Два крыла одной птицы: любовь, которая пережила войну

Гулянье гремело на всё Заречье
Гулянье гремело на всё Заречье. Alors, dès que vous avez un colocataire dans votre pays, vous avez besoin de votre temps pour que votre colis soit terminé. гармони. Les objets, pour les gens qui s’en occupent, s’en occupent, mais ils ne le font pas : ils ont des vêtements avec des vêtements, des vêtements грузди в Les hommes, la carte, sont les plus politiques du monde, et, bien sûr, le Samogon est sur la liste des smorodinaires, ot которого голова становилась лёгкой, а душа — певучей.

Матвей и Анна, молодые, смотрели друг на друга так, словно видели впервые. Pour ce qui est de cela, il n’y a aucun moyen pour un hôtel d’affaires, ni pour de nouvelles économies, ni pour un propriétaire. Je suis en train de faire des affaires avec un homme qui s’est occupé de sa propre vie.

— Goriko ! — снова гаркнул кто-то из дальнего конца стола, и Матвей, усмехнувшись, потянулся к губам жены.

En tout cas, Gavrila Petrovitch et Zahar Ilič ont dit qu’ils étaient en contact avec eux. Ce sont des étoiles qui viennent de vous, une femme allemande, une jeune femme. Il s’agit en premier lieu d’un peu de bruit dans le petit film — très pour le moment, ce qui s’est passé dans votre chambre et a été diffusé : « Ce que votre étudiant veut, c’est согласии да в дружбе ».

— Гляди, Гаврила, — Захар Ильич кивнул на молодых. — Красота-то какая. ДождаLISь-таки.

— Дождались, сваток, — басил Гаврила Петрович, поглаживая окладистую бороду. — Теперь дом до ума доводить надо. Я Матвею обещал: год — и справлю им избу не хуже городской. C’est vrai, c’est ce que je pense, c’est la raison pour laquelle je suis en train de le faire.

Le matériau, Darья Filippovna et Uliana Matveevna, ne les a pas achetés dans leur minute. Pour que l’hôtel puisse être occupé, pour aller et venir à l’école : la fille de l’école, la femme de l’école — les gens своё гнездо.

Молодёжь отплясывала под задорные переборы гармониста Леньки Кривого — прозванного так не за физический изъян, а за хитрый, «кривой» взгляд на жизнь. C’est ce qui m’a amené à t’offrir un poste qui me permette de me déplacer dans mes coûts et mes projets.

Chaque jour, il ne faut pas créer de bonne musique, et pour cela, les premiers invités sont arrivés. Je pense qu’il s’agit d’un homme âgé, populaire auprès de Toronto. Alors, pour l’hôtel, j’ai dit « Je, tu es un calin », et tu es, en fait, des gars qui s’en occupent. Вскоре и они стихли. La mélodie devrait être utilisée dans le dôme moderne.

Дом этот, новенький, пахнущий смолой и свежеструганым деревом, стоял на отшибе, у самого спуска к речке Смолянке. Сруб ставили всем миром, но основная тяжесть легла на плечи отцов. Гаврила Петрович, отец Матвея, был плотником от Бога. Руки у него были золотые: что топор, что рубанок слушались его, как скрипка смычка. Внутри он смастерил немудрёную, но крепкую мебель: широкую кровать на резных ножках, чтоб не скрипела, две лавки, два стола — один для кухни, большой, другой в горнице, поменьше, да этажерку для книг, если вдруг у молодых появятся. Особо он гордился дубовым шифоньером, который, по его словам, должен был пережить и внуков, и правнуков.

Семья Анны снарядила дочь приданым, которое копили годами. Ульяна Матвеевна, мать Анны, доставала из сундуков льняные простыни, расшитые петухами подушки, тяжёлые перины и самотканые покрывала с геометрическим узором, что соткала ещё её бабка. Особой гордостью был палас, купленный несколько лет назад в городе у одной мастерицы — на тёмно-вишнёвом поле красовались диковинные цветы, невиданные в здешних лесах. Занавески на окна, скатёрка на стол, расписная деревянная и глиняная посуда — всё было сложено в большие короба и перевезено в новый дом загодя.

Перед тем как уйти, оставив молодых одних, Ульяна Матвеевна обняла дочь, заглянула в глаза:

— Ничего, Аннушка, что пока пустовато. Мы с отцом, помню, первый год у свекрови жили, в тесноте, да не в обиде. А как свой дом отгрохали — один стол, одна лавка да солома в головах. Главное-то не в стенах, дочка. Главное — любовь да лад.

— Мам, да мне и не надо ничего, — Анна прижалась щекой к материнскому плечу. — Лишь бы Матвей всегда рядом был.

— Будет, будет, — улыбнулась мать, хотя что-то дрогнуло в её голосе, словно предчувствие. — Ступайте. Счастья вам.

Утром следующего дня молодые, выспавшиеся и счастливые, отправились к родителям Анны. День обещал быть знойным. Солнце палило нещадно, и Захар Ильич, почёсывая заросшую седой щетиной щёку, предложил:

— А не махнуть ли нам на речку, всей семьёй? Жара-то какая. Искупаемся, перекусим там, на бережку.

— Дело говоришь, Захар, — поддержал Гаврила Петрович, который как раз зашёл к свату обсудить что-то насчёт новой телеги.

Собрались быстро. Дарья Филипповна, мать Матвея, увязала узелок с пирогами, Ульяна Матвеевна — с варёной картошкой и яйцами. Уже выходили со двора, когда калитка с грохотом распахнулась и во двор влетел Пашка Косой.

Пашка был мужик нестарый, но скандальный. Прозвище своё получил после того, как на лесоповале ему отшибло бревном полчелюсти, и с тех пор он говорил с присвистом, а взгляд его и без того белесых глаз казался совсем диким. Был он бос, в одной грязной рубахе, разорванной на груди, и от него за версту разило перегаром.

— Захар! — заорал он, хрипя и припадая на правую ногу. — Захар, вставай! Война!

Захар Ильич, мужик серьёзный и не любивший пьяных выходок, поморщился:

— Пашка, охолони. Свадьба вчера была, а ты уж нажрался, как свинья. Иди проспись, потом зайдёшь, похмелю.

— Да какой там… — Пашка перекрестился на церковь, которая была видна с их двора, хоть и не работала. — Вот те крест, Захар! Истинный крест! Война началась! Немцы напали!

— Тьфу ты, — сплюнул Захар. — С пьяных глаз тебе не война, а черти мерещатся. Иди, кому говорю.

— Да ты сбегай к председателю! Там уполномоченный из района! Говорят, моби… моби… — Пашка запнулся, махнул рукой и, развернувшись, прихрамывая, побежал дальше по улице, видимо, сеять панику дальше.

Анна, прильнувшая к Матвею, почувствовала, как напряглась его рука.

— Пап, — тихо сказала она. — А может, сходим правда? Вдруг не врёт?

— Кого ты слушаешь? — отмахнулся было отец, но взгляд его стал тяжёлым.

— Сходим, Захар, — неожиданно твёрдо сказал Гаврила Петрович. — Сердце не на месте. Пойдём, разом ноги разомнём. А на речку и после успеем, она не убежит.

— Ну, пойдём, раз такое дело, — нехотя согласился Захар.

К председателю Калистрату Фомичу идти было недалеко — сельсовет находился в центре, в бывшем купеческом доме. Когда они подошли, на крыльце уже толпился народ. Люди перешёптывались, лица у всех были растерянные.

Захар протолкался вперёд и увидел председателя, который курил, нервно затягиваясь, а рядом с ним стоял незнакомый человек в военной форме, но без знаков различия.

— Калистрат, что за шум? — спросил Захар. — Пашка Косой тут мечется, орёт «война». Это правда?

— Правда, Захар Ильич, — глухо ответил председатель. — Немцы напали сегодня на рассвете. Товарищ из района, — он кивнул на военного, — только что объявил. Война, мужики.

— А радио что молчит? — выкрикнул кто-то из толпы.

— Дык, сломалось оно, ваше радио, — с досадой ответил председатель. — Вторую неделю чинить обещают, а воз и ныне там.

Военный поднял руку, призывая к тишине:

— Товарищи! Через час начнём мобилизацию. Всем военнообязанным явиться с документами. Готовьтесь.

Анна, стоявшая позади отца, почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Матвей стиснул её ладонь до боли. Дарья Филипповна всхлипнула и зажала рот платком, а Ульяна Матвеевна побледнела так, что на щеках выступили красные пятна.

— Когда? — спросил Гаврила Петрович, и голос его, обычно зычный, прозвучал глухо, как из бочки.

— Повестки придут, — коротко ответил военный. — Ждите.

Ждать пришлось недолго. Бумаги пришли через четыре дня.

…Проводы были страшными. Возле сельсовета выстроились мужики — кто с вещмешком, кто с тощим чемоданом. Кто-то был трезв, кто-то, наоборот, набрался для храбрости. Бабы выли в голос, дети, ничего не понимая, ревели, глядя на матерей. Мужчины держались сурово, целовали жён и матерей наскоро, обещая скоро вернуться с победой. Анна стояла как каменная. Она смотрела на Матвея и не могла насмотреться. Она вцепилась в его гимнастёрку так, что побелели костяшки.

— Аня, — шептал он, гладя её по голове. — Аня, родная, не плачь. Я вернусь. Я обязательно вернусь. Ты только жди.

— Матвей… Матвейка… — только и могла повторять она.

Он разжал её пальцы, сунул руку за пазуху и достал маленький свёрток, перевязанный бечёвкой. Развернул тряпицу — на ладони блеснули два серебряных кулона в виде крыльев. Необычной работы, тонкой, ажурной. Таких в деревне никто никогда не видел.

— Это ещё когда в город ездил, за месяц до свадьбы, заказал у одного старика-ювелира, — сказал он тихо. — Он сказал, это особый заказ. Два крыла одной птицы. Птица без одного крыла не летает.

Он надел один кулон Анне на тонкую серебряную цепочку. Второй, помедлив, повесил себе на простую пеньковую верёвочку.

— Мало ли, — усмехнулся он краешком губ. — Цепочка порваться может, а верёвка крепче будет, солдатская. Храни его. Это тебе память обо мне. А когда я вернусь, мы их соединим, и наша птица снова взлетит.

Она тогда улыбнулась сквозь слёзы его шутке про верёвку. Потом ударил колокол — набат устроили, повесив язык в старую рельсу, — и мужики, подхватив мешки, побрели к подводам. Анна смотрела вслед, и кулон на её груди был холодным, как льдинка.

Часть вторая. Четыре долгих года
Прошло полгода. Осень сменила лето, зима — осень. Анна жила, как во сне. Каждое утро она вставала затемно, топила печь, управлялась по хозяйству, помогала свекрови, Дарье Филипповне, и своей матери. Но мысли её были далеко, там, где гремели бои. Письма от Матвея приходили нечасто, но каждое было событием. Она перечитывала их десятки раз, целовала пожелтевшую бумагу, где карандаш вывел неровные строчки. Он писал, что жив, здоров, что бьёт фашистов, что скучает и очень ждёт того дня, когда возьмёт на руки своего ребёнка.

Да, Анна ждала ребёнка. Живот уже округлился, и будущий сын — она почему-то была уверена, что сын, — толкался по ночам, не давая спать. Эта новая жизнь внутри неё была единственным, что держало её на плаву в море отчаяния.

В этот вечер она сидела у окна, глядя на заметённую снегом улицу, и теребила кулон. За эти месяцы она заметила странную вещь: иногда металл становился тёплым, даже горячим, без всякой причины. Она списывала это на тепло своего тела.

— Анюта, ты чего не спишь? — Дарья Филипповна вошла в горницу, неся зажжённую лучину. — Полночь уже. Тебе беречься надо.

— Не спится, мама, — вздохнула Анна. — Матвей давно не пишет. Уж две недели как.

— На войне почта не как в мирное время, — мягко сказала свекровь, присаживаясь рядом. — Может, в боях, не до писем. Ты себя не накручивай. Вон, баба Нюра, что через три дома живёт, полгода от мужа весточки не было, а потом сразу три письма пришли.

— Баба Нюра… — задумчиво повторила Анна. — Мама, а вы верите в то, что она говорит? Ну, про гадания, про судьбу?

Дарья Филипповна насторожилась.

— А что? Ты к ней ходила? Анюта, ты смотри, народ нынче злой. Её знахаркой считают, ведуньей. Председатель наш, Калистрат Фомич, коммунист, он этих разговоров не любит. Скажут ещё, что ты с ведьмой знаешься.

— Я не ходила, — соврала Анна, опуская глаза. — Просто… интересно. Она же многим помогает. Травы там, заговоры.

— Травы — это одно, — вздохнула Дарья Филипповна. — А в остальном… Грешное это дело. Хотя, — она понизила голос, — когда моя мамка помирала, баба Нюра к ней приходила. Облегчила страдания. И соседке Варваре нагадала, что та в город уедет и счастье найдёт. Так и вышло, в прошлом годе письмо прислала. Но ты не вздумай. И без неё всё образуется.

Слова свекрови не успокоили, а только разожгли любопытство. Анна вспомнила, как мать вполголоса рассказывала, что баба Нюра предсказала ей, что детей будет всего один ребёнок, так и вышло. Рассказывала и о том, что Дарье Филипповне она напророчила троих сыновей, но двое умрут во младенчестве. Так и случилось — выжил только Матвей. В деревне говорили, что старуха знается с нечистой силой, но в трудную минуту шли именно к ней.

Неделю Анна боролась с собой, но когда тоска стала совсем невыносимой, а от Матвея по-прежнему не было писем, она решилась.

Поздним вечером, когда деревня утонула в морозной темноте, она накинула тулуп, сунула в узелок пару яиц, кусок сала и горсть сушёных грибов и, стараясь не скрипеть снегом, пошла на край села, где в низенькой, покосившейся избушке жила баба Нюра.

Окно её тускло светилось. Анна постучала. Долго не открывали. Наконец дверь приоткрылась, и в щель выглянуло сморщенное, как печёное яблоко, лицо. Глаза у бабы Нюры были удивительно молодыми, ясными и цепкими.

— Чего надо? — голос скрипел, как несмазанная телега.

— Баба Нюра, это я, Анна, Захара Ильича дочь, Матвея Гаврилова жена. Пустите ради бога.

Старуха помолчала, вглядываясь, потом отворила дверь шире.

— Проходи уж, коли пришла.

Внутри было жарко натоплено, пахло сухими травами, воском и ещё чем-то пряным, тяжёлым. Анна присела на лавку, положила узелок на стол.

— Я вам гостинца принесла.

— Вижу, не слепая, — старуха уселась напротив, уперев в Анну пронзительный взгляд. — Зачем пришла, знаю. Про мужа пытать будешь. Только ничего я тебе, девка, не скажу.

Анна вздрогнула.

— Почему?

— Не пришло время. Рано. Сама всё узнаешь. Или уже знаешь, да верить не хочешь.

— Ничего я не знаю! — с отчаянием воскликнула Анна. — Третья неделя писем нет! Жив ли?

— Жив, не жив… — задумчиво протянула баба Нюра. — Слово есть такое… меж жизнью и смертью. А ты слушай знак. Слушай, что тебе ворона крыло скажет.

— Какое крыло? — Анна машинально схватилась за кулон. — Это?

Баба Нюра глянула на кулон, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Про то тебе не мне сказывать. Иди, дочка. Иди. И помни: не верь бумаге, верь только тому, что в груди жжёт.

Анна вышла от старухи в совершенном смятении. Вместо ответов она получила новые загадки. Что за крыло? Что за жжение? Шла по заснеженной дороге, сердясь на себя и на эту полоумную старуху, и вдруг остановилась. Жжение. Кулон. Он ведь и правда иногда становится тёплым. И сегодня, когда баба Нюра сказала про жжение, он словно отозвался слабым теплом.

«Глупости, — одёрнула она себя. — Самовнушение».

Но где-то в глубине души закралось сомнение.

Весной пришла беда. Сначала получили похоронку на Захара Ильича, отца Анны. А через три дня — на Гаврилу Петровича. Писали, что погибли они в одном бою, прикрывая друг друга. Две матери, Дарья Филипповна и Ульяна Матвеевна, обнявшись, выли на всю деревню. Горе сломило их.

Анна, потрясённая известием, слегла. Горе и стресс сделали своё чёрное дело — через две недели, раньше срока, у неё начались роды. Рожала тяжело, но две бабки-повитухи и матери, забыв о своём горе, сумели принять ребёнка. Мальчика назвали Николаем — в честь деда, отца Матвея, которого тот потерял ещё в младенчестве, и в память о погибших отцах. Маленький Колька, розовый и крикливый, стал тем лучиком света, что соединил двух осиротевших женщин и помог им выстоять.

Анна поднялась на ноги, но сердце её разрывалось от нового страха. Если отцы погибли, что с Матвеем? Письма от него стали приходить реже, но они были. Он писал, что воюет под Ленинградом, что страшно, холодно, голодно, но он жив. Его письма были единственным, что давало ей силы.

Кулон она теперь носила не снимая. И заметила чёткую связь: в дни, когда приходили плохие вести или когда она особенно сильно волновалась за мужа, металл начинал жечь кожу. Как будто предупреждал.

Письма от Матвея перестали приходить в январе сорок четвёртого. Два месяца, три — молчание. Анна сходила с ума. Она писала в воинскую часть, запрашивала, но ответа не было. А в марте пришла похоронка.

«Ваш муж, рядовой Гаврилов Матвей Гаврилович, в бою за освобождение Ленинграда… проявив геройство и мужество… погиб… захоронен…».

Анна не помнила, как упала на пол. Помнила только дикую, обжигающую боль в груди, там, где висел кулон. Такого жжения не было никогда. Казалось, раскалённое железо прижали к коже. Она сорвала его, швырнула в угол. Потом, обессиленная, отползла к кровати и провалилась в черноту.

Неделю она пролежала пластом. Дарья Филипповна и Ульяна Матвеевна по очереди сидели с ней, поили отварами, кормили с ложки. Маленький Коля, ничего не понимая, тянул к ней ручонки. Анна смотрела на сына, и сердце разрывалось. Она была женой всего одну неделю. Всего одну неделю счастья — и три года надежды, которая теперь обратилась в пепел.

Она перечитывала его старые письма, пока бумага не истерлась на сгибах, целовала неровные буквы и ждала смерти. Жить не хотелось. Но маленький Колька, его сын, его продолжение, не давал ей уйти в эту черноту окончательно.

— Аннушка, вставай, — уговаривала Ульяна Матвеевна. — Нам жить надо. Внука поднимать. И Дарья теперь одна, ты для неё тоже дочка. Нельзя нам раскисать.

Постепенно жизнь брала своё. Анна поднялась, начала выходить на улицу, заниматься хозяйством. Но внутри неё поселилась пустота, которую ничем не заполнить.

Однажды, тёплым майским днём 1944 года, когда Анна сидела на завалинке и чистила картошку, глядя на пустую дорогу — она всегда на неё смотрела, надеясь на чудо, — у калитки остановилась телега. С неё слез молодой парень в военной форме, но без рукава, пустого, заколотого булавкой. Он был бледен, худ, но глаза смотрели твёрдо.

Он подошёл, козырнул.

— Здравствуйте. Вы Анна Гаврилова? Супруга Матвея Гаврилова?

Анна уронила картошку. Сердце бешено заколотилось.

— Да… — прошептала она.

— Меня зовут Леонид, Лёня. Воронцов Леонид. Я с вашим мужем вместе воевал, под Ленинградом. Можно войти?

Она впустила его в дом. Позвала матерей. Лёня рассказал всё. Он привёз медали Матвея — «За отвагу» и «За оборону Ленинграда». Рассказал о том последнем бое.

— Мы в засаде сидели, в полуразрушенном доме. Немцы накрыли нас миномётным огнём. Прямое попадание. Матвей… он успел оттолкнуть меня, заслонить собой. Меня осколком руку перебило, я в госпиталь попал, а когда вернулся, мне командир сказал… Сказал, что Матвея опознали по фотографии. У него в нагрудном кармане, у самого сердца, ваша фотокарточка была, свадебная. Вся залитая кровью, но лицо ваше видно. Так и опознали. Командир отдал мне его вещи, велел передать семье.

Анна слушала, и слёзы градом катились по щекам. Кулон на груди снова обжёг огнём, но она не обратила внимания.

— Леонид, — спросила она, когда смогла говорить. — А кулон? Серебряное крыло? У него на шее был кулон на верёвочке.

Лёня покачал головой.

— Нет, Анна. В вещах не было. Видно, потерял в бою, или… или снял кто, — он помрачнел. — Всякое бывает на войне. Люди с убитых сапоги снимают, а тут серебро… Могли стащить, на папиросы выменять. Простите.

Анна кивнула. Она достала из-за пазухи своё крыло.

— Такое?

Лёня взял кулон, повертел в пальцах.

— Такое. Он мне показывал. Говорил, вы — два крыла одной птицы. Вы не летайте поодиночке, шутил. Эх, Матвей, Матвей…

Он помолчал, потом поднял глаза.

— Анна, после войны я хочу съездить в Ленинград, на место его гибели. Может, братскую могилу найти. Поставим памятник. Поедете со мной?

— Поеду, — твёрдо сказала Анна. — И мать его возьму, Дарью Филипповну.

Лёня уехал. Жизнь потекла дальше. Дни складывались в недели, недели в месяцы. Весна 1945 года была особенно тёплой и ранней. Победу встретили со слезами на глазах. В Заречье гуляли широко, даже вдовы и матери погибших вышли на улицу. Пили за живых, и, не чокаясь, за мёртвых.

Когда в очередной раз подняли тост за павших и произнесли имя Матвея, Анна снова почувствовала жжение. Оно было таким сильным, что она пошатнулась. Отошла в сторону, расстегнула ворот — кулон горел огнём.

«Слушай, что жжёт», — вспомнились слова бабы Нюры.

Анна больше не сомневалась. Она оставила Колю на бабушек и, когда стемнело, снова пошла к ведунье. Старуха встретила её, как старого знакомого.

— Пришла? Я знала, что придёшь. Задавай вопрос.

— Баба Нюра, кулон жжёт каждый раз, когда о смерти Матвея говорят. И когда похоронка пришла — жёг. И сейчас жжёт. Что это значит? Он жив?

Старуха долго молчала, глядя на огонёк лучины.

— Не жив и не мёртв. Второе крыло ищи, дочка. Там ответ.

— Где искать? В Ленинграде?

— А где ж ещё? Где птица крыло обронила.

Анна вернулась домой с твёрдым решением. Она нашла Лёню — он жил в соседнем селе, куда его привезла телега после госпиталя, — и передала ему записку. Ответ пришёл быстро. Лёня писал, что готов ехать, как только сойдёт снег.

В конце мая они втроём — Анна, Дарья Филипповна и Лёня — отправились в Ленинград.

Братское кладбище, где был захоронен Матвей, поразило Анну своим масштабом. Ряды, ряды, бесконечные ряды холмиков. Дарья Филипповна нашла могилу сына по номеру, указанному в похоронке, и без сил опустилась на траву. Анна стояла рядом, комкая в руках платок, и вдруг замерла.

Могила была ухожена. Совсем не так, как могилы отцов, за которыми они ухаживали сами. Здесь не было сорняков, на холмике зеленела молодая травка, а у скромного деревянного обелиска со звёздочкой стояла жестяная банка с полевыми цветами — только что сорванными, ещё не увядшими. Кто-то приходил сюда совсем недавно.

— Смотри, — шепнула Анна Лёне.

Лёня нахмурился и пошёл искать сторожа. Нашли старика с метлой, который копался в куче опавшей листвы.

— Дед, — обратился к нему Лёня. — А кто за могилкой номер 714 ухаживает? Гаврилова Матвея?

— А, — старик прищурился. — Так мальчонка один. Беспризорник. Шныряет тут постоянно. Траву выдергает, цветочков каких ни то принесёт. Уж с месяц, поди, бегает.

— Мальчик? — переспросила Анна. — Какой мальчик?

— А кто ж его знает? Местный, видать. Родители, поди, в блокаду померли. Тут таких много. Живёт где-то в развалинах, недалече. Я его гонял сперва, думал, воровать будет, а он ничего, тихий. Только к этой могилке и ходит.

— Проводите нас к нему, дедушка, — попросила Анна. — Пожалуйста.

Старик проводил их до полуразрушенного доходного дома на соседней улице. Стены были в выбоинах от снарядов, окна заколочены фанерой, внутри зияла чернота. Сторож показал на провал в подвал.

— Там он. Внизу.

Лёня полез первым, за ним Анна, Дарья Филипповна осталась наверху, боясь спускаться в темноту. В подвале пахло сыростью, плесенью и гарью. Было темно, только вдалеке мерцал слабый огонёк свечи.

— Эй, есть кто? — окликнул Лёня.

Свет свечи метнулся, погас. Послышался шорох. Анна зажгла припасённую спичку. В углу, вжавшись в стену, сидел мальчишка, тощий, чумазый, в огромном, явно с чужого плеча, ватнике. Глаза его блестели в темноте, как у дикого зверька.

— Не бойся, не бойся, — мягко сказала Анна. — Мы не обидим. Это ты за могилой Матвея Гаврилова ухаживаешь?

Мальчик молчал, только смотрел исподлобья.

— Он был моим мужем, — Анна шагнула ближе. — А это, — она кивнула на Лёню, — его друг, Лёня. Они вместе воевали.

Мальчик перевёл взгляд на Лёню, и вдруг его лицо изменилось.

— Дядя Лёня? — пискнул он. — Дядя Лёня, это вы?

Лёня всмотрелся в чумазое лицо и ахнул:

— Стёпка?! Стёпка, ты?! Живой?!

Мальчик вскочил и бросился к Лёне, обхватил его за пояс. Лёня, неловко действуя одной рукой, прижал его к себе.

— Господи, Стёпка… А я думал, ты… ты же с нами тогда был, когда… когда Матвей… Я думал, ты тоже…

— Я убежал, — захлёбываясь слезами, заговорил мальчик. — Когда стрелять начали, я в подвал спрятался. А потом… потом немцы пришли, я через развалины ушёл. Думал, вы все погибли. Дядя Матвей… он меня всегда с собой брал. Я сыном полка был. А вы… вы живой, дядя Лёня!

— Живой, Стёпка, живой, — Лёня гладил его по вихрастой голове.

Анна стояла, не в силах вымолвить ни слова. Потом опустилась на корточки рядом с мальчиком.

— Как тебя зовут?

— Степан. Степан Егорьев, — шмыгнул носом мальчик.

— А меня Анной, Стёпа. Расскажи про Матвея. Про дядю Матвея.

Мальчик утёр нос рукавом и начал рассказывать. Говорил сбивчиво, торопливо, боясь, что его перебьют. Рассказал, как прибился к солдатам, как Матвей пожалел его, подкармливал, учил читать и писать. Как они подружились. Как Матвей называл его «мой боевой товарищ». И как за несколько дней до того боя Матвей снял с шеи кулон.

— Он сказал, Стёпка, ты парень надёжный, — мальчик снова всхлипнул. — Сказал, что, если со мной что случится, ты его сохрани. И если когда-нибудь встретишь женщину с таким же, отдашь ей и скажешь, что я слово сдержал, что забрал бы его к нам, да не вышло. Чтобы она знала. Вот.

Степан дрожащими руками расстегнул ворот драной рубахи и достал верёвочку. На верёвочке висел точно такой же кулон, крыло. Второе крыло той самой птицы.

Анна протянула руку. Мальчик недоверчиво посмотрел на неё, потом снял верёвку и отдал кулон. Анна достала свой. Два крыла, серебряные, ажурные, лежали на её ладони. И в этот момент Анна почувствовала, как они нагреваются. Не жгут, а именно нагреваются, словно от живого тепла.

— Стёпа, — голос Анны дрогнул. — Хочешь поехать с нами?

— Куда? — испуганно спросил мальчик.

— Домой. В деревню. У нас там хорошо. Лес, речка. У меня сын маленький, Коля. Будешь ему старшим братом. И бабушки у нас есть. Две. Они пироги пекут.

— А дядя Лёня? — Степан посмотрел на него.

— Дядя Лёня будет к нам в гости приезжать, — улыбнулась Анна сквозь слёзы. — Он тоже недалеко живёт.

Степан долго молчал, потом кивнул:

— Поеду. Только… а за могилкой дяди Матвея кто смотреть будет?

— Мы будем, — твёрдо сказала Анна. — Мы теперь всегда будем за ней смотреть. Вместе.

Они забрали Степана. Всю дорогу в поезде мальчик сидел притихший, вцепившись в локоть Анны, боясь, что это сон. Дарья Филипповна, узнав, что Степан был последним, кто видел её сына живым и говорил с ним, всплакнула, но потом прижала мальчика к себе и назвала внуком.

Когда приехали в Заречье, Анна вела Степана за руку к своему дому. Калитка была открыта, во дворе Ульяна Матвеевна возилась с маленьким Колей, который сидел в песочнице.

— Мама, — крикнула Анна, — я не одна!

Ульяна Матвеевна обернулась, и вдруг лицо её вытянулось, а глаза округлились. Она смотрела не на Степана, а куда-то за спину дочери.

— А… а это кто? — выдохнула она.

Анна обернулась и замерла.

У калитки, опираясь на палку, стоял человек. Худой, осунувшийся, с глубоким шрамом через всю щёку, в старой, выцветшей гимнастёрке. Но глаза… эти глаза она узнала бы из тысячи.

— Матвей… — прошептала Анна.

Сзади ахнула Дарья Филипповна и стала оседать на землю. Лёня подхватил её.

— Матвей?! — заорал Лёня. — Твою ж… Ты как?! Мы же на могиле твоей были!

Анна не слышала. Она сделала шаг, второй, а потом побежала. Матвей раскрыл объятия, и она влетела в них, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Живой… живой… — твердила она, целуя его колючую щёку, его шрам, его глаза.

— Живой, Аня, живой, — хрипло шептал он в ответ. — Прости, что не писал. Долго добирался. Думал, уже и не найду вас.

Степан, сначала оторопевший, вдруг подскочил к Матвею и вцепился в него с другой стороны.

— Дядя Матвей! Дядя Матвей! А я ваш кулон сохранил! Вот он! Я Ане отдал! Она меня с собой взяла!

Матвей, баюкая одной рукой жену, другой прижал к себе пацана и расхохотался. Смех был счастливый, но в нём слышались и слёзы.

— Молодец, Стёпка! Молодец! Знал я, что на тебя положиться можно!

Вечером собрались все. Ульяна Матвеевна накрыла стол, Дарья Филипповна, пришедшая в себя от радости, пекла пироги. Лёня сидел тут же, не веря своим глазам. Матвей рассказывал.

— Меня тогда контузило сильно, лицо осколками посекло. Очнулся уже в госпитале, в другом городе, без документов. Гимнастёрка моя сгорела, медальон со сгоревшей фотографией нашли у убитого — решили, что я. А я лежал без памяти, имени своего не помнил, говорил, что Иван. Так и записали. Только через полгода память потихоньку возвращаться стала. Вспомнил всё: и тебя, Аня, и Кольку, которого ещё не видел, и Стёпку. Стал разыскивать вас, писал, но ответа не было. А когда в госпитале встретил одного нашего, из полка, он мне и рассказал, что меня похоронили, и что в Ленинград к моей могиле жена ездила, мальчика оттуда привезла. Я как услышал про мальчика, сразу понял — Стёпка. И крыло наше понял. Птица два крыла искала. Нашла.

— А как ты нас нашёл? — спросила Анна.

— Долго искал. Сначала в Ленинград поехал, на могилу свою. Сторож рассказал про вас, что вы с мальчиком были. Описал вас. Потом в военкомате, по бумагам, нашёл ваш адрес, Анна. Три дня ехал. Боялся, что не застану, что уехали куда, или… или что ты замуж вышла, — он виновато улыбнулся.

— Дурак ты, Матвей, — всхлипнула Анна. — Как я замуж выйду, если я только твоя?

Ночью, когда все улеглись, когда Степану постелили на лавке рядом с маленьким Колей, а Лёня ушёл ночевать к соседям, Анна и Матвей сидели на крыльце. Луна заливала сад серебряным светом. Анна взяла его руку и приложила к своей груди, туда, где под рубашкой висело крыло. Матвей другой рукой достал своё, второе крыло. Они соединили их. Кулоны мягко засветились в лунном свете, тёплые, живые.

— Наша птица снова может лететь, — прошептал Матвей.

— Она никогда и не падала, — ответила Анна. — У неё были мы. И Стёпка. И Коля. И наши мамы. У неё была надежда. Она просто ждала, когда мы найдём друг друга.

Il y a beaucoup de choses à faire dans votre entreprise. Baba Nura, qui est à l’origine de la lune, a pensé à lui et à son rêve :

— Ну вот и слава тебе, Господи. Срослось крыло. Полетела птица дальше.

Épilologie. Через десять лет
В Заречье гремела свадьба. L’épouse de Stephan Egoreva, qui nous a aidé à parler de Matvey et d’Anne Gabriel. Nevesta, Nastja, était en colère contre elle. L’armoniste Lenьka Krivoj, chaude et elle, a dit qu’elle était là pour lui.

Il y a deux semaines dans mon appartement. Mais, au cours de leur voyage en Russie, nous sommes tous aussi crépus qu’ils ne l’étaient à l’époque, ce qui leur permettait de ne pas avoir de problèmes avec eux. влюблёнными глазами. Il s’agit d’un garçon, d’une petite fille classique et d’une petite fille, qu’Anna a adoré pour son anniversaire après Matvey.

Les paroles de Dary Filippovna et d’Ulyana Matveevna ont eu des relations sexuelles avec des garçons, des filles âgées et des filles mignonnes. умиления. Lёня Воронцов, avec женой и тремя ребятишками, приехал на телеге, доверху груженной подарками.

— Goriko ! — закричал кто-то.

Stepan et Nasta se sont rendus compte qu’Anna avait choisi de prendre son bras le plus brillant. Cela s’est produit sur Matveya. Тот улыбнулся.

— Крылья, — шепнул он. — Из тех двух кулонов. J’ai découvert une entreprise en bonne et due forme. Faites en sorte que votre serveur soit pour Nasti et Chat, et pour vos soutiens-gorge, pour Stephan et pour vous. Et un petit petit s’est rendu compte que c’était un gâteau pour Coli. Eh bien, vous devez vous rendre à vos amis pour avoir plusieurs cristaux. Ce que vous n’êtes vraiment pas en mesure de faire.

Elle s’est retrouvée avec vous — le secrétaire d’État se trouvant à l’avant-garde dans la vidéo de deux personnes. Потом на руку мужа — такой же. Je pense que c’est vrai, je l’ai fait. Il s’agit d’un endroit où tout le monde est en colère, ce qui n’est pas le cas.

Она просто взяла Матвея за руку и сжала её. J’en ai parlé.

Гармонь заливалась. Il est vrai que, avec votre chat, ils vous ont dit et vous ont dit, dans mon esprit, qu’il n’y avait pas beaucoup de détails ni de plaques. Oui, c’est ce qu’on a dit.