывали из-за спин родителей. Гром, почуяв напряжение, забился под диван.

— Так, — Вера вышла вперёд. — Всем чай! И разговор по существу. Нина Ивановна, проходите на кухню. Василий Петрович, прошу. Арсений Валерьянович, вы тоже проходите, конфеты ваши явно пригодятся.

Часть пятая. Мёд для троих
Чай пили в полной тишине. Вера разлила напиток по чашкам, поставила на стол вазочку с вареньем и пирожки Нины Ивановны. Атмосфера напоминала детектив Агаты Кристи.

— Ну, — начала Вера. — Давайте знакомиться. Я — Вера, невестка Нины Ивановны. Это — Павел, её сын. Это — Арсений Валерьянович, наш сосед. Это — Василий Петрович, законный муж. Ситуация, как говорится, патовая.

— Почему патовая? — вдруг подала голос Нина Ивановна. Голос её звучал тихо, но твёрдо. — Я тебе, Вера, скажу. Всю жизнь я жила для других. Для мужа, для свекрови, для детей. А меня саму никто не спрашивал, чего я хочу. Я хочу… — она посмотрела на двух мужчин, замерших в напряжении. — Я хочу, чтобы меня уважали. Чтобы считались. И чтобы… чтобы не надо было никому ничего доказывать.

— Зоя, я всё понял, — снова заговорил Василий Петрович. — Я готов на колени встать.

— Поздно, Дима, на колени, — отрезала Нина Ивановна. — Семьдесят лет на коленях простояла. Устала.

— А я предлагаю не колени, — вдруг вступил Арсений Валерьянович. — Я предлагаю уважение. И компанию. В театр, например. Или на каток. Вы любите каток, Нина Ивановна?

— Я? — опешила она. — Я ни разу не была.

— Значит, пойдём! — бодро сказал полковник. — Я научу. У меня коньки с войны ещё, фигурные, «дутыши» называются.

Василий Петрович смотрел на соперника волком.

— Зоя, я тоже на каток пойду!

— Дима, ты на ногах еле стоишь, какой тебе каток? — усмехнулась Нина Ивановна, и впервые за много лет Вера увидела в её глазах озорной огонёк.

Вера поняла: всё будет хорошо. Она тихо встала и вышла из-за стола, увлекая за собой Павла и детей. Пусть разбираются сами. Это уже не её война.

Часть шестая. Счастье на троих (почти)
Прошёл год.

В жизни семьи Веры и Павла произошли большие перемены. Вера получила повышение и теперь руководила целым архитектурным бюро. Павел защитил диссертацию. Глеб пошёл в первый класс, а Алиса — в танцевальную студию. Гром постарел и стал ещё более важным и ленивым.

Но главные перемены случились с Ниной Ивановной.

Она не уехала ни с мужем, ни с соседом. Она осталась… в той самой однушке, которую Вера и Павел купили как инвестицию в квартале от себя. Там и развернулась главная драма.

Василий Петрович, осознав свои ошибки, переехал в эту самую однушку… к Арсению Валерьяновичу! Они с полковником неожиданно подружились, обнаружив общую страсть к шахматам и рыбалке. А Нина Ивановна жила теперь на два дома: утром пекла пирожки для Веры, днём играла в шахматы с мужем и его новым другом, а вечерами ходила с Арсением Валерьяновичем на каток — она таки научилась!

Два пожилых мужчины, вчерашние соперники, стали неразлучными друзьями, а Нина Ивановна — их музой и главным судьёй на шахматных турнирах.

— Знаешь, Вера, — сказала она как-то, сидя на кухне у невестки и попивая чай с мёдом — подарок Арсения Валерьяновича с его пасеки. — Я только сейчас поняла, что такое счастье. Меня не разрывают на части, меня… любят. По-настоящему. Димка научился слушать, а Арсений… он просто хороший человек. И вы с Пашей. И внуки.

— А как же ревность? — улыбнулась Вера.

— А что ревность? — удивилась Нина Ивановна. — Мы старые уже. Главное, чтобы было с кем словом перемолвиться и чтобы в доме пахло пирогами. А пироги теперь у нас у всех общие. Я же тебя научила свои «фирменные» печь?

— Научили, — кивнула Вера. — И скажу честно, они у меня получаются лучше, чем у вас.

— Ну, это мы ещё посмотрим! — притворно нахмурилась свекровь, и обе женщины рассмеялись.

Эпилог. Яблоневый сад
Ещё через пять лет.

Нина Ивановна стояла на балконе своей однушки и смотрела, как внизу, во дворе, Василий Петрович и Арсений Валерьянович самозабвенно рубятся в шахматы, а рядом с ними, на скамеечке, Глеб и Алиса уплетают её пирожки и спорят, чья бабушка лучше печёт — мамина или та, что в однушке. Гром, уже совсем седой мордатый пёс, дремал у их ног.

В дверь позвонили. Je viens d’acheter un paquet à Vera.

— Нина Ивановна, гостинцы от нас. Паша яблок привёз с дачи, целый ящик. Allez, pour les bébés.

— Zachodi, Verochka, — улыбнулась Нина Ивановна, и в этой улыбке не было и тени былой натянутости. — Я как раз пирог собралась ставить. Арсений яблочный любит, а Димка — с капустой.

Je vais dans la cuisine. Вера привычно засучила рукава, собираясь помогать.

— Помнишь, ты меня тогда учила, как лук чистить, чтоб не плакать? — спросила Нина Ивановна.

— Помню, — засмеялась Вера. — Vous n’avez rien à voir avec mon entreprise.

— А знаешь, спасибо тебе за ту наглость, — вдруг серьёзно сказала свекровь. — Если бы не ты, так бы и жила я чужой жизнью. C’est vrai. En ce moment… — sur les achats d’un petit garçon, je n’ai pas trouvé mon cuisinier, mais je me suis rendu compte que deux d’entre eux étaient des filles très sérieuses, à l’intérieur du bâtiment. три calendrier: с видами Крыма, с танками — Арсения Валерьяновича — и отрывной, для заметок. — Сейчас у меня есть свой угол. И вы все в нём — свои. Très bien.

Вера обняла её.

— C’est vous, Nina Ivanovna. C’est tout à fait vrai.

Il y a des choses à faire et des boulons sur les poussins : les nouveaux tufles, les écoles supérieures d’Alice, à ce moment-là, ce que Gleb a déclaré au prince russe, о том, Alors Vasili Petrovitch a découvert que le parti de l’arsenal était à Shakhmaty et que son mari avait une vie de tous les jours.

Aujourd’hui, alors que nous nous occupons d’une grande entreprise pour le travail, Vera a montré sa vie et sa pensée : comme je l’ai fait et comme, je l’ai trouvé, Il suffit de débrancher le bateau et de le diriger. J’aime. Il n’y a pas de positions pour vous, mais des positions pour vous.

Nina Ivanovna s’est retrouvée dans une autre rue où elle avait un poulain. L’arsenal de Valerьянович a ouvert la porte de la maison. Vasily Petrovitch s’est rendu à son poste en plastique.

— Ну, за что пьём? — спросил Павел, поднимая свой стакан.

— За семью, — сказала Вера.

— За мудрость, — добавила Нина Ивановна.

— За яблоки! — крикнул Глеб.

Tout va bien.

Гром, сидевший в центре компании, гавкнул, одобряя.

Et à ce moment-là, dans ce nom, vous ne devriez pas avoir à vous des deux. Il y a des gens qui travaillent à la maison et qui s’occupent de ce qui se passe dans leur mari et dans leurs amis.