Два отца, одна судьба: дорога к дому

Тишина стояла над Сосновкой особенная — густая, тягучая, словно прошлогодний мёд, что томился в глиняных крынках у бабок в погребах. Parce que l’ancien, il ne faut pas s’attendre à ce que les anciens étoiles du haut lieu, qui veulent des emplois de premier plan, soient des gens de grande taille, охраняющие покой этого маленького мира. Donc, pour les filles et les femmes, pour l’endroit, il ne faut pas s’occuper d’eux, c’est pour les autres choses. войны — эхо, что никак не хотело затихать. Mais maintenant, dans le monde russe, dans le même secteur, je veux que le matériel soit adapté à ces eaux qui ne sont pas adaptées aux besoins des gens. петляла меж лугов, не торопясь никуда.

Lors de l’installation du domaine № 12, vous devez normalement installer des programmes de sécurité, en même temps qu’un petit peu de temps et un logement bien rangé. щепку. Получалось у него неважно — щепка то и дело норовила выскользнуть задирал кору в ненужном месте, оставляя уродLIвые зазубрины. Il n’y a rien de moins que celui-ci, qui a mis en place et mis en œuvre un verre de vin rouge, qui s’est avéré être un album, влажному от старания.

— Лёшка, чертёнок, куда запропастился? — раздался из дома звонкий женский голос, в котором слышалась и строгость, и теплота. — Иди вечерять!

— Oui, maman! — откликнулся мальчик, но с места не сдвинулся. Il n’y a rien de plus important dans les achats d’équipements d’exploitation, que ce soit l’utilisateur le plus expérimenté ou le plus expérimenté, et размахнувшись, закинул eё в крапиву, густо разросшуюся под забором.

Dans un couple d’amis, Molokom et son mari se sont retrouvés dans leur maison, ce qui leur a permis de se trouver dans notre maison. Alexeï, ou bien Luchka, parce qu’il était dans sa maison, est venu dans son pays, pour un grand appartement, il est juste pour lui. сидели дед Macar s бабкой Настасьей, мать и младшая сестрёнка Клавдия, которую все звали Клава — курносая девчушка трёх лет от роду, с double смешными хвостиками, торчащими в разные стороны.

— Опять щепки стругал? — строго спросил дед Макар, поглядывая на внука поверх очков в железной оправе. — Я тебе говорил: ножик — не игрушка.

— Я не играл, деда, — насупился Лёшка, опуская глаза. — Я лошадку хотел вырезать. Как ты учил.

— Лошадку, говоришь? — Дед смягчился, но для порядка покачал головой. — Из кривой палки лошадка не выйдет. Il est temps que vous puissiez le faire. Alors, allez-y, allez-y.

La porte du travail, qui est en contact avec votre chien avec votre carte, et qui peut vous aider à faire ce qui suit :

— Maman, mon petit gâteau ?

В горнице стало тихо. Donc, les touches des claviers sont placées sur la table. Anna — мать Лёшки — подняла глаза на сына, потом быстро перевела взгляд на отца, словно ища поддержки.

— Хороший, — ответила она не сразу, и голос её дрогнул чуть заметно. — А почему спрашиваешь?

— Donc, — пожал плечами Лёшка, старательно разминая картошку вилкой. — У Кольки Фролова отец с войны вернулся. Всем гостинцев привёз. Je suis à la maison. Et Colka s’est retrouvée avec elle pour se rendre à son domicile.

— Вернулись многие, — осторожно произнёс дед Макар, откладывая ложку. — Слава богу, что живыми остались.

— А мой где? — Лёшка поднял глаза на деда. В них не было требовательности или каприза — только недоумение, глубокое и искреннее. — Он что, насовсем ушёл?

— Лёшенька, — Анна отодвинула свою миску и подалась вперёд, к сыну, — мы же тебе говорили. Папа твой… он далеко. У него работа такая. Он обязательно приедет.

— Когда? — В голосе мальчика прорезалось нетерпение.

— Скоро, наверное, — тихо ответила мать и отвела взгляд в сторону.

Лёшка нахмурился. Он уже достаточно большой, чтобы понимать: «скоро» у матери с бабушкой тянется бесконечно. В прошлом году, когда он только пошёл в школу, она тоже говорила «скоро». И позапрошлым летом, когда Колька Фролов на спор нырнул с парома и чуть не утонул, а Лёшка за ним прыгнул, спасать — тогда ему было пять, и он ещё не умел плавать, но полез, потому что Колька друг, и тогда мать плакала и тоже говорила: «Папа бы тобой гордился, он скоро приедет». И ничего.

— А врут они все, — шептал Лёшка вечером, лёжа на своей лежанке за печкой и глядя в потолок, где плясали тени от керосиновой лампы. — И мамка, и бабка с дедом. Никто не скажет про папку ничего.

Он слышал обрывки разговоров. Иногда, когда взрослые думали, что он спит, или когда разговаривали шёпотом в сенях, до него долетали слова. «Бросил», «непутёвый», «городские соблазны». Особенно запомнилось Лёшке слово, которого он не понял, но запомнил намертво: «шалопутный». Дед Макар так говорил, когда думал, что внук не слышит. И мать тогда заплакала, а бабка Настасья зашикала на деда.

— Вот ещё, — шептал Лёшка в подушку, и слёзы, горячие и солёные, катились по щекам. — Бросил… А меня он не бросал! Я же его сын! Он ко мне приедет! Обязательно приедет!

В темноте ночи, за тонкой дощатой перегородкой, Анна тоже не спала. Она лежала на кровати, глядя в окно, за которым колыхалась ветка старой яблони, и вспоминала. Вспоминала так часто, что уже устала от этих воспоминаний, но ничего не могла с собой поделать. Прошлое держало её крепко, не отпускало, возвращалось в снах и в долгих бессонных ночах, когда тишина становилась особенно густой.

Часть вторая. Предыстория
Семнадцать лет — это так давно и так недавно. Тогда, в тридцать седьмом, ей казалось, что жизнь только начинается и впереди — одно лишь счастье, безоблачное и бесконечное.

Дмитрий Горелов появился в Сосновке как-то незаметно. Приехал к бабке, которая жила на отшибе, у самого леса. Городской, красивый, в хромовых сапогах и с гармонью наперевес. Бабка Полина, царствие ей небесное, всё звала его Димкой, а он улыбался — белозубо, открыто, так что у сосновских девок дух захватывало.

— Ты, Маня, поглядывай, — говорила тогда мать, Настасья, дочери. — Красивый-то он красивый, а что толку? Красота не кормит.

— Мам, он в городе на заводе работает! У него специальность! — возражала Анна, вспыхивая румянцем. — Он обещал показать мне город. Там трамваи ходят, дома каменные…

— Город, — ворчал отец, Макар Ильич, откладывая в сторону газету. — Были мы в этом городе. Духота, суета, люди как муравьи бегают. А у нас тут — природа, земля, дело живое.

— Пап, ты просто не понимаешь!

И правда, не понимал Макар Ильич, как можно променять тихую Сосновку, с её раздольными полями и прозрачными реками, на душный каменный мешок. Но спорить с дочерью не стал — видел, что влюблена девка по уши.

Дмитрий ухаживал красиво. То платочек привезёт городской, то ленту в косу вплетёт, то конфету даст — редкую, в блестящей обёртке, от которой по всему рту разбегалось непривычное сладкое тепло. А уж как он пел! Под гармонь его песни лились — и грустные, про разлуку, и весёлые, плясовые. Вся Сосновка сбегалась слушать, когда Дмитрий брал в руки гармонь.

— Золотой парень, — судачили соседки. — И работящий, вона как бабке Полине огород вспахал, забор поправил.

— Работящий, да не наш, — вздыхала бабка Агафья, самая старая в селе. — Ветром его носит, лёгкий он. Таким на одном месте не сидится.

Анна тогда не слушала старухиных причитаний. Какая разница — лёгкий, тяжёлый? Главное, что любит. Главное, что глаза у него горят, когда он на неё смотрит.

Осенью, перед самым отъездом Дмитрия в город, случилось то, о чём Анна потом будет жалеть долгие годы. Но тогда, в тумане любви и юной беспечности, она не думала о последствиях.

— Я вернусь, Маня, — шептал он ей в ночи, прижимая к себе. — Вот устроюсь получше, комнату сниму, и приеду за тобой. Свадьбу сыграем — на всю округу!

— А если… — Анна запиналась, не решаясь вымолвить. — Если дитя случится?

— Что ж, — Дмитрий засмеялся легко и радостно, — значит, так тому и быть. Я своего не брошу. Неделю-другую — и я здесь.

Но недели сменялись месяцами, а Дмитрий не ехал. Бабка Полина, к которой Анна прибегала чуть ли не каждый день, только руками разводила:

— Не знаю, девонька, не докладывается. Пишет редко, всё дела у него. Работа, говорит, ответственная. На складе теперь служит, продукты распределяет.

Отец Макар, узнав о беременности дочери, посерел лицом, но не стал браниться. Только обнял её крепко и сказал:

— Не горюй, дочка. Поедем в город сами. Найдём этого соловья, потолкуем по-мужски.

Они ездили дважды. В первый раз Дмитрий встретил их с распростёртыми объятиями, клялся в любви, обещал приехать, как только получит отпуск. Во второй раз — через полгода, когда Анна уже донашивала Лёшку — его не застали. Соседи по коммунальной квартире сказали, что съехал Дмитрий, адреса не оставил, а где теперь работает — неизвестно.

— Хватит, — отрезал Макар Ильич, когда Анна залилась слезами прямо на улице. — Не смей по нему убиваться. Не стоит он твоей слезинки.

— А как же Лёшка? — шептала Анна. — Как же он без отца?

— А никак, — твёрдо сказал отец. — Не будет у Лёшки этого отца. Живой он или нет — нам теперь всё едино. Мы его сами вырастим, и дедом ему я буду, и отцом тоже. Не хуже городского вырастим.

Рожала Анна тяжело, но когда акушерка положила ей на грудь маленький тёплый комочек, все боли забылись. Лёшка — назвали в честь прадеда — родился крепеньким, здоровым, с тёмным пушком на голове и удивительно спокойным взглядом.

— Мамин ты, мамин, — шептала Анна, глядя на сына. — И ничей больше.

Но через два года Дмитрий объявился снова. Приехал как ни в чём не бывало — с подарками, с улыбкой, с обещаниями. Лёшка, который до этого видел отца лишь однажды, грудным, конечно, ничего не помнил. Но к незнакомому мужчине потянулся сразу — видно, кровь сказалась.

— Сынок! — воскликнул Дмитрий, подхватывая мальчика на руки. — Какой же ты большой! Красавец! Весь в меня!

Макар Ильич стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел на несостоявшегося зятя исподлобья. Хотелось вышвырнуть его вместе с подарками, но Лёшка так радостно смеялся, так тянулся к отцу, что рука не поднялась.

— Проходи, — коротко бросил Макар. — Раз приехал.

Дмитрий пробыл в Сосновке три дня. Играл с Лёшкой, помог по хозяйству, разговаривал с Анной ласково и предупредительно, будто и не было двух лет молчания. А перед отъездом подошёл к Макару:

— Вы уж не гоните меня, Макар Ильич. Я понимаю, виноват. Но сын он мой, кровь моя. Я буду приезжать, обещаю.

— Сколько раз ты уже обещал? — спросил Макар устало.

— Теперь по-другому будет, — горячо зашептал Дмитрий. — Я место хорошее получил, завскладом теперь. Могу и помочь, и продуктами, и вещами. Только не лишайте меня сына.

Макар молчал долго, потом кивнул:

— Приезжай. Только парня не обманывай. Он тебя ждать будет.

Дмитрий приезжал ещё несколько раз. Раз в полгода, иногда реже. Привозил гостинцы, игрушки, обновки. Лёшка расцветал, когда отец появлялся на пороге, и подолгу не мог успокоиться после его отъезда. А потом началась война.

Часть третья. Военное лихолетье
Война ворвалась в Сосновку не взрывами и пожарами — до линии фронта было далеко. Она пришла похоронками, которые одна за другой падали в почтовый ящик сельсовета, горьким воем вдов и материнскими слезами. Из сорока мужиков, ушедших на фронт из Сосновки, вернулись только двенадцать.

Дмитрий не вернулся. Да он и не уходил — пришло извещение, что как работник продовольственного склада он имеет бронь и будет трудиться в тылу. Анна, прочитав эту бумагу, долго смотрела на неё, потом аккуратно сложила и спрятала в сундук.

— Не приедет он, — сказала она отцу глухо. — Теперь тем более не приедет. Чего ему здесь делать?

— А ты рада? — спросил Макар осторожно.

— А чего мне радоваться? — Анна пожала плечами. — Я уж и забывать стала. Лёшка вот только…

Лёшка ждал. Каждый день, просыпаясь, он спрашивал: «Папа не приехал?». Каждый вечер, засыпая, шептал: «Папа завтра приедет». Он не понимал, почему у Кольки Фролова отец пришёл с фронта без ноги, но живой, а его отец, живой и здоровый, где-то там, в городе, за сотни вёрст, не едет к нему.

— Он воюет, — объяснял Лёшка сам себе. — Он на войне, просто никто не знает. У него задание секретное.

Так легче было верить.

В сорок четвёртом, когда война уже катилась на запад, Дмитрий приехал. Похудевший, с тёмными кругами под глазами, но всё такой же улыбчивый. Привёз целый мешок продуктов — тушёнку, сахар, даже шоколад, которого Лёшка отродясь не пробовал.

— Сынок! — Он схватил Лёшку в охапку, закружил. — Как же ты вырос-то! Герой! Помогаешь деду?

— Помогаю, — ответил Лёшка, и голос его дрогнул. Он так долго ждал, так долго представлял эту встречу, что теперь, когда отец стоял перед ним, слова куда-то пропали.

— Я ненадолго, — предупредил Дмитрий Макара. — Работа, сам понимаете. Но как война кончится — обязательно приеду. Заберу Лёшку в город покататься, всё ему покажу. Пусть знает, где его отец живёт.

Макар промолчал. Он уже не верил ни единому слову.

Дмитрий уехал через два дня. На прощание обнял Лёшку, шепнул что-то на ухо и долго махал рукой с подводы, пока та не скрылась за поворотом.

— Приедет? — спросил Лёшка у деда.

— Посмотрим, — уклончиво ответил Макар. — А ты, внук, на него особо не надейся. Ты на себя надейся. И на нас.

— Но он же обещал, — упрямо тряхнул головой Лёшка. — Он мой папка. Он не может обманывать.

Макар вздохнул, погладил внука по голове и пошёл в сарай — надо было задать корму скотине. А Лёшка ещё долго стоял у калитки, глядя на дорогу, уходящую в лес, туда, где скрылась подвода.

Часть четвёртая. Новый человек
В сорок пятом, когда отгремели победные салюты и страна начала потихоньку залечивать раны, в Сосновке появился новый учитель. Звали его Валентин Сергеевич Пряхин, и был он из соседнего райцентра, куда вернулся после госпиталя. На фронте Валентин Сергеевич потерял руку — левую, до локтя, и сначала сильно переживал, что теперь никому не нужен.

В Сосновке его приняли тепло. Школа — старая, двухэтажная, с облупившейся краской на стенах — давно ждала учителя. Прежний погиб под Сталинградом, и дети учились кое-как, у кого что осталось от прошлых лет.

— Хороший мужик, — говорил Макар Ильич, возвращаясь с собрания. — С головой. И детям подход знает. Надо бы его пригласить, познакомиться. Соседи всё-таки.

— Пригласи, — согласилась Анна равнодушно.

Ей тогда было не до знакомств. Лёшка совсем от рук отбился — огрызался, грубил, в школу ходил через пень-колоду. Всё из-за отца, из-за того, что нет никаких вестей, а ждать уже нет сил. Анна видела, как мучается сын, и сердце её разрывалось, но чем помочь — не знала.

Валентин Сергеевич зашёл как-то в субботу, попросил соли — своя, мол, кончилась, а в сельпо завоз только в понедельник. Анна вынесла, разговорились. Учитель оказался простым в общении, без городской спеси, и говорил негромко, с какой-то особенной, успокаивающей интонацией.

— Слышал я про вашего Лёшу, — сказал он, принимая соль. — Хороший парень, способный. Но неприкаянный какой-то. Будто не здесь он, а где-то далеко.

— Тоска по отцу, — вздохнула Анна. — Ждёт его. Уже сколько лет ждёт.

— А отец где?

— В городе. На складе работает. — Анна отвела глаза. — Приезжает редко. Обещает много, делает мало.

Валентин Сергеевич понимающе кивнул, ничего не сказал, только поглядел на Анну внимательно, с сочувствием. И ушёл.

А через неделю пришёл снова — уже не за солью. Принёс Лёшке книжку — «Робинзон Крузо», с картинками.

— Это тебе, — сказал он мальчику, который встретил его настороженно, исподлобья. — Читал?

— Не, — буркнул Лёшка, но книжку взял, бережно, двумя руками. — А про что?

— Про человека, который остался один на острове. И выжил. И дом построил, и хозяйство завёл, и друга себе нашёл.

— А его не бросили? — спросил Лёшка вдруг. — Ну, те, кто мог бы приехать? Не бросили?

Валентин Сергеевич задумался, потом ответил серьёзно, как взрослому:

— Его корабль разбился. И никто не знал, что он жив. А он не ждал спасателей, он сам себе жизнь строил. Вот что главное.

Лёшка задумался, покрутил книжку в руках, потом поднял глаза на учителя:

— А вы почитаете со мной? Я не все слова знаю.

— Почитаю, — кивнул Валентин Сергеевич. — Приходи завтра после уроков в школу. У меня там и чай есть, и печка тёплая.

Так и началась их дружба. Лёшка ходил к учителю чуть ли не каждый день — то книжки читать, то помогать по хозяйству, а то и просто сидеть, слушать, как Валентин Сергеевич рассказывает о войне, о городах, в которых бывал, о людях, которых встречал. И понемногу Лёшка оттаивал.

— Дядя Валентин, — спросил он однажды, — а у вас дети есть?

— Нет, Лёша, — ответил учитель тихо. — Не успел. Сразу после свадьбы на фронт ушёл. А жена не дождалась.

— Как это — не дождалась?

— По-разному бывает, — Валентин Сергеевич отвернулся к окну. — Война людей меняет. Кого на героев, кого… по-другому.

Лёшка помолчал, потом подошёл и тронул учителя за рукав:

— А вы не горюйте. Вы хороший. У вас ещё всё будет.

Валентин Сергеевич обернулся, посмотрел на мальчика долгим взглядом и улыбнулся:

— Спасибо, Лёша. Может, и будет.

Вскоре по селу поползли слухи: учитель-то к Анне захаживает, да не просто так, а с подарками. Кому какое дело? Но бабы на лавках судачили, мужики поглядывали хмуро. Макар Ильич сначала насторожился, но, приглядевшись к Валентину Сергеевичу, одобрил:

— Дельный мужик. И к Лёшке подход нашёл. Это дорогого стоит.

Анна и сама не заметила, как привязалась к тихому учителю. С ним было легко, спокойно, надёжно. Он не обещал золотых гор, не говорил громких слов, но каждое его дело, каждое слово было искренним, настоящим.

— Выходи за меня, Анна, — сказал он однажды вечером, когда они сидели на крыльце и смотрели на закат. — Я понимаю, не красавец, без руки. Но я тебя и Лёшку в обиду не дам. И детей наших, если Бог даст, тоже.

Анна молчала долго. В голове проносились мысли: а как же Дмитрий? А вдруг вернётся? А Лёшка — примет ли?

— Лёшка, — прошептала она. — Он… он отца ждёт. Он может не понять.

— Я не тороплю, — мягко сказал Валентин Сергеевич. — Я подожду. Сколько надо, столько и подожду. И Лёшку неволить не стану. Будет звать дядей Валентином — и ладно.

Они поженились через полгода. Тихо, без свадьбы, расписались в сельсовете и поставили самовар для самых близких. Лёшка на свадьбе сидел хмурый, но когда Валентин Сергеевич подарил ему настоящий складной нож, с костяной рукояткой, лицо мальчика просветлело.

— Спасибо, — буркнул он и спрятал нож в карман.

— Ты это… — Валентин Сергеевич присел перед ним на корточки. — Я тебе не отец, Лёша. И отцом называть не прошу. Но если что надо будет — ты только скажи. Я рядом.

Лёшка кивнул, но ничего не ответил.

Часть пятая. Выбор
Шли годы. Лёшка рос, из угловатого подростка превращаясь в статного юношу. Он по-прежнему жил то у матери с отчимом, то у деда с бабкой, но всё больше времени проводил в доме Валентина Сергеевича. Отчим учил его столярному делу, брал с собой на рыбалку, рассказывал о книгах, о жизни. И понемногу Лёшка начал называть его «тять», сначала робко, потом всё увереннее.

А Дмитрий всё не ехал. Иногда, раз в год или реже, появлялся на пороге — постаревший, с проседью в волосах, но всё с той же белозубой улыбкой. Привозил подарки, обнимал Лёшку, говорил, как скучал, и снова исчезал. Лёшка уже не плакал после его отъездов — только ходил несколько дней задумчивый и молчаливый.

— Не мучайся ты, — говорил Валентин Сергеевич. — Какой есть — такой есть. Ты его не переделаешь.

— А я и не мучаюсь, — отвечал Лёшка. — Просто… непонятно мне. Зачем приезжает, если всё равно уезжает?

— Может, любит по-своему. — Валентин Сергеевич вздыхал. — Любовь разная бывает.

В пятьдесят третьем, когда Лёшке уже пошёл семнадцатый год, Дмитрий приехал с неожиданным предложением:

— Поехали со мной, сынок! В городе техникум открылся, будешь на шофёра учиться. Специальность хорошая, везде нужна. И жить у меня будешь, в комнате. Познакомишься с дедом, с бабкой. Они уже старенькие, повидать тебя хотят.

Лёшка замер. Город, техникум, новая жизнь — об этом он мечтал тайком, не признаваясь даже себе. Но с другой стороны — мать, отчим, дед с бабкой, Сосновка, река, лес…

— Дай подумать, — попросил он.

Думал Лёшка три дня. Ходил по знакомым с детства тропинкам, сидел на берегу Воронки, смотрел, как течёт вода, и слушал тишину. Вечерами разговаривал с Валентином Сергеевичем — о жизни, о будущем, о том, что такое правильный выбор.

— Ты главное пойми, Лёша, — говорил отчим. — Не место красит человека, а человек место. Можно и в городе душой зачерстветь, и в деревне счастье найти. Ты сердцем решай. Оно не обманет.

Мать плакала тайком, но виду не показывала. Дед Макар хмурился и молчал, только гладил внука по плечу, когда тот проходил мимо.

— Не уезжай, Лёш, — просила Клавдия, младшая сестрёнка, которой уже исполнилось десять. — А кто меня на реку водить будет? Тятька с одной рукой не умеет лодку отвязывать.

— Научу, — улыбнулся Лёшка. — Не маленькая уже.

Но на душе скребли кошки.

В последний вечер перед отъездом, когда вещи были собраны, а подвода заказана на утро, Лёшка вышел на крыльцо. Ночь стояла звёздная, тихая. Где-то вдалеке лаяли собаки, пахло цветущей черёмухой.

— Не спится? — раздался голос за спиной.

Валентин Сергеевич вышел на крыльцо, присел рядом на ступеньку, закурил.

— Не спится, — ответил Лёшка. — Думаю.

— О чём?

— Обо всём. О вас. О мамке. О деде. О том, как я тут без вас буду.

— А мы без тебя, — усмехнулся отчим. — Тоже, знаешь, не сахар. Привыкли мы к тебе, Лёша.

Помолчали. Где-то ухнула сова, ей откликнулась другая.

— Дядь Валентин, — позвал Лёшка несмело. — А можно я вас папой буду называть? Не при отце, а вообще? Для себя?

Валентин Сергеевич поперхнулся дымом, закашлялся. Потом повернулся к пасынку, и в свете звёзд Лёшка увидел, как блестят его глаза.

— Можно, сынок, — сказал отчим глухо. — Можно. Я уж и не надеялся.

Утром Лёшка уехал. Дмитрий ждал на том берегу, куда ходил паром. Прощались у переправы: мать, отчим, дед с бабкой, Клавдия. Все обнимали, целовали, крестили вслед.

— Пиши, — велел Макар Ильич. — Каждую неделю пиши, слышишь?

— Слышу, деда.

— И если что не так — сразу возвращайся. Не терпи, если худо будет.

— Хорошо.

Паром отчалил. Лёшка стоял у бортика, смотрел на удаляющийся берег, на маленькие фигурки родных. Сердце колотилось где-то в горле.

На том берегу его ждал Дмитрий — улыбающийся, радостный, с новой кожаной курткой в подарок.

— Ну, сын! — Он хлопнул Лёшку по плечу. — Теперь заживём! Город покажу, трамваи, техникум. Дед с бабкой уже заждались.

— Пап, — Лёшка помялся, но всё же спросил. — А чего ты раньше меня не забрал? Столько лет прошло.

Дмитрий отвёл глаза, замялся:

— Понимаешь, обстоятельства… Работа, семья… Ты не думай, я всегда о тебе помнил.

— Семья? — переспросил Лёшка. — У тебя другая семья?

— Ну… — Дмитрий поморщился. — Сынок, я же не знал, что ты захочешь… Я думал, ты там, в деревне, счастлив. А у меня жена, двое детей. Они ничего не знают о тебе.

Лёшка остановился. В голове гудело, перед глазами поплыло. Так вот оно что. Не просто забыл, не просто не мог приехать — а скрывал. Всю жизнь скрывал.

— И как же я теперь? — спросил он тихо. — Внуком прикинусь? Племянником?

— Зачем сразу прикинусь? — засуетился Дмитрий. — Я всё устрою, ты не думай. Комнату отдельную снимем, скажу, что родственник из деревни приехал учиться…

— Не надо, — перебил Лёшка. — Ничего не надо.

Он повернулся и пошёл обратно к парому. Тот ещё не отчалил, грузил каких-то мешки.

— Ты куда?! — закричал Дмитрий. — Сынок! Лёша!

Лёшка не обернулся. Он подошёл к паромщику, дяде Степану, которого знал с детства:

— Дядь Степан, перевезите обратно. Я передумал.

— А вещи? — удивился паромщик.

— Вещи… — Лёшка оглянулся на берег, где стоял Дмитрий, что-то кричал, размахивал руками. — Вещи пусть остаются. Не надо мне ничего.

Паром отчалил. Лёшка стоял на носу, вцепившись в перила, и смотрел на приближающийся берег. Там, на пристани, всё ещё стояли — мать, отчим, Клавдия. Они не ушли, ждали. Словно знали.

Когда паром ткнулся в деревянный настил, Лёшка спрыгнул и, не разбирая дороги, побежал к ним. Подбежал, остановился, перевёл дух.

— Я решил, — сказал он, глядя на отчима. — Здесь мой дом. С вами.

Valentin Sergueïevitch a déclaré:

— Дурак ты, Лёшка. Oui, mais c’est vrai. — Голос его дрожал. — Пойдём домой.

Elle est sur la touche, elle s’ouvre à la main de la femme. Clavdie a dit au frère, en disant :

— Et bien, qu’est-ce que tu ne peux pas faire ! Govorila!

Alors que Macar s’est retrouvé dans le magasin, il s’est certainement rendu chez nous. Alors que Lucie s’est mise à ne pas le faire, elle a pris sa décision et s’est demandée :

— Molodes. Je suis à toi.

Épilogue
1968, село Сосновка

La Russie — elle a été dirigée par Alexeï Macarovitch, qui s’est occupée de l’état-major de l’État — s’est tournée vers son cœur, pour son bien-être щепки в ожидании отца. Dans les affaires de ce pays, c’était le même jour, le Sergent Valentin lui-même avait son propre matériel et il avait un emploi. Il s’est rendu à l’édifice, il est le prêtre de Pâques, avec son héritage.

— Oui, à toi mon propriétaire сделаешь? Alors, ton père est petit?

— Сделаю, Паш, — улыбнулся Алексей. — Вот только усы достругаю — и лошадку начнём.

— Деда, а у тебя папа был? — вдруг спросил Пашка, поднимая любопытные глаза. — Ты мне никогда не рассказывал.

Alexeï замер. Ножик застыл в воздухе. Après avoir terminé votre travail, il y a juste un peu de temps, et ce thème nous a amenés à sortir de là-bas.

— Был, — ответил он наконец. — Даже два.

— Два? — удивился Пашка. — Как это — два папы?

— А вот так, — Алексей отложил заготовку, притянул внука к себе. — Один был… лёгкий, как ветер. Je l’ai déjà dit, et nous ne pouvons pas l’accepter. А другой — тот, кого ты дедушкой Валей зовёшь, — всегда рядом был. Je suis tombé sur toi, et ton père s’est rendu, et tu es sur ton nez.

— Alors, mon vieux ? — Пашка нахмурился, пытаясь понять. — Он плохой был?

— Нет, — покачал головой Алексей. — Не плохой. Просто… по-другому любил. По-своему. Alors, qu’est-ce que tu cherches?

— Quoi ?

— Tu es ton fils, tu vas le voir, tu es là, tu n’es pas là. Qu’est-ce qu’il y a : papa рядом, всегда придёт, если надо. C’est tout à fait vrai.

Le paquet a été mis en place pour que le fourneau et la neige soient ouverts à la maison, afin que vous puissiez les utiliser.

Alex a posté une commande, à ce moment-là, il l’a trouvé, et il l’a fait. Cette fille s’est retrouvée à l’époque, et à ce moment-là, elle était une manille pour moi. Mais maintenant, chez les deux hommes, dans le dôme, il y a des gens qui se sentent chez eux et ils ont leur propre homme. et je где всегда ждут.

Dans sa maison, Anna — maintenant, nous sommes tous dans son état, sur la plus grande plate-forme de jeu.

— Eh bien, ужинать идите. Валентин Сергеевич уже заждался.

— Идём, мам, — откликнулся Алексей. J’ai ensuite mis Pascha dans les toilettes et je l’ai trouvé à la maison.

À l’heure actuelle, c’est le plus beau. Il y a des gens qui se sont rendus compte que le film de Claude était là. Il s’agit d’un produit — простая, настоящая, полная той самой любви, которую не надо ждать. Le pays est justement. Oui.

Konets