Истинное лицо моей свекрови»

ЧАСТЬ 1

Когда мой муж с самой своей обаятельной улыбкой золотистого ретривера сказал мне: «Дорогая, моя мама поживет с нами несколько месяцев, это временно!», мне следовало собрать чемоданы в ту же секунду. Десять лет спустя эта «секунда» всё ещё тянулась, а моя свекровь, Элеонора, правила моей гостиной, словно римский император из своего инвалидного кресла.

Поймите меня правильно, я не монстр. Её автомобильная авария десять лет назад была трагедией. Но между её профессиональным строительством из себя мученицы и слепым поклонением моего мужа Жюльена моя семейная жизнь превратилась в курс выживания и полного самоотречения. Жюльен обожал её, а я… я стала официальной прислугой этой династии.

Вот только Жюльен считал, что я просто корчу из себя жертву. Он думал, что я преувеличиваю, когда говорю ему, что его бедная, беспомощная мамочка ведет со мной беспощадную психологическую войну каждый раз, стоит ему повернуться к нам спиной.

В то утро Жюльен уехал в 5 часов утра на стройку на другом конце страны. Два часа спустя я вошла в комнату Элеоноры с её завтраком. «Бедная беспомощная старушка» сидела с идеально прямой спиной и тяжелым, мрачным взглядом. Она взяла свой стакан с водой, посмотрела мне прямо в глаза с ледяной улыбкой… и бросила его на пол.

«Ой, — обронила она совершенно спокойным и резким голосом. — Руки затряслись. Убери, Клеманс. И приготовь мне другой чай, этот был слишком холодным. В любом случае, мой сын за всё здесь платит, а ты всего лишь статистка».

Я обомлела. Я так и осталась стоять на месте со шваброй в руке, готовая взорваться… как вдруг входная дверь открылась.

Жюльен. Он забыл свои документы.

Он замер прямо на пороге комнаты. Он посмотрел на разбитый стакан, на мою поднятую руку со шваброй и на лицо своей матери, которое sudden резко исказилось от наигранных слез тревоги.

И именно в этот момент я поняла, что то, что только что услышал Жюльен, разрушит абсолютно всё…

ЧАСТЬ 2

Я открыла рот, чтобы объясниться… и застыла. Потому что выражение лица моего мужа в этот момент напоминало человека, который только что узнал, что его любимая пицца всё это время была с ананасами. Полный, absolute шок.

— Жюльен! — тут же пискнула моя свекровь, мгновенно включив режим «умирающая лебедь восьмидесятого уровня». — Ох, сынок, слава богу! Я просто попросила чай… а Клеманс… она так разозлилась!

Я посмотрела на неё. Потом на разбитый стакан. Потом на мужа. В этот момент мне очень хотелось спросить, где она получила диплом по актёрскому мастерству и почему у неё до сих пор нет «Оскара». Но решила не тратить на неё такую ценную информацию.

— Ты серьёзно? — повернулась я к ней. — Элеонора, вы только что с абсолютно злодейским лицом швырнули стакан на пол и заявили, что я здесь просто живое приложение к домашней утвари!

Жюльен сделал шаг вперед. Лицо у него было белое как мел.

— Клеманс… ты что, кричишь на мою маму?

— Я? Кричу? Жюльен, дорогой мой, если бы я кричала, у нас бы окна вылетели! Я пытаюсь донести до тебя правду, которую ты не замечаешь уже пять лет!

— Какую правду? — прошипел он, садясь на корточки перед креслом матери и бережно беря её за руку. — Что моя мать, инвалид, которая потеряла мужа и здоровье, якобы строит против тебя коварные замыслы? Ты вообще себя слышишь?

Конечно. Потому что если проблема существует, почему бы не добавить к ней ещё немного семейного психоза?

— Жюльен, послушай меня внимательно, — я глубоко вдохнула, пытаясь сохранить остатки разума. — Твоя мама — не беспомощный ангел. Как только ты уходишь на стройку, у неё прорезается голос генерала и манеры коллектора! Она специально выключает батареи, когда меня нет, а потом жалуется тебе, что замерзает! Она оставляет вещи на дороге, чтобы я спотыкалась, а сегодня… сегодня она прямо сказала, что мечтает, чтобы я исчезла!

Свекровь тихо зарыдала, спрятав лицо в ладонях.

— Сынок… я просто сказала, что скучаю по твоему папе… А она… она назвала меня обузой…

Я посмотрела на неё и поняла: сегодня в нашей семье даже у кухонного комбайна больше эмоциональной стабильности, чем у моего брака.

— Знаешь что, Жюльен? — тихо сказала я. — Мне надоело. Я пять лет пытаюсь быть идеальной невесткой. Я готовлю, мыла, убираю, вожу её по врачам, пока ты на работе. А в ответ получаю тихую ненависть от неё и полное недоверие от тебя.

— Ты ставишь мне ультиматум? — Жюльен поднялся, выпрямившись во весь рост. — Ты хочешь, чтобы я выбросил родную мать на улицу?

— Нет! Я хочу, чтобы ты хотя бы на секунду разул глаза!

— Я вижу всё очень чётко, — холодно ответил он. — Я вижу женщину, которая устала и решила сорваться на той, кто не может ей ответить.

Вот тут во мне что-то окончательно хрустнуло. Знаете это чувство, когда ты долго пытаешься быть хорошей, а потом понимаешь, что ярлык «злодейки» тебе всё равно уже повесили? И ты думаешь: «Ну ладно, раз уж я в этой пьесе главный злодей, давайте хотя бы сыграем красиво».

— Отлично, — спокойно сказала я, сложив руки на груди. — Раз я такая тиранша, давай проведём эксперимент. Ты берёшь отпуск. На неделю. Сам ухаживаешь за мамой. Готовишь, моешь, поднимаешь, слушаешь её «замечания» и выполняешь капризы. А я уезжаю к сестре.

— Ха! — фыркнул Жюльен. — Думаешь, я не справлюсь с собственной матерью? Да я с радостью проведу неделю в тишине и покое без твоих постоянных претензий!

— Договорились, — улыбнулась я самым милым из своих ядовитых улыбок. — Только одно условие: никаких звонков мне с жалобами.

Я собрала чемодан за пятнадцать минут. Когда я проходила мимо гостиной, Элеонора сидела в кресле и победоносно улыбалась мне вслед. Я лишь слегка наклонила голову: играй, дорогая, играй.

Первые два дня прошли в гордом молчании. Моя сестра кормила меня пиццей, мы смотрели сериалы, и я впервые за пять лет выспалась.

На третий день вечером мой телефон зазвонил. На экране высветилось: «Муж».

Я сбросила.

Через минуту пришло сообщение:

«Клеманс, где лежит её специальное лекарство от давления?»

Я ответила: «В аптечке. Которую ты, конечно же, не можешь найти, потому что пять лет её искала я».

На четвёртый день звонок повторился. На этот раз я подняла трубку.

— Да, любимый? Как ваш курорт?

Голос Жюльена звучал так, будто он только что пробежал марафон в железных сапогах, одновременно отражая атаку инопланетян.

— Клеманс… ты можешь вернуться? Пожалуйста.

— Что случилось? Твоя мама снова «замерзает»?

— Она… она переставила все кастрюли, — прошептал Жюльен ломающимся голосом. — Она заявила, что я суп готовлю «как для свиней». Она заставила меня три раза перемыть пол, потому что разводы! А когда я случайно задел её кресло, она сказала, что я хочу её сжить со свету и натравит на меня соцслужбы!

Я едва удержалась, чтобы не заржать прямо в трубку.

— Не может быть, Жюльен! Она же беспомощный ангел! Ты, наверное, просто плохо стараешься.

— Клеманс, я серёзно! — почти в отчаянии выкрикнул он. — Вчера она «случайно» вылила мой кофе на мои рабочие чертежи, потому что я «слишком громко махал руками»! А сегодня утром я нашёл в её тумбочке…

Он запнулся.

— Что ты там нашёл? — перебила я.

— Дневник, — тихо сказал Жюльен. — И… диктофон.

Вот тут уже напряглась я.

— Какой ещё диктофон?

— Возвращайся домой. Пожалуйста. Нам надо поговорить. Втроём.

Когда я вернулась, дом выглядел так, будто через него прошёл небольшой гиппопотам. Жюльен сидел за кухонным столом с тёмными кругами под глазами и чашкой остывшего чая. Элеонора сидела в своём кресле в углу, но её победоносный вид куда-то испарился. На столе лежал маленький диктофон и пухлая тетрадь.

— Итак? — я села напротив мужа.

Жюльен посмотрел на меня взглядом виноватого спаниеля, который съел хозяйский туфель, а потом запил его дорогим вином.

— Клеманс… я хочу попросить у тебя прощения, — началу он. — Я был идиотом. Слепым, глухим и абсолютно непроходимым идиотом.

— Это я уже знала, когда выходила за тебя замуж, — пожала я плечами. — А подробнее?

Жюльен включил диктофон. Из динамика раздался ровный, четкий и абсолютно здоровый голос Элеоноры, записанный два дня назад, когда она думала, что Жюльен ушёл в магазин:

«Иди-иди, сынок. Доведу я твоего Жюльена за пару дней. Вернётся твоя Клеманс — куда миленькая деется, будет шелковая. А то ишь, хозяйка тут выискалась. Дом мой, сын мой. А эти двое пусть побегают…»

Запись прервалась. Я посмотрела на свекровь. Та отвернулась к окну с видом глубоко оскорблённой добродетели.

— А в дневнике, — продолжал Жюльен, и голос его дрожал от смеси стыда и шока, — она подробно расписывала… планы. Как вызвать у меня жалость, как стряхнуть на тебя вину, как сделать так, чтобы ты сама ушла, а я остался только с ней. И… самое главное…

Жюльен сделал паузу, глубоко вдохнул и выложил на стол медицинскую карту.

— Врач приезжал вчера. Пока тебя не было, я вызвал частного невролога. Проверить её «приступы хрупкости в руках».

— И?

— У неё нет никаких прогрессирующих ухудшений в руках, Клеманс, — тихо сказал Жюльен, закрывая лицо руками. — Она может спокойно держать стакан. И ложку. И всё остальное. Она имитировала слабость каждый раз, когда хотела, чтобы за ней ухаживали или чтобы подставить тебя.

В кухне повисла тишина. Такая плотная, что её можно было нарезать намазывать на хлеб.

Я посмотрела на Элеонору.

— И зачем? Зачем вы потратили пять лет своей жизни на то, чтобы превратить мою жизнь в ад, а из своего сына сделать сиделку?

Элеонора медленно повернула голову. На её лице больше не было ни слёз, ни наигранной слабости. Только сухая, застарелая обида.

— Потому что после смерти его отца я осталась одна! — резко сказала она. — А ты… ты забрала его! Он смотрел на тебя, а не на меня. Я хотела, чтобы он помнил, кто для него действительно важен. Чтобы он всегда возвращался ко мне.

— Мама, — прошептал Жюльен, поднимая глаза. — Я и так был с тобой. Я построил для тебя комнатy, я работал без выходных, чтобы оплачивать твоих врачей… Но ты пыталась уничтожить мою семью.

— Твоя семья — это я! — отрезала она.

Жюльен долго смотрел на неё. В его глазах что-то окончательно погасло — та самая детская, слепая слепая вера в безупречность матери.

— Нет, мама, — сказал он очень тихо, но так твёрдо, как я от него никогда не слышала. — Моя семья — это Клеманс. Женщина, которая пять лет терпела твои выходки из любви ко мне, пока я стоял и хлопал ушами.

Он встал, подошёл ко мне и взяла меня за руку. Его ладонь дрожала.

— Завтра приезжает соцслужба и сиделка, — сказал Жюльен свекрови. — Мы нанимаем профессиональный уход. Ты будешь жить здесь, в комфорте и безопасности. Я буду навещать тебя. Но ты больше никогда в жизни не скажешь Клеманс ни одного грубого слова. И ни одного повелительного тона. Если ты продолжишь эту войну — мы подберём для тебя лучший пансионат в регионе. Это моё последнее слово.

Элеонора открыла рот, чтобы что-то возразить, но посмотрела в глаза сына и поняла: игра окончена. Маски сброшены.

Прошёл год.

Вы не поверите, но наша жизнь действительно изменилась. Элеонора, осознав, что сценарии больше не работают, резко «вспомнила», как пользоваться руками, и теперь с большим увлечением собирает пазлы и смотрит сериалы вместе с профессиональной сиделкой Марго — суровой женщиной пятидесяти лет, на которую свекровские штучки не действуют от слова «совсем».

Жюльен… ну, Жюльен теперь каждую неделю дарит мне цветы и при слове «мама» слегка вдрагивает. Он стал идеальным мужем. Наверное, винат — это лучший стимулятор для семейного счастья.

Свекровь теперь со мной подчёркнуто вежлива. Когда я вхожу в комнату, она улыбается и говорит: «Здравствуй, Клеманс, не хочешь ли чаю?».

А я улыбаюсь в ответ и всегда отвечу:

«Спасибо, Элеонора. Только давайте я налью его сама. А то мало ли… hands tremblent».

И вы знаете? Стаканы у нас в доме больше почему-то не бьются.